Давай попробуем просто жить

Мне иногда кажется, что я в тысячу раз старше Рона. Он как ребёнок, который согласен видеть мир только таким, каким ему хочется. И обижается на этот мир и его обитателей всякий раз, когда они не оправдывают его ожиданий.

Если бы он был хоть немного сообразительнее, он бы понял, что самое лучшее сейчас - это тихо уйти. Джинни, например, так и сделала.

Но нет, он пытается отодвинуть мой стакан. На это я перехватываю его кисть и заламываю за спину. Что, так трудно не лезть ко мне?!

А потом… Потом перед глазами мелькают какие-то пятна и чья-то рука берёт меня за плечи, и она почему-то смутно знакома. Я замираю. Вглядываюсь перед собой. Натыкаюсь на сведённые брови и чёрные, во всю радужку, зрачки.

- Идёмте, Поттер, - спокойно так, уверенно.

- Куда?

Снейп не отвечает, а просто уводит меня из зала. И я не понимаю, почему я не сопротивляюсь.

За дверью я пару раз пытаюсь вывернуться, но не слишком усердствую, так, скорее для приличия. Он держит меня крепко, одна рука на плече, другая вокруг талии. Потом он наклоняется ко мне и усмехается прямо в волосы: - Всё-таки Вы напились, Поттер. «Усмехающийся Снейп!»

И с этой мыслью я наконец-то отрубаюсь.

* * *

Я втаскиваю этого латентного алкоголика в своё обиталище. Не тащить же его было, в самом деле, несколько этажей в башню, на себе. Я ещё жить хочу, и желательно не согнутым в три погибели. Сваливаю его на постель, у меня нет гостевых спален (а если бы и были, не уверен, что у меня сейчас гости), не на пол же его класть… Хотя… Я отгоняю заманчивую мысль и утираю капли пота со лба. Тяжёлый же всё-таки.

Кое-как стаскиваю с Поттера ботинки, мантию, рубаху, снимаю очки. Пару секунд размышляю, и брюки всё-таки решаю не трогать. Набрасываю сверху плед, отхожу на два шага в сторону и любуюсь делом своих рук: на моей кровати, уткнувшись лицом в подушку, спит мертвецки пьяная персональная головная боль профессора зелий.

Кривлюсь от переизбытка альтруизма. Затем иду к посудному шкафу - мне просто необходимо выпить.

Виски из моих личных запасов против тех, что подают в Хогвартсе - небо и земля. Я делаю глоток, медленно и с удовольствием пропускаю дорожкой в горло и усаживаюсь перед огнём.

Спать не хочется совершенно, да и негде теперь.

В камине пляшут языки пламени, и точно такой же формы, только увеличенные, мерцают их тени на стене. Это завораживает и позволяет мыслям не толпиться в голове и не требовать немедленного обдумывания. И это хорошо, поскольку думать о сегодняшнем я не желаю категорически.

Протягиваю руку к каминной полке и беру сигарету. Затягиваюсь с наслаждением - всё-таки напряжение сказывается. Посмотреть на меня со стороны - сидит человек перед камином, в одной руке бокал, другая держит в оттянутых пальцах сигарету… Идиллия. Если не считать одной проблемы. Маленькой такой проблемы, почти с меня весом и ростом, занимающей мою кровать и голову. Всё-таки добро наказуемо, даже если делается редко и в виде исключения. Что стоило оставить Поттера там? Пусть бы передрался хоть со всеми гриффиндорцами - не жалко… Так нет, потянуло тебя решать не свои проблемы, вот и получай.

Стоп, не думать, просто тупо смотреть на языки пламени.

* * *

В моём камине почти всегда горит огонь, даже если меня нет в комнате. Подземелья - не лучшее место для жительства. Мне кажется, если камин не будет зажжён, здесь вмиг выморозит всё так, что потом год не отогреешься.

Холод преследует меня с детства. Там, откуда я родом - промозглые серые утра, сочащееся влагой низкое небо, тучи с прорехами, сквозь которые редко проглядывает солнце, а по большей части три четверти года из этих прорех льёт дождь или валит снег… Всегда холодно.

Вересковые пустоши, в кольцо которых заключён наш дом, колышут ветра, не лёгкие и игривые, а заунывные и монотонные.

Начиная с конца лета мёрзнут руки, и привычка складывать ладони, сцеплять пальцы, словно грея их друг о друга - именно оттуда.

В доме едва ли теплее, чем на улице. Продуваемый со всех четырёх сторон, он даже внешне всегда производил гнетущее впечатление. Камины топили редко, и по ночам порой сводило руки, а зубы выстукивали барабанную дробь. Может, мои родители были бедны? Не знаю, со мною вообще редко разговаривали и ещё реже - на такие темы. Как только я достиг совершеннолетия, я ни разу не приблизился к своему проклятому дому и не видел родителей. Когда их не стало, я не пожелал выяснять вопросы наследства. Теперь мне ничего от них не надо.

Да, в доме всегда было холодно. Мать обращалась ко мне сквозь сжатые зубы, словно челюсти у неё были сведены морозом. Но чаще всего она просто окидывала меня взглядом - свинцово-серым, как ноябрьское небо, и таким же пустым.

Отец появлялся редко, и в эти дни мать приказывала мне не высовываться из своей комнаты без надобности. Я плохо его помню, ещё хуже, чем мать. От него всегда веяло холодом и брезгливостью, когда взгляд вдруг упирался в нас с матерью. Помнится, он вроде бы был довольно статен и красив - высокий, темноволосый, причудливо изогнутые губы, под тонким изломом бровей глубоко посаженные антрацитово-чёрные глаза, всегда поднятый подбородок… На его фоне мать казалась нелепым, блёклым, невесть как оказавшимся рядом с ним существом. Отца, наверное, тоже занимал этот вопрос, судя по его поведению. Меня же он не замечал вовсе. Его главным занятием, когда он всё-таки появлялся дома, было выяснять отношения с матерью. Он делал это всегда громко, с осознанием собственного превосходства и правоты, а мать тихо и нудно оправдывалась, иногда переходя на заискивающий тон. Она смотрела ему в глаза, цепляясь пальцами за края его одежды, а он брезгливо выдёргивал ткань из её рук, и периодически его крик срывался на визг. Я в такие моменты чаще всего сидел, забившись под стол или в угол. Меня не замечали, а если замечали, то присутствие моё их не трогало.

Потом отец всё-таки хлопал дверью, и мы снова оставались одни. Мне уже было привычно не плакать, не приставать к матери с вопросами, не подходить вообще. Я имел достаточно опыта, чтобы вести себя так, как нужно.

В раннем детстве меня это мучило. Я сотни раз пытался понять, что во мне не так, почему даже мать, глядя на меня, кривит губы и сужает глаза.

Я отчаянно хотел, чтобы меня - нет, даже не любили, а хотя бы просто замечали, интересовались мною. Брали за руку, когда мы куда-то идём, шептали в макушку какие-то слова - всё равно какие - когда укладывали спать, ласково журили за шалости… Хотя я не шалил. Да и спать укладывался всегда сам.

В постели я долго ворочался, стараясь согреться, подтыкал края тонкого одеяла под себя, подгибал коленки к животу и обхватывал их руками… И думал. Вообще, думать - это единственное, чем я мог заниматься без ограничений и сколь угодно долго и плодотворно. Мысли мои, никем не контролируемые и не направляемые, а потому текущие бурно и свободно, словно вода в половодье, могли уносить меня куда угодно - и я был им благодарен за это.

Я закрывал глаза, едва голова касалась тощей подушки - и мечтал.

Мне грезился аромат цветов апельсина, усыпающих лакированную шапку дерева; волнуемые морским бризом, они чуть заметно трепетали и нашёптывали свои тайны прямо мне в ухо.

Я видел сирень, широко опоясывавшую зелёную изгородь; её соцветия, все сплошь состоящие из пяти лепестков, покачивались в загадочном танце, кивая мне приветливо и тепло, и солнечные блики плясали на кончиках листьев.

Я слышал пение птиц, названия которым не знал, и ощущал, как моя ладонь берёт полную горсть нагретого солнцем песка, пропуская его сквозь пальцы невесомой струёй…

И постепенно мне становилось тепло, так, что я мог разжать руки и колени, тело переставало дрожать и, расслабленный, я, наконец, засыпал.

Когда из Хогвартса пришло письмо, я немного испугался - а вдруг родители не захотят отдавать меня туда. Но переживал я напрасно - они, я так думаю, были рады отделаться от меня. Мне справили одежду. Отец так и сказал, впервые за всю жизнь упоминая меня в разговоре: «Надо справить ему мантию». Справить. Не купить, не заказать, не сшить. Потом мне «справили» учебники. Всё это - от мантии до учебников и сумки - было подержанное, с потрёпанными краями. Может быть, матери и правда не хватало денег, а может, на меня просто не захотели тратиться.

Но я всё равно был рад. Вырваться из промозглого дома, не ощущать на себе холодный взгляд материнских глаз, не дрожать по ночам. Не быть нелюбимым. Вот что для меня означало приглашение в Хогвартс.

А ещё у меня там появятся друзья, иначе и быть не может. И я кому-то обязательно буду нужен.

До одиннадцати лет я был именно таким - слюнявым и сентиментальным ублюдком. Потом, по счастью, всё прошло.

Прошло прямо на вокзале Кингс-Кросс.

Я стоял один со своим потрёпанным багажом, а вокруг меня шумела толпа. Всех детей провожали родители, были слёзы и поцелуи, и объятия, и улыбки, и обещания писать часто-часто.

На меня периодически косились, взгляды окидывали мою фигуру в нелепой старомодной накидке и угрюмое лицо - и больше уже не возвращались ко мне.

В вагоне я долго не мог найти свободное место - куда бы я ни заглянул, мне везде отвечали: - Занято. Когда я, наконец, понял, в чём дело - я добежал до самого конца вагона, закрыл лицо ладонями и разрыдался. По счастью, рядом никого не было. Потом я встал, провёл пальцами по щекам, отёр мокрые ладони о свою уродливую накидку. Я знал, что плачу в последний раз.

Ближайшее ко мне купе оказалось свободным, я затащил вещи и паровоз дал свисток.

Ко мне кто-то заглядывал, но я холодно отвечал, что мест нет. Двухчасовой перестук колёс - именно столько мне понадобилось, чтобы повзрослеть.

С поезда я сходил совсем другим человеком.

Последующие семь лет только сформировали меня окончательно, отшлифовали и сделали прочнее. Я никогда не вспоминал того, что было со мною до одиннадцатилетия, потому что презирал себя - того. Мечтающего и неуверенного в себе, ищущего чьего-то расположения, зависимого. Не знавшего, что привязываться к кому-то, а уж тем более искать любви или любить - удел идиотов или гриффиндорцев, что почти одно и то же. Не ведавшего, что сила - в тебе самом, нужно только уметь правильно ею распоряжаться.

Домой я ездил неохотно и только на летние каникулы. По приезде забирался в свою комнату и читал, читал, всё время читал. Меня не трогали, а большего мне было не нужно.

Единственное, что напоминало мне о маленьком слюнявом ублюдке из прошлого - это пронизывающий холод, продолжавший царить в доме. Но, слава Мерлину, я вырос, и взять с каминной полки зажигалку не составляло для меня труда - достаточно было всего один раз полоснуть глазами по лицу недовольно кривящейся матери, и больше со мной не спорили. Я разжигал во всём доме камины и уходил в свою комнату.

Я и теперь почти никогда не гашу огня, я люблю, когда тепло и ненавижу холод.

* * *

Я просыпаюсь от головной боли и странного ощущения, что меня рассматривают. Делаю машинальный жест рукой - и не нахожу свои очки. Да и сама тумбочка тоже куда-то исчезла. И, по-моему… кровать тоже немного не моя. Продолжаю шарить руками в воздухе, одновременно подозревая себя в тихом помешательстве.

- Справа на полке, - лаконично сообщают мне откуда-то из глубины комнаты.

Беру очки, всматриваюсь, и меня тихо накрывает волной ужаса. Трясу головой, потому что, очевидно, я не совсем проснулся. Но кроме усиления головной боли, ударяющей по вискам, ничего не меняется: я, в одних только брюках, с бьющимся в голове квоффлом и пустыней Сахарой во рту, сижу на кровати в комнате профессора зельеварения, а сам он только что встал с кресла и наливает из какой-то склянки тягучую жидкость.

Мне тоже хочется стать склянкой, чтобы разбиться на мелкие осколки.

Снейп подходит и протягивает чашку.

Я мотаю головой, отчего мне делается только хуже.

- Берите. Травить вас никто не собирается.

- Что это? - губы сухие и шевелятся с трудом.

- Антидот, - спокойно сообщает профессор и мстительно добавляет: - Не умеете пить - не стоило и браться.

Я чему-то киваю - то ли тому, что да, не умею, то ли его праву быть мстительным - и глотаю отвар.

Стук квоффла по ушам становится глуше и постепенно сходит на нет. Мне легче. Но благодарить не собираюсь, проходили уже.

Молча отдаю чашку Снейпу, натягиваю плед до подбородка, сгибаю колени, обхватывая их руками, и интересуюсь:

- Какого чёрта?

«Какого чёрта я тут делаю, какого чёрта вы меня приволокли в вашу комнату, какого чёрта я валяюсь тут практически раздетым - на ваш выбор, профессор, ответьте хоть на какой-нибудь вопрос».

Снейп отходит к камину, закуривает и почти ласково, как обращаются с ребёнком-идиотом, сообщает:

- А вы помните, что случилось? Вы практически подрались с мистером Уизли. Других преподавателей поблизости не оказалось. Мне следовало дождаться скандала на выпускном?

- А сюда-то почему? - без особого почтения спрашиваю я, обводя руками комнату.

- Если вы считаете, что я получил удовольствие от вашего общества, Поттер, - вздыхает Снейп, - то вы глубоко заблуждаетесь, равно как заблуждаетесь, будто я стану разносить подгулявших студентов по комнатам, словно портье в дешёвом мотеле.

Я не нахожусь что сказать. Мне надо бы убраться отсюда как можно скорее, пока он сам не догадался меня выгнать, но я почему-то медлю… Эта комната, погружённая в полумрак, сигарета, зажатая в тонких пальцах, уставший Снейп, полуприкрывший глаза - всё кажется таким нереальным… На какую-то долю секунды мелькает мысль, что захоти я поговорить с ним сейчас - он выслушал бы. И я, не опускаясь до идиотского «Почему вы меня так ненавидите?», постарался бы спокойно сказать то, что давно собирался. Я уже почти открываю рот, но Снейп опережает:

- Вам пора, Поттер.

И выходит из комнаты, чтобы я оделся.

Глава 2. А потом я засну…

И тогда он стал являться мне во сне. Звучит, как фраза из дешёвого романа, но именно так всё и было. Как начался новый учебный год - так и стал являться.

Я опускал голову на подушку - и он тут как тут. Он не пытался заводить со мной разговоров, просто упорно вламывался в каждый мой сон. Проходил в кабинет зельеварения и присаживался на край парты. Молча смотрел на меня и укоряюще качал головой, и его пальцы были перемазаны чернилами. А бывало, что я видел его у озера - там, где он любил готовиться к экзаменам. Он сидел, прислонившись к дереву, и ветер листал его учебник.

Иногда, впрочем, мне снился не он сам, а его тетрадки и свитки с домашними работами - неустоявшийся почерк с неизменно загибающейся кверху строчкой, почти всегда перечёрканный моими правками и комментариями.

Я психовал и срывал злость на учениках. Я бесился и пытался с этим бороться. Не ложился допоздна, чтобы как следует устать и не видеть сновидений - не особенно помогало. Как-то я даже сварил себе зелье, но, видимо, что-то не так рассчитал, и провёл весёленькую ночку, выслушивая во сне всё, что он обо мне думает. А думал он много интересного, самые приличные слова были - гад, сволочь и скотина.

Я принял этот провал и выбросил флакон с зельем.

Пытался однажды говорить с ним, но он упорно существовал автономно от меня в моих же собственных снах - и я ничего не мог поделать, только смотреть.

Поттер на квиддичном матче. Поттер, разворачивающий лакричный леденец. Поттер, проливающий мимо котла настойку асфоделя. Поттер, танцующий с девчонкой Уизли. Поттер, спящий на моей кровати, уткнувшись лицом в подушку.

А потом я стал ложиться на час раньше.

* * *

Прижимаю палец к заиндевевшему стеклу, и в постепенно вытаивающем пятачке появляется кусок сквера, запорошенные скамейки, цепочка следов на снегу… В канун этого Рождества в Лондоне непривычно морозно, ничего похожего на обычные мягкие, почти бесснежные зимы.

Сижу, забравшись с ногами на подоконник, на коленях - «Пластичность и упругость пространства», моя персональная библия до конца этой сессии, в кружке дымится горячий чай - мята и жасмин.

Завтра экзамен по физике трансфигурации, а потом рождественские каникулы. Ехать мне некуда, с жильём я так и не определился, разве что к Дурслям нагрянуть… Да ладно, пусть живут спокойно. И я тоже.

Рон наверняка заберёт Гермиону с собой в Нору, как же, всё-таки официальная невеста, помолвлены больше года. А я лучше останусь здесь, в общежитии своего факультета, в нашей с Роном комнате. Будет хотя бы время просто погулять по городу, потому что за полтора года, с самого начала учёбы в университете, не так часто выдаётся свободная минута.

Полтора года… Иногда мне кажется, что прошла вечность, а иногда, что мгновение, с того момента, как мы покинули стены Хогвартса.

Мы аппарировали из почтового отделения Хогсмида, и уже спустя минуту нас, пыльных, растрёпанных, ещё не осознавших окончательно, что Хогвартс позади, обнимает миссис Уизли, а рядом с нею Артур ждёт своей очереди, чтобы пожать нам руки.

Потом я размахиваюсь и кидаю свою школьную сумку куда подальше.

А потом дни проходят в ничегонеделаньи и блаженном тумане.

Ну а дальше мы отправляем свои резюме с результатами экзаменов в Лондонский Университет Высших Магических Искусств и ждём ответа.

Я немного переживаю, Гермиона тоже, хотя я уверен, ей придёт приглашение на все имеющиеся факультеты. Рону всё равно, будь его воля, он бы вообще никуда не поступал, а пошёл работать к близнецам, их дело в последнее время растёт как на дрожжах.

* * *

Сквозь подтаявший пятачок в оконном стекле я вижу подошедших к общежитию Гермиону и Рона. Они стоят, обнявшись, и долго целуются. Опять гуляли весь день, а завтра экзамен. Ладно, Гермиона может вообще не готовиться и всё равно сдаст отлично, а вот Рон…

Над их головами сгущаются первые сумерки и тихо падают снежинки.

А потом в спину Рона ударяет увесистый комок снега. Объятия разжаты, Рон хмурится и оглядывается назад. И получает ещё один комок, уже в лицо. Отплёвывается от снега и отряхивает пальто. Гермиона вглядывается куда-то, пытаясь рассмотреть нападающего. Спустя минуту губы её растягиваются в улыбке, она дёргает Рона за рукав и что-то быстро говорит, одновременно показывая рукой куда-то вперёд. Мгновение - и мне уже видно бегущего Драко, подошвы ботинок на ходу притормаживают и скользят по снегу… Рон раскрывает руки и не даёт ему упасть на заснеженную аллею, только полы развевающегося пальто прочерчивают на снегу запятые. Малфой восстанавливает равновесие, и Рон обхватывает его через спину, подсекает ногу и пытается повалить в сугроб. Гермиона хохочет. Драко выворачивается из рук Рона (кто бы сомневался в его способностях выкручиваться из любой ситуации), обращает к нему открытые ладони - миротворческий жест, улыбается, потом отряхивает пальто и брюки от снежной пыли.

Ещё полтора года назад я бы - нет, даже не удивился - я бы решил, что я наконец-то спятил. Я бы сжал кулаки и кинулся вниз с намерением отпинать наглеца.

А сейчас я улыбаюсь и наблюдаю как Драко, отряхнув одежду, непонятным образом оставаясь при этом элегантным, смеётся, протягивает Рону руку и пожимает её. А потом с галантностью, которой не научишься за всю жизнь, если она не врождённая, касается губами пальцев Гермионы, легко склоняясь в полупоклоне.

Сейчас я и не вспомню, в какой момент наша тройка превратилась в четвёрку. Просто это случилось, и всё.

Прошлогодний сентябрь, первый курс университета. Мы с Роном прицепляем новенькие значки факультета Высших магических заклятий. Счастливая Гермиона носится по книжным магазинам и тоннами закупает пергаментные свитки и перья-самописки.