Все оттенки тьмы

— По-твоему, я теряю голову? Потому что…

Бэнкса прервал телефонный звонок. Еще пару секунд они с Энни упрямо буравили друг друга взглядами. Потом Бэнкс поднес телефон к уху.

— Задержите ее, — сказал он и положил трубку. — Звонил Уолтерс из Каслвью, — повернулся он к Энни. — Говорит, к ним приехала женщина, якобы мать Лоуренса Сильберта. Поедешь на нее посмотреть?

— Разумеется. — Энни поднялась. — Я поеду за тобой на машине. Но мы не закончили, верно?

— Что именно?

— Наш разговор.

— Если ты считаешь, что он того стоит, — пожал плечами Бэнкс и, схватив со стола ключи от машины, вышел за дверь.

Когда спустя несколько минут Энни с Бэнксом приехали на место преступления, мать Лоуренса Сильберта сидела в зеленом автомобиле, припаркованном напротив дома номер пятнадцать по Каслвью-Хайтс, спортивном, марки «MG». Она курила, попутно беседуя с констеблем Уолтерсом. После непродолжительного дождика выглянуло предзакатное солнце, окрасив черепичные крыши нежным, приглушенным золотом. В голубом небе еще остались грязноватые серые облачка, иногда на минуту закрывавшие солнце. У дома бродили репортеры. Их напор сдерживал полицейский кордон. Увидев Бэнкса и Энни, журналисты бросились к ним, требуя комментариев, но те молча направились прямиком к зеленой машине.

Женщина, выбравшаяся им навстречу, когда-то была ростом с Бэнкса, но годы легли ей на плечи тяжелым грузом. Однако, несмотря на согбенные плечи, она все еще производила впечатление властной женщины. Седые волосы, убранные в пучок, не скрывали лоб, высокие скулы, подчеркнутые румянами, окруженный морщинками, но прелестный рот и сверкающие серо-голубые глаза — все это говорило о том, какой красавицей она была когда-то. Собственно говоря, она до сих пор оставалась красивой женщиной. Бэнксу показалось, что он ее уже где-то видел.

— Добрый вечер, — поздоровалась она, протягивая ему руку. — Эдвина Сильберт, мать Лоуренса.

— Та самая Эдвина Сильберт? — От удивления Бэнкс даже споткнулся.

— В свое время я и впрямь была кем-то вроде знаменитости, — признала пожилая дама и, бросив сигарету на асфальт, раздавила окурок высоким каблуком черных туфель. — Но это было очень давно.

Энни непонимающе взглянула на Бэнкса.

— В начале шестидесятых миссис Сильберт открыла торговую линию бутиков «Вива», — объяснил ей Бэнкс. — Очень успешное было предприятие.

— Да оно и до сих пор такое, — ответила Энни. — Я туда иногда заглядываю. Но нечасто — мне это не очень-то по карману. Очень рада с вами познакомиться.

— Когда-то цены там были не такими высокими, — улыбнулась ей Эдвина. — Мы мечтали о равноправии для всех. Чтобы любая женщина могла позволить себе платье не хуже, чем у какой-нибудь светской дамы. Мы совершили настоящий прорыв, для того-то времени.

— Позвольте выразить вам наши соболезнования в связи с гибелью сына, — сказал Бэнкс.

— Бедный Лоуренс. — Эдвина наклонила голову. — Пока ехала, все думала о нем. Никак не могу поверить, что его больше нет. Мне можно его увидеть?

— Боюсь, нет, — покачал головой Бэнкс.

— Что, все так ужасно?

Бэнкс промолчал.

— Я ведь не из робких, — заметила Эдвина. — Я за свою жизнь повидала много такого, от чего вас бы мигом стошнило. Во время войны я работала медсестрой.

— И все же… — замялся Бэнкс.

— Но я ведь имею право с ним попрощаться? Он же мой сын! — прервала его Эдвина.

Формально тело до сих пор «принадлежало» следователю, коронеру, и Эдвина не имела пока ни малейшего права его осмотреть — во всяком случае, без разрешения коронера. Но обычно этим правилом пренебрегали, особенно если родственники нужны были для опознания тела. Впрочем, это дело обычным не было.

— Миссис Сильберт… — начал Бэнкс.

— Пожалуйста, называйте меня Эдвиной.

— Эдвина. Я буду с вами откровенен. Боюсь, при взгляде на тело вы даже не поймете, ваш ли сын перед вами. У нас достаточно улик, чтобы считать погибшего вашим сыном, но поверьте, вам не стоит его видеть — это зрелище не принесет вам ничего, кроме горя. Мне кажется, вам стоит запомнить его таким, каким он был при жизни.

Эдвина задумалась.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Кстати, я должна вам сказать, что у Лоуренса было родимое пятно на левой руке, чуть повыше локтя. — Эдвина показала на себе, где именно. — Темно-красное, в форме капли.

— Спасибо, — поблагодарил ее Бэнкс. — Потом, когда вы придете в себя, мы бы хотели взять у вас образец ДНК. Ничего сложного, никаких иголок и шприцов, просто обычный мазок из полости рта.

— Иголки меня никогда не пугали, — ответила Эдвина. — Так что берите свой образец, когда хотите и как хотите. Слушайте, — добавила она, — я не знаю, какие у вас в полиции правила на этот счет, но я так устала после дороги, что жизнь готова отдать за стаканчик джина. Тут поблизости есть один замечательный паб. Может, присоединитесь?

Энни взглянула на Бэнкса. Тот, в свою очередь, повернулся к констеблю Уолтерсу.

— Фил, — сказал он и ткнул пальцем в фалангу репортеров, — проследи, чтобы никто из этих паразитов нам не помешал.

Уолтерс слегка побледнел и нервно дернулся. Можно было подумать, что его попросили сдержать целую орду гуннов.

— Я постараюсь, сэр, — слабым голосом ответил он.

«Черный лебедь» и впрямь оказался неподалеку — на углу соседней улицы. Особой популярностью у субботних гуляк он не пользовался — собственно говоря, кроме местных жителей, туда никто не забредал. Слишком уж трудно было заметить вывеску паба с улицы, да и цены высокие, не по карману студентам и туристам. Хотя Бэнкс сюда раньше и не заглядывал, его не удивила шикарная обстановка паба: повсюду начищенные медные бляхи, репродукции картин Джорджа Стаббса в рамках. Барную стойку окаймлял блестящий медный поручень. Никакой громкой музыки и стрекота игровых автоматов. Мало того, тут и традиционный «пивной сад»[3] называли вовсе не садом, а «патио».

Недурно, конечно, что правительство запретило курение в барах, думал Бэнкс, пробираясь по залу, но почему бы им не запретить еще и вход с собаками? Здесь у ног чуть ли не каждого посетителя возлежали четвероногие друзья. У Бэнкса тут же страшно зачесался нос.

— Может, сядем на улице? — предложила Эдвина. — Я бы с удовольствием выкурила сейчас сигаретку.

— Хорошая мысль, — обрадовался Бэнкс. Сигаретный дым он еще переживет, но не собак.

Отыскав свободный столик, они расположились в патио, откуда открывался прекрасный вид на город. Вечерело, холмы на горизонте отливали темной зеленью, и даже в тонкой куртке Бэнксу было тепло. Он предложил дамам присесть, а сам тем временем вернулся в бар за напитками. Эдвина попросила принести ей джин с тоником, а Энни — диетическую колу. Бэнкс же, внимательно изучив ассортимент разливного пива, заказал пинту «Тимоти Тейлора». Цены в «Лебеде» зашкаливали, и Бэнкс даже подумал, не попросить ли у них накладную, чтобы ее потом оплатили в бухгалтерии полиции. Правда, представив, как отреагирует на это суперинтендант Жервез, он передумал.

Загрузив поднос стаканами, он пробрался обратно к столику. Эдвина Сильберт уже курила и, увидев Бэнкса, жадно потянулась к стакану с джином.

— Вам вовсе не обязательно было сюда к нам ехать, — заметил Бэнкс. — Путь все же не близкий. Мы бы сами к вам прикатили.

— Глупости, — фыркнула Эдвина. — Я еще в состоянии проехать пару километров. Как только наш местный констебль сообщил мне о смерти Лоуренса, я тут же села за руль. А что мне оставалось делать? Не томиться же дома?

Если Сильберту было шестьдесят два, занялся мысленными подсчетами Бэнкс, то Эдвине сейчас за восемьдесят. А до Лонгборо километров триста, не меньше. Эдвина не выглядела на свой возраст. Собственно, как и ее сын, — Энни говорила, что, по мнению Марии Уолси из театра, Сильберту было пятьдесят с небольшим хвостиком. Видимо, моложавость у них в роду.

— Вы уже решили, где будете ночевать? — спросил Бэнкс.

— У Лоуренса, разумеется, — удивленно посмотрела на него Эдвина.

— Боюсь, это совершенно невозможно, — покачал головой Бэнкс. — Его дом сейчас — место преступления.

Эдвина едва заметно покачала головой. На ее глаза навернулись слезы.

— Простите, — сказала она. — Это все так для меня непривычно. Тут есть один неплохой отель, я однажды там останавливалась. Когда у Лоуренса шел ремонт.

— В «Бургундии»?

— Да-да, точно. Как думаете, у них остались свободные номера?

— Я сейчас проверю. — Энни вытащила мобильник и отошла в сторонку, чтобы позвонить.

— Какая милая девушка, — заметила Эдвина. — Я бы на вашем месте держалась за нее обеими руками.

— Она не… то есть мы вовсе не… — замямлил Бэнкс и наконец просто кивнул. Он не хотел вдаваться в подробности их отношений с Энни. — Вы с Лоуренсом были близки? — спросил вместо этого он.

— Да, — ответила Эдвина. — Вернее, надеюсь, что были. Я всегда хотела быть ему не просто матерью, но и другом. Его отец погиб в автокатастрофе. Лоуренсу тогда только что исполнилось девять. Он единственный наш ребенок. Я замуж потом так и не вышла… Когда Лоуренс отучился в университете, он, естественно, отправился путешествовать, и иногда мы не виделись целыми месяцами.

— Когда вы поняли, что он гомосексуалист?

— Я знала это с самой его юности. Сложно было не заметить. Не то чтобы он вел себя по-женски, — спохватилась Эдвина. — Нет, наоборот. Он был таким мужественным и сильным, обожал заниматься спортом. Прямо юный греческий бог. Но я по всяким мелочам давно все поняла. Он тщательно скрывал свои наклонности. Во время учебы в школе и Кембридже он изредка куролесил, но вообще-то я практически уверена, что до двадцати с лишним лет любовников у него не было. То есть никаких проблем с законом тут быть не могло. Он же был совершеннолетним.

— А вас его ориентация никогда не смущала? — поинтересовался Бэнкс.

— Нет, конечно! С чего бы это?

— Ну, иногда родителям сложно с этим смириться, — заметил Бэнкс, вспомнив отца Марка Хардкасла.

— Возможно, — пожала плечами Эдвина. — Но раз уж человек таким уродился, зачем пытаться его переделать? Это же бесполезно. С зебры полоски не смоешь. Это ведь тоже часть личности моего Лоуренса, его крест, его выбор. Его путь к любви. Я очень надеюсь, что он прошел его до конца.

— Не знаю, имеет ли это теперь значение, но мне кажется, что он нашел свою любовь, — попытался утешить ее Бэнкс. — Похоже, последние несколько месяцев он был совершенно счастлив.

— Да, когда появился Марк. Мне тоже так показалось. Ох, бедный Марк. Он с ума сойдет от горя. А где он? Вы с ним уже связались?

— Вы знали Марка? — пришел черед Бэнкса удивиться.

— Знала? О господи! Неужели и с ним что-то стряслось?

— Извините, я почему-то решил, что вам уже сообщили. Простите.

Бэнкс и сам не понимал, с чего бы глостерским копам рассказывать ей про Марка Хардкасла. Если бы Даг Уилсон их попросил, то они бы согласились, но он этого точно не сделал.

— Что с ним случилось?

— Мне очень жаль, но Марк тоже погиб. Судя по всему, покончил с собой.

Эдвина громко вздохнула и съежилась в кресле.

— Но почему? — печально произнесла она. — Из-за Лоуренса?

— Возможно, из-за него, — признался Бэнкс.

Энни вернулась и кивнула Бэнксу.

— Миссис Сильберт, мы заказали для вас номер в «Бургундии», — доложила она.

— Спасибо, милая, — ответила Эдвина, вытаскивая из сумочки носовой платок. — Вы уж простите меня, — сказала она, промокая глаза. — Реву тут как дурочка. Просто это уже как-то слишком. Неужели и Марка теперь тоже нет?

— Да. Простите. Он вам нравился?

Убрав платок, Эдвина отхлебнула джина и зажгла очередную сигарету.

— Да, очень. Он так хорошо относился к Лоуренсу. У них было совершенно разное детство, но, несмотря на это, оказалось столько общего!

— Например, любовь к театру? — уточнил Бэнкс.

— Мне приятно думать, что Лоуренс полюбил театр благодаря мне. Если бы я не стала торговать тряпками, подалась бы в актрисы. Он целыми часами торчал со мной за кулисами самых разных театров.

— Значит, его тянуло в театр?

— Да, верно. Там-то они с Марком и познакомились. Вы разве этого не знали?

— Мы вообще пока мало что знаем, — признался Бэнкс. — Расскажите, пожалуйста, про их знакомство.

— Перед Рождеством я приехала навестить Лоуренса, и он отвел меня в местный театр. Такое старомодное, но обворожительное местечко.

— Точно, — согласился Бэнкс.

— У них там как раз шла пантомима. Кажется, по «Золушке». В антракте мы спустились в буфет, и там Лоуренс разговорился с Марком. Я сразу заметила, что между ними пробежала искра, и решила оставить их на пять минут одних. Заявила, что мне нужно попудрить носик, и ушла, чтобы они могли спокойно обменяться телефонами. С этого все и началось.

— Вы после этого часто виделись с Марком?

— Да, каждый раз, когда приезжала в гости. Да и они иногда навещали меня в Лонгборо. У нас в Котсуолде так красиво. Жаль, что они так и не смогли провести там лето. — Эдвина вновь достала платок. — Вот ведь старая дура, расчувствовалась. — Шмыгнув носом, она вздернула плечи и выпрямилась. — Знаете, я бы еще выпила.

На этот раз за напитками отправилась Энни.

— Как бы вы описали их отношения? — спросил Бэнкс, когда перед Эдвиной появился полный стакан джина.

— Они были влюблены друг в друга и не сомневались в искренности своих чувств, но осторожничали и не торопились. Вы не забывайте, что Лоуренсу было шестьдесят два, а Марку — сорок шесть. У обоих за плечами был опыт неудачных отношений и болезненных расставаний. Их влекло друг к другу, однако они не собирались ввязываться в новое любовное приключение, предварительно все не взвесив.

— Марк так и не съехал со своей квартиры, — сказал Бэнкс, — несмотря на то, что фактически жил вместе с вашим сыном в Каслвью. Вы об этом?

— Да. Думаю, рано или поздно он переехал бы к Лоуренсу, но пока они оба с этим не спешили. Кроме того, у Лоуренса в Блумсбери была квартирка, в которую он время от времени наезжал, и, наверное, Марку не хотелось от него в этом смысле отставать.

— Он болезненно относился к таким вещам?

— Марк ведь пробился с самого низа, — напомнила Эдвина. — И был очень самолюбив. Мне кажется, материальное благополучие значило для него куда больше, чем для многих других людей. Вещи служили показателями его успеха. Но это не мешало ему быть чудесным, щедрым и добрым человеком.

— Значит, у Лоуренса была еще одна квартира. А если Марк приезжал в Лондон, он мог там остановиться?

— Думаю, да. Почему нет?

— А вы, случайно, не помните адрес этой квартиры?