Аллергия на «Магические Грибы»

— Да брось ты, этого не может быть! Это какая‑то путаница!

— Ох, Александр, эта путаница называется «защита местного рынка рабочей силы», «защита бюджета от хитрецов, пытающихся его «подоить»». Беги отсюда, Александр, сам беги, пока Падди не выкинул тебя с работы.

Боже! Только бы не заболеть, и не свалиться совсем. Я боюсь подумать, что может случиться, если я не смогу зарабатывать деньги и отправлять их домой. Что может случиться, если в местной больнице вычистят мои карманы, так что я ещё останусь должен?

Какое счастье, что у меня здоровые зубы. Падди, случайно, меня не по зубам выбирал, как выбирали себе рабов американские рабовладельцы? Какое счастье, что у меня только 32 зуба, а не двадцать пять тысяч, как у улитки, каково их все лечить? Внутри меня горит огонь. Горит моя язва. Горит моя душа. Я сжигаю сам себя, и нет такой силы во мне, чтобы справится с этим пожаром.

— Александр, послушай мой совет, езжай в Канаду, — не успокаивается Шинейд. — Ты пойми, что Ирландия в течение двух столетий рождала эмигрантов, и потому тут ничего не приспособлено, для того, чтобы иммигрантов принимать. В Канаде, ты будешь равный среди равных, так как это страна эмигрантов. Пополнение населения за счёт притока иммигрантов, это национальная политика той страны. Политика Ирландии, как раз, наоборот. Иммигранты не нужны Ирландии.

— Ну, подожди, нам дали разрешения на работу. То есть, нас пригласили сюда и гарантировали нашу занятость, — не соглашаюсь я с Шинейд.

— Это было временно. И вообще, вас русских не любят. Причём не любят во всём мире! Вот, китайцев, если самих не любят, то, по крайней мере, их терпят, они же в каждом городке снабжают людей своей едой. Нас ирландцев, тоже, в принципе, везде любят, потому что нас много в каждом государстве. Только взгляни, с каким размахом отмечается день Святого Патрика в других странах мира, особенно в Америке.

— Но почему нас русских не любят, с чего ты взяла? — совершенно запутан я.

— А очень просто, Александр, очень просто. Я люблю историю, читаю много исторических книг. И из большинства книг видно, что во второй мировой войне победили американцы, а про русских умалчивают. Мои родственники в Америке, вообще считают, что в той войне русские воевали на стороне Гитлеровской Германии. В любой книжке ты увидишь первых американцев на Луне, но нигде не сказано про вашего Гагарина и других первооткрывателей космоса. Теперь, видишь, как вас не любят? Короче, езжай в Канаду, иначе ты всегда будешь здесь чужим. Ты здесь всегда будешь человеком второго сорта.

— Зачем ты говоришь мне это, Шинейд? Когда‑нибудь я уеду домой и забуду всё это, как страшный сон.

— Я знаю, что говорю, Александр, если ты прожил пять лет, то проживёшь ещё пять. Если прожил десять, то незаметно проживёшь ещё десять. У меня у самой брат в Америке, сестра в Англии, и ещё пара кузенов в Австралии и в Новой Зеландии. Все уехали на пару лет, а не возвращаются уже в течение пятнадцати лет! Я знаю жизнь, Александр. Ты попросишь жильё в районной администрации, и тебе откажут, потому что у тебя есть право только на работу в этой стране. Ты захочешь пойти учиться, и тебе предложат платить пятнадцать тысяч в год, потому что ты не являешься гражданином Евросоюза. Пятнадцать тысяч евро в год, у тебя есть такие деньги? Ты попросишь в банке кредитную карточку, и тебе откажут, потому что ты перелётная птица. Послушай меня, езжай в Канаду…

— Ну что ты заладила, Канада, Канада. Хорошо, пускай там лучше, но ностальгия моя не закончится, а только усугубится!

— Что это такое ностальгия?

— Тоска по родине.

— А–а-а, хоумсикнесс? Понятно.

— Вот–вот, именно, болен тоской по дому, как это пугающе правильно звучит по–английски, хоумсикнесс. Грубо говоря, я болен. Точно, ностальгия, это болезнь.

— Ты её не вылечишь, Александр. Потому что это твоя болезнь не тоска по дому, а тоска по твоей молодости, которую, вот уж точно, никогда не вернёшь.

— Нет, нет, Шинейд, я скучаю по родному дому!

— Александр, по какому дому? Ты сам запутался, у тебя нет своего дома в России! Ты забыл это? Тебе некуда возвращаться! Тебе нужна перемена места, езжай в Канаду, Александр!

— Как‑то неуверенно звучат твои слова, — обращаюсь я к Шинейд, которая подбирает слова, видимо, отсеивая что‑то ненужное, — ты что‑то недоговариваешь, Шинейд!

— Да, Александр, да ты прав, я думаю вот о чём, я думаю, что ностальгия она как аллергия. Ты не вылечишь её лекарствами, как можно вылечить грипп или мигрень. Когда есть аллерген, то есть и аллергия, нет аллергена, нет и аллергии. Если ты уедешь в другую страну, аллергия на заграницу не исчезнет, тебе нужно возвращаться домой, Александр.

— Ты уверена, что это поможет?

— Это не просто поможет, эта гарантия того, что ты будешь здоров! Представь себе, что сюда приедут твои дети, потом ты состаришься, и, умирая, ты будешь завещать детям, чтобы они похоронили тебя в земле предков, там, где лежат твои родители. Поверь мне, это будет так. В конечном итоге, ты вернёшься на родину, но поедешь туда в цинковом гробу. То же самое ожидает твоих детей. Ты обрекаешь свою семью на самообман.

— Но ты знаешь, Шинейд, как там всё необустроено, а тут всё‑таки цивилизация…

— А что ты сделал для того, чтобы, там, на родине, сделать что‑то для этого обустройства? Ты опустил руки и сбежал на заработки. Если ты такой талантливый, почему ты не совершил благородный поступок на своём месте?

— Не знаю, может, у меня не было денег, для того, чтобы сделать что- то доброе…

— Нет денег для того, чтобы делать добрые дела, ты считаешь это объяснение достаточным? В нашем округе баллотировался один молодой человек из России, он выступал от партии зелёных, он видимо хотел научить нас как жить. Чему он может нас научить? Неудивительно, что он не получил кресла. Я думаю, что все избиратели полагают так: если ты такой талантливый, то почему ты не стал депутатом у себя дома в России? Стань депутатом там, поменяй всё к лучшему, а там, мы поглядим, может ты нам и понравишься.

— Что же мне ехать домой и там стать депутатом?

— Именно! Сделай так, чтобы всем стало хорошо на родине, если ты знаешь, что тоска по дому так мучительна, отдай жизнь на построение нового мира, а не на рабство за границей! Езжай домой, Александр!

Здравствуй, мой милый, Александр!

Приятно получить от тебя письмо и открыточку. Спасибо тебе огромное!

Уже три дня хожу как чумная — вечно невысыпаюсь.

В городе так красиво сейчас! На деревьях зеленые листочки, как будто их намазали маслом, так они блестящи и ярки, цветут тюльпаны, нарциссы. Расцвела сирень, черемуха, вишня. Начинают цвести яблони. Погода до вчерашнего дня была чудесная. Только вчера подул с севера свежий ветер и принес нам холод. Черёмуха цветет, одним словом, верный признак смены погоды.

Сижу на работе и мёрзну, да и дома стало очень прохладно. Спали все в пижамах, прижавшись тесно, как горошинки в стручке, друг к другу. В такие моменты мне так не хватает твоего тепла. Вышла, как‑то утром, на балкон и заплакала, вспомнив, как ты вытаскивал меня упирающуюся в одеяле на балкон и мы с тобой пили кофе. Утёрла слезы и пошла будить деток. «С добрым утром доченьки!» — «С добьим утьом мамочка!»

В праздники смотрела все фильмы, которые начинались после одиннадцати вечера, и заканчивались они не раньше половины второго часа ночи. А фильмы были такие замечательные, русских режиссёров. Один из них «Свадьба» Павла Лунгина, помнишь, о нём говорили много, он ещё был представлен на Каннском фестивале? В основе сюжета очень простая история: жить не на что, а жениться хочется, ну прямо как у нас с тобой.

История этого фильма настолько наивная, что через неё проступает парадоксальность и абсурдность нашей жизни, в нём и счастье и трагедия. Знаешь, милый, способность ощущать несчастье — это шаг к ощущению себя, а затем к формированию личности, это один из этапов самосознания. Мы с тобой, наверное, как раз и стоим на пути формирования наших личностей. Я боюсь, что фильм может быть понят только русскими зрителями. Надеюсь, мы обязательно посмотрим с тобой этот фильм, когда ты приедешь навестить нас.

На 1–е мая мы ездили к маме на дачу. Я замариновала шашлыки, по–моему, получилось очень здорово, только может быть слегка островато. Настя и Саша пищали: «Горько, горько!» имели в виду остро. А Лена только нахваливала, ела. Ходили по саду раздетыми, загорали, правда, был ветер. Конечно же, детки на следующий день закашляли. В два голоса кашляют. Опять я их лечу. Кошмар какой‑то.

Этот год вообще какой‑то дурацкий. Все болеем беспрестанно.

Приезжай к нам, наш ласковый, вылечи нас своей любовью!

21

Я собрался с духом и сказал своему хозяину Падди, то, что мы получаем смехотворно нищенские деньги, что это незаконно платить нам за килограммы, и то, что существует закон согласно которому, он должен нам платить согласно отработанному времени.

— Работай быстрее, Александр, быстрее. Всё в твоих руках. Плевать на закон, закон это бумага. Закон меня не интересует, Александр, здесь на ферме я законодатель. Я тут устанавливаю законы Александр, ясно? Так что быстрее, и ещё раз быстрее! Вдохнул — выдохнул и вперёд!!!

Я самый быстрый сборщик грибов на этой ферме. Я чемпион, хотя никто не фиксировал поставленных мною рекордов. В оптимальном соотношении скорость и качество, равных мне нету. Я не горжусь этим, вовсе нет. Просто мне интересно, сколько же получают наши ирландские леди. Они, местные жительницы, защищены законом и поддерживаются профсоюзом. Неужели они будут работать за такие же центы?

В час я собираю три коробки с грибами каждая весом в четыре фунта. Эти грибы называются пуговки из‑за маленького размера и аккуратной формы. За одну коробку Падди платит 82 цента. Это 2.46 евро в час. До прихода евро, в фунтах это было ещё меньше…

Да, это правда, что на родине я зарабатывал эти деньги за два дня работы… но где справедливость? Я никогда не поверю, что наши леди получают меньше меня — ведь работают‑то они медленнее…

Я каждый день порываюсь высказать ему всё, что я о нём думаю, но каждый раз он охлаждает мой пыл своей бронебойной логикой:

— Падди, так больше не может продолжаться, с такой оплатой я не могу накопить даже скромной суммы, — жалуюсь я.

— Да что ты говоришь! А знаешь ли ты, Александр, что вы обошлись мне очень дорого. Я за каждого из вас заплатил Брайену по тысяче фунтов наличными, плюс по семьсот фунтов госпошлина за ваши рабочие разрешения. Твой дружок кинул меня, и кто теперь компенсирует мои расходы, а?

— Это цинично, Падди, твои расходы, это твои расходы, — голосом полным тоски отвечаю ему.

— Я твой добрый друг, Алекс. Я тебе предоставляю выбор.

— Когда Брайен встречался с нами в Москве, он обещал оплату по закону, и это было смыслом поиска работы за границей. О каком выборе ты говоришь, если на ферме закона не существует?

— Забудь о Брайене. В России ты зарабатывал один доллар в день и точка. А тут у тебя есть выбор: работаешь медленно — получаешь мало, работаешь быстрее — получаешь много! Поторапливайся!

Падди стоит рядом, достаёт из кармана пачку сигарет. С удовольствием затягивается. Пачка стоит… Боже, она стоит три часа моей работы. Пачка стоит тысячу циклов «Спина гнется. Вниз — вверх. Вниз — вверх. Вниз — вверх. Вниз сорвал четыре грибочка. Вверх уложил их в коробочку». Тысяча движений за пачку сигарет. Тысяча движений за возможность травить себя.

Это издевательство. Конечно, нет! Он не имеет этого в виду. Он просто курит собственные сигареты, купленные за собственные деньги.

Люди! Скажите мне, почему тогда, когда я стою в магазине я отказываю себе купить шоколадку? Шоколадку, которая стоит всего… триста циклов «Спина гнется. Вниз — вверх. Вниз — вверх. Вниз — вверх. Вниз сорвал четыре грибочка. Вверх уложил их в коробочку». Целых триста движений за одну единственную шоколадку. Целых триста движений за возможность в течение трёх минут порадовать себя.

Ура! Я купил себе батончик «Сникерс»! Я принёс его к себе в вагончик. Развернул обёртку. Сижу, смотрю. Вдыхаю аромат. Невероятно, «Сникерс» благоухает восхитительным ароматом. Кто‑нибудь обращал своё внимание на это?

Я разрезал «Сникерс» на двадцать тоненьких ломтиков. Острым ножом.

Двадцать поперечных срезов батончика «Сникерс».

На каждом из них кольца жареных орехов.

Я ем каждый день по пять ломтиков. После обеда.

Покушал свой суп. Потом закрыл глаза и одновременно положил в рот ломтик «Сникерса». Катаю его во рту слева направо. Когда он, наконец, тает, я его медленно пережёвываю. Бог всемогущий, как я счастлив!

Когда проходит послевкусие, я кладу в рот второй ломтик, и также растягиваю удовольствие.

Четыре дня я ощущал себя состоятельным человеком.

Четыре дня настоящего счастья.

Как мало мне надо.

Интересно, тот человек, который, закидывает «Сникерс» в свой желудок, обыденным привычным движением, как полено в печку, что для него четыре дня счастья?

— Чем ты недоволен, Александр, ты зарабатываешь больше, чем в России, не так ли? Работай быстрее и заработаешь больше. Это капитализм, дружок! Езжай домой, если ты чем‑то недоволен!

Кто нас защитит?

— Чем ты недоволен, Александр? Я купил вам вагончик. Я тебе дал работу. Сиди и работай. Будь доволен. А если вздумаешь кого‑то звать на помощь, я отвезу тебя в Белфаст, отведу в полицию, и тебя депортируют в 24 часа, как нарушителя границы Объединённого Королевства и до свидания деньги, до свидания мечты!

Кто нас защитит?

Сволочь!

Паскуда! Я убью его!

Да, это был мой выбор! Одними молитвами я не смогу накормить своих детей. Я сознательно выбираю это унизительное рабство и это мой крест. Я несу его на свою Голгофу, и очевидно, моя Голгофа уже предопределена для меня в участке полиции Белфаста. Я несу свой крест, а Падди несёт молоток и гвозди.

Я часто задумываюсь, почему мы носим на груди такой печальный знак — крест с распятым Христом? Ведь, совсем не радостно видеть на своей, или чей‑то ещё груди образ умирающего в невыносимых муках человека. Почему бы не поменять его на что‑то более позитивное, миролюбивое? Понял я, что делать этого нельзя, так как это напоминание нам о том, ценой каких страданий собственного сына заплатил Бог за то, чтобы мы с вами имели сегодня веру в добро, веру в надежду, веру в силу любви.

Я закрываюсь в туалете. В туалете маленькое окошко. Это маленькое замкнутое пространство. Тут я могу побыть сам с собой. Тут я могу побыть самим собой. Никто не может мне помешать смотреть вдаль. Я смотрю туда, где за линией горизонта, далеко — далеко, моя мама, жена и дети. Никто не помешает мне потосковать в туалете. Что же это делается, люди добрые? Неужели только из туалета я могу попытаться увидеть своих любимых? Да, только отсюда, иначе Падди увидит минуту моей слабости и снова: «Работать, Александр, Работать!»

— Как мне тяжело, Шинейд, — обращаюсь я в пустоту, но я знаю, что она — моя подруга слышит меня. Мы работаем так быстро, что не успеваем посмотреть в глаза друг друга, — Как мне хочется, чтобы моя жена была тут, со мной, мне было бы гораздо легче. Знаешь, Шинейд, мне даже никого секса не нужно. Вот просто сидел бы и смотрел на неё, и всё, больше ничего не надо.

— Так ли, Александр, а ты не лукавишь? Все мужчины одинаковы, и на уме у вас у всех одно и одно и то же!

— Ну, хорошо, Шинейд, я должен признать, что порой кажется, что яйца, словно кто‑то выкручивает. Ощущения, как будто тебе зажали твоё хозяйство в тиски и сжимают и тянут. При этом боль такая, что хочется свернуться клубком, как улитка.

— Александр, это уже грязные мужские разговоры, — корит меня Шинейд.

— Шинейд, ты первая начала! И к тому же, это просто физиология, грубо говоря, мы все животные и ведём себя соответственно.

— Александр, вот это уж совсем неприятный разговор, это даже Богохульство, вот, что это!

— Я не против Божественного начала, мне просто хочется языком почесать, смеюсь я, вот скажи мне, бывает ли у тебя такое, ты открываешь йогурт, и хочется лизнуть крышечку?

— Ну, допустим, бывает, ну и что из этого? — не чувствует подвоха Шинейд.

— Сейчас объясню, скажи ещё, пожалуйста, Шинейд, есть ли у тебя собака или кошка? — продолжаю мучить её я.

— Да, две собаки и три кошки, ну и что из этого?

— А вот, что, ты понаблюдай за ними, и обрати внимание на то, чем они заняты, когда им нечего делать. Понаблюдаешь за ними и поймёшь, почему тебе хочется лизнуть крышечку йогурта.

— Александр, ты дурак и развратник! — хохочет Шинейд.

— Нет, Шинейд, я не дурак, я просто слишком глубоко внедрялся в изучение физиологии!

— А если, серьёзно, по–взрослому, Александр, ну ты же можешь сам себя удовлетворить, не так ли? — с сочувствием обращается ко мне Шинейд.

— Ох, Шинейд, вот то, что ты говоришь, вот это уже по–настоящему разврат.

— Ну почему же, Александр, вот это как раз и есть физиология, — подхватывает мою весёлую ноту Шинейд.

— Видишь ли, это совсем не равнозначная замена. И что самое главное, Шинейд, чувствуешь себя после этого таким опустошённым, как выпотрошенная курица. Ты думаешь, что это удовлетворение? Нет! Это провокация собственному сознанию. После такого самообмана, приходят угрызения совести, и не потому, что это плохо, как объясняют подросткам. А потому, что это унизительно, эстетически неприятно и с моральной стороны, просто похабно.

22

Борис, это человек торнадо. Во всей его фигуре и в походке чувствуется уверенность человека способного подкинуть автомобиль. Его взгляд пришпиливает тебя, как иголка бабочку к листу картона. Приятно находится рядом с Борей и знать, что он твой друг. Возле него ощущаешь себя в безопасности и веришь, что ему всё по плечу, перед ним открываются любые двери, и, наверное, все вокруг хотят ему услужить.

— Угадай Саш, — спрашивает меня Боря, — Почему я приехал в Ирландию?

— Ну и почему? — интересуюсь я.

— А вот почему, знаешь ли, родом я из Сибири, но последние десять лет я жил в Риге, в Латвии. Когда я потерял последнюю работу, и искал новое место, то куда бы я не пытался устроиться, везде я встречал объявление «Негров на работу не принимаем!»

— Ну, и с какой стороны ты негр? Ты что, как Майкл Джексон, в хлорке отбеливался?

— Почти. Дело в том, что у нас, в Латвии всё население разделилось на местное население и на пришельцев. Паспорта выдают латышам, а нам — инопланетянам, выдают удостоверение не гражданина.

— Удостоверение кого? — недоумеваю я.

— Не гражданина страны! Эта нелепая формулировка сокращается до аббревиатуры «Негр». Вот они и пишут объявления: «Негров на работу не принимаем!»

— Одуреть можно!

— Вот именно. У нас вообще нет паспортов. Неважно, что ты прожил там двадцать лет, они решили, что если ты русский, значит, ты гражданином не можешь являться, это тебе такой ультиматум — выметайся из страны!

— Невероятно, ведь при СССР была дружба народов, так это называлось.

— Какая, на хрен, там дружба! Ты знаешь, что там сейчас происходит? Латвия, это оплот неонацизма, это гнездо европейского фашизма! Это национальное безумие, Александр. Представь себе, что латыши одевают форму немецких солдат времён Второй Мировой Войны с нацистской свастикой, и маршируют по улицам совершенно беспрепятственно! Те люди, кто сражался на стороне Гитлера, в Латвии являются национальными героями, они получают правительственные награды.

— Я знаю, что в Германии проявления нацизма караются немалыми штрафами, или даже тюремными сроками. По крайней мере, об этом говорят по телеку.

— Очень может быть, но Германия и весь Евросоюз закрывают глаза, глядя на Латвию. Они знают, что в Риге нацизм процветает и поддерживается на государственном уровне. Представляешь, в неофашистских парадах участвуют представители правительства и министерства обороны Латвии, известные парламентарии. Практически это получается так: проснулся, умылся, сходил в церковь помолился богу, вернулся домой, надел форму фашиста и пошёл маршировать по улицам, выкрикивая: «Смерть евреям, русские вон из Латвии!» При этом, полиция защищает шествия фашистов, физически расправляясь с антифашистами. В Европе всё об этом знают, но приняли Латвию в Евросоюз и прощают им этот грех.

— Ну почему, как такое может быть, почему им это прощают?

— Очень просто, всем миром рулит Америка. Латвия является членом НАТО. Если Америка и НАТО разместят свои ракеты в Латвии, то, они смогут долететь до Москвы за пять минут. Латвия, это американский плацдарм для нападения на Москву.