Помоги проекту - поделись книгой:
Для примера выделю из этой «школы» двух «субъектов», правда — самых примечательных из когорты колоссов, которых мы здесь встречали. В конце 70-х гг. вышла в свет монография профессора Иерусалимского университета Д. Флюссера «Ха-яхадут у-мекорот ха — нацрут» («Иудаизм и происхождение христианства»). Основная идея Флюссера выглядела революционно для традиционного еврейского мировоззрения (надо самому вариться в этой среде, чтобы понять, насколько написанное профессором взрывало то, что накопила за тысячелетия талмудическая традиция — особенно, принимая во внимание, что Флюссер являлся ортодоксальным иудеем, так называемым «кипоносцем», соблюдавшим главные заповеди).
В 1980 г. Давид Флюссер получил высшую научную награду страны — Государственную премию «за открытия в областики иудаики». В своих работах он доказывал, что Иисус ни разу не нарушил и не мог нарушать предписания Галахи и, следовательно, с точки зрения религиозного права всегда оставался правоверным иудеем. В вопросах веры рабби считался революционным радикалом, он призывал к торжеству всеобщей любви, к новой морали, к новому, более тонкому, нравственному сознанию верующих, но идеи эти, хотя и были неприемлемы для тех, в среде коих Иисус преимущественно вел свои проповеди, лежали в русле традиций еврейского богословия того времени. (По мнению Флюссера, лучше остальных христианских мыслителей понимал «голос подлинного Иисуса» русский философ Владимир Соловьев. Впрочем, подробнее о взглядах Флюссера подробно поговорим ниже — идеям профессора уделим ниже целую главу).
Другим великаном, которого я повстречал в Израиле, когда работал в Иерусалимском университете, был профессор Шломо Пинес. Знаток иврита, арамейского, арабского, но и персидского, и турецкого, и санскрита (не говоря, разумеется, о такой само собой разумеющейся подробности, как знание главных европейских языков… Французскую литературу изучал в Женеве, докторскую диссертацию защитил в Берлине — между прочим, при Гитлере, в 1934 г.!). Для Пинеса, казалось, не существовало в науке границ — он мог исследовать Ницше параллельно со Сковородой, а ибн Рушда — в контакте с Фомой Аквинским, обнаружил влияние Маймонида на Спинозу и Канта, наблюдал философские контакты средневековых еврейских философов с христианскими схоластами. Велик был вклад Пинеса и в изучение раннего христианства: знание восточных языков и источников помогало ему обнаруживать свидетельства об эпохе раннего христианства, не прошедшие церковную цензуру, — и он находил подлинные сенсации в восточных документах.
Вот названия некоторых трудов Шломо Пинеса: «Арабский вариант свидетельства Иосифа Флавия и его значение» и «Иудеохристиане первых веков христианства согласно новому источнику».
Но главное, что, по моему личному ощущению, помогло моим современникам в Израиле по-новому прочитать, по-новому увидеть подробности знакомых с юности евангельских текстов — постепенное узнавание реальной религиозной атмосферы в еврейской общине, той атмосфере, которая некогда окружала и рабби из Нацерета.
Эпизоды, ранее объявленные в Евангелиях юдофобскими, те, что ставились еврейству в не прощаемую вину мировой христианской массой — здесь, на месте, смотрелись будничными, обыденными, повседневными грехами священнической верхушки — грехами самоуверенных «носителей Божественной истины». Когда кому-то из мудрецов захочется доказывать, что «наш Бог лучше вашего бога», да вдобавок еще видится — и часто не без основания, вот в чем сложность! — что спасает свой народ и веру от смертельной опасности, тогда кажутся допустимыми, простительными любые криминальные действия, любые акции даже против основ собственной веры и морали.
…Могли религиозные оппоненты I-го века провоцировать Иисуса, подведя его под римскую перекладину, как описано в Евангелиях? Почему нет… Могли ли храмовые начальники сотрудничать с римскими оккупантами-язычниками, дабы устранить опасного конкурента, рабби из периферийной Галилеи? Конечно, могли. Состояние зависимости религиозных авторитетов от иноверческих властителей, обычное для еврейского существования, не раз вводило некоторых раввинов в опаснейшее искушение: чужими руками расправиться с тем, кто верил в Бога немного по-иному, чем они сами. Этот соблазн оправдывал преступление даже против единоверца некими Вышними интересами — например, необходимостью спасти народ от совращения, от провокаций врагов, тиранов-убийц. Всегда ведь можно оправдать свою аморальность, «если нельзя, но очень хочется…»
Вот — для примера — несколько аналогичных исторических фактов, известных в еврейской среде.
В начале 19 века в России по доносу некоего литовского еврея был обвинен в государственной измене (случай, аналогичный юридическому казусу с Йешуа) первый из хабадских мудрецов, любаческий (тогда лядский) ребе Шнеерсон, «альтер ребе» («старый учитель»). Жандармы заключили ребе в Петропавловскую крепость. Ложный поклеп сочинил «литвак», сторонник Виленского гаона. (А для полноты аналогии добавлю: от гибели в крепостной камере рабби Шнеерсона спасло чудесное вмешательство «Пилата 19 века» — необъяснимо посочувствовавшего рабби шефа жандармов Александра Бенкендорфа…) Только не вздумайте негодовать на «литваков»: кто-то из любавических хасидов вскоре направил донос аналогичного содержания, но уже против Виленского гаона…
Другой пример: цензуру еврейских религиозных книг при Николае I ввели по предложению еврейских «активистов» («Отделить все нехасидские книги, а остальные безусловно истребить» — предлагалось в еврейском, подчеркиваю, проекте). Цензорами назначили, естественно, раввинов-«литваков» (где ж набрать нужные кадры для чтения на иврите религиозной литературы?). Они, как сказано в одном из источников, «искромсали и испортили множество прекрасных книг (преимущественно хасидских —
Беспредельная друг к другу враждебность групп религиозного истеблишмента поражает до сих пор светского еврея из России, этакого наблюдателя со стороны. На моей памяти сторонники Гурского ребе, решив, что некое, недостаточно деликатное высказывание авторитетного раввина-«литвака» (Меира Поруша, тогда председателя финансовой комиссии кнессета, впоследствии замминистра строительства от религиозного блока) задели «честь» их рабби, ворвались в синагогу, где рав Поруш вел службу, устроили погром, рава избили, он лег в больницу со сломанным ребром…
Помню, как на одной встрече с «русскими» хабадниками меня поразила прямо огнедышащая ненависть к «кукникам», последователям рава Кука — сторонникам национально-религиозной партии. Что уж говорить об испепеляющей ненависти некоторых религиозников к светским оппонентам (убийство премьера Рабина религиозным юношей — самый яркий пример, но вообще-то фатальная неосторожность, несдержанность в словах, в обычных поступках тоже поражает! А ведь именно религиозным евреям предписано: «Люби ближнего своего, как самого себя» — и «ближним» должен называться не тот, кто с тобой согласен! Такого любить несложно, нетрудно в этих рамках главную Божественную заповедь исполнять…)
Так что на вопрос, возможна ли в принципе версия событий, описанная в Евангелиях, про интриги, про подлости, предательство коллег-раввинов, направленных против Иешуа, — ответ однозначен: конечно, это вполне возможно. Такая версия подлежит объективному рассмотрению, как всякая любая… Иной вопрос — все ли верно было зафиксировано и оценено в событиях их современниками, евангелистами (об этом мы поразмышляем ниже…). Но что объективно служители Храма могли совершить то, в чем их обвиняют авторы Евангелий, — для меня лично, наблюдающего здешнюю пылкую, страстную, нередко несправедливую к оппонентам реальную религиозную жизнь — вне сомнения.
Впрочем, священнослужители любых иных конфессий, попадая в аналогичную с еврейской ситуацию, отнюдь не избегали того же соблазна «единственных хранителей истины» — и поступали с единоверцами по рецептам не Учителя из Нацерета, а по примеру древних храмовых начальников из Евангелий. Напомню некоторые эпизоды истории христианства — уж этих-то история собственного Учителя могла бы хоть чему-то научить… Скажем, казнь англиканами Томаса Мора и иные убийства католиков вчерашними единоверцами в Великобритании… Или — сожжение заживо протопопа Аввакума в России и костры старообрядцев в России, подпаленные недавними единоверцами. Католики? Ну, помянем им Жанну д’Арк, позднее канонизированную католиками же… Да и вообще католические костры для единоверцев, заподозренных в отступлении от буквы веры, полыхали в Европе аж в первой трети 19-го века.
Так что особость ситуации, смертельный грех, в котором обвинялись христианами евреи, заключалась вовсе не в том, что евреи предали в руки язычников для несправедливой и жестокой казни одного из своих земляков-единоверцев. Экое, подумаешь, событие для христианской-то истории… Чудовищное еврейское преступление, по мысли церкви, заключалось в том, что жертвой иудеев оказался Бог, что евреи стали, по выражению Амоса Оза, «демонами и богоубийцами»…
Но в проповеди этой ненависти к богоубийцам, в дикой юдофобии, как раз и рождается у меня самое странное, на взгляд «постороннего», доказательство еврейского происхождения текста Евангелий. Странно, но — тем не менее…
Для начала вдумайтесь в смысл традиционного для России, привычного погромного возгласа: «Евреи Христа распяли»! Каждый христианин, даже неграмотный, даже не читавший Евангелий, видел своими глазами иконы с изображением распятия. И часто рядом с Иисусом изображены палачи — и отнюдь не евреи. Римские легионеры. На кресте прибита дощечка, на ней надпись с приговором на латыни: «INRI», т. е. «Иисус Назареянин, царь иудейский». У любого христианина, видевшего иконы, нет поводов для сомнения, кто сделал крест и кто написал приговор на латыни. А у тех, кто читал Евангелия, не могло возникнуть сомнений, что приговорен был к смерти Иисус римским судьей (прокуратором Понтием Пилатом), казнь исполнили римские легионеры, провели ее по римскому обычаю. В Евангелиях про все так и написано, что спорить!
Так почему же римлян никто в богоубийстве не обвиняет?!
Более того: христианские богословы тщательно фиксируют внимание на любых легендах, как-то оправдывающих главного убийцу — Пилата. Он вовсе не хотел казнить Иисуса, это злобные синедрионщики настояли… Казалось бы, с позиции нормальной человеческой логики — уж тем больше вина судьи! Если лично он не заблуждался, если точно знал про невиновность подсудимого, про несправедливость выносимого лично им приговора и все-таки убил… Ну, сами посудите, есть ли для такого судьи оправдание? Для судей Синедриона Иисус хотя бы был противником — отступником там считался, грешником, конкурентом, врагом общественным или личным, не знаю — но потому этих судей можно, нет, не простить, конечно, но понять, понять простые и внятные, хотя гнусные мотивы… Но Пилат, но римские солдаты — им-то проповедь Иисуса ничем не угрожала, у них не имелось с проповедником Единобожия и Любви к ближнему вроде бы никаких земных счетов… Так почему же тот, кто сам рабби убил, даже если не желал его казни, кто трусливо поддался чужим уловкам, почему всегда считается менее виновным, чем подстрекатели. Да что менее виновным?! Почти невиновным… И уже чуть ли не святым!
Я напомню, что решающее участие римского трибунала в судебном убийстве было несомненным. Синедрион просто не мог заставить римского наместника, облеченного по закону диктаторскими полномочиями в провинции, поступить вопреки его воле. Максимум, что было доступно Синедриону (это многократно описано в литературе) — первосвященик мог написать жалобу, донос на неуместное мягкосердечие Пилата цезарю Тиберию… Но опять же, это означало бы, что Иисуса в итоге казнит все-таки римская власть! (Более высокая, общеимперская, а не местная инстанция, но все равно — римская). Издевались над жертвой, «поносили Агнца», согласно тексту Евангелий, римские солдаты, бичевали римские солдаты, делили одежду казнимого римские солдаты (это был гонорар за работу палачей). И ни слова никем не сказано в адрес непосредственных исполнителей судебного убийства, ничего в христианских источниках про них не найдете, даже имен (а ведь упомянуто имя всего лишь раба первосвященника, Малка, который пришел с отрядом арестовать Иешуа и лишился уха «от меча»…) Но все еврейские фигуранты единодушно и на тысячелетия объявлены богоубийцами! Почему именно так?
Как ни парадоксально, но в невероятном на первый взгляд, в тотальном игнорировании роли Рима христианскими богословами сказалось, по-моему, типично еврейское авторство, еврейское происхождение Евангелий.
Чтобы понять парадокс, напомню одну из норм традиционного иудейского права.
Если бодливый бык забодает насмерть обывателя, то законом предписано заколоть животное: оно опасно для людей. Но обвинение в убийстве предъявят в суде, конечно, не быку, а его хозяину. Бык — существо без души, без знания права, и за свое деяние не несет ответственности. Его умертвят не в наказание, а из нужды — для безопасности окружающих. Но перед судьями за неумышленное убийство (или повреждение) человека ответит тот, кто обладает душой и знанием закона, ответит еврей-хозяин, не принявший предосторожности для спасения жизни (или здоровья) другого еврея…
Евреи высокомерно видели в римлянах не людей, а того самого быка. Монотеисты, единобожники воспринимали окружавшие народы, даже самые победоносные и высококультурные, как погубивших свои души идолопоклонников. (Убийственным в поражении от войск императора Тита считалось то, что за грехи Бог предал свой народ в руки «ам шфела», низменного, презренного племени.) Потому в глазах евреев-христиан, т. е. апостолов, евангелистов и их свидетелей, грех за убийство Иешуа не мог лежать на римлянах — как не может грех пасть на быка-убийцу. А вот люди Закона, люди Торы, которые участвовали в сюжете, описанном в Евангелиях, они ведали, что делают, предав единоверца суду дикого язычника. Они и есть лица, отвечающие за суть деяния перед Богом! Независимо от их намерений (как хозяин быка будет признан виновным, даже если точно не хотел гибели соседа от рогов принадлежащего ему животного: заранее должен был обдумать меры безопасности…)
Здесь мне кажется нужным немного отвлечься в древнюю историю, чтоб пояснить читателям определенные особенности тогдашней социальной психологии.
Почему римляне I-го века н. э., времен Нерона, а потом Димициана, жутко, кроваво преследовали именно христиан? В принципе религиозные гонения ведь не слишком свойственны языческому миру. Согласно представлениям идолопоклонников, каждый народ имеет собственного бога-покровителя, потому тотем одного народа и не должен считаться богом у другого… В ситуации военного поражения бог униженных не истреблялся вовсе, он лишь включался в пантеон племени-господина, но на правах покоренного, второстепенного божка. Нормы поклонения такому идолу были иными, менее почетными, чем нормы поклонения идолу победителей. Римляне не преследовали евреев за их веру (исключения бывали, но то были репрессии по сути своей политические, евреев хотели «согнуть» по религиозной части тоже, чтоб смирились с законностью чужеземного господства). Юдофобия в имерии, конечно, наличествовала, это я признаю, но носителями злобных юдофобских страстей (а не политического расчета) преимущественно оказывались как раз не римляне, а люди, оказавшиеся в сходном с евреями, полурабском положении (греки, египтяне и пр.). Римских «неграждан» раздражало постоянное еврейское высокомерие: «Почему евреи ведут себя не так, как все?»
Самоощущение единственных носителей истинной веры, веры в Единого Бога, придавало тогдашнему еврейскому поведению, даже вопреки субъективным желаниям самих людей, особую внутреннюю независимость. Она раздражала, прежде всего, других «зависимых» (помните, как в «Камо грядеши» Г. Сенкевича евреи, подданные императора, отказываются стать перед Нероном на колени? Они согласны выполнить любой приказ владыки Рима — но встать на колени перед ним не могут: это им разрешается делать только перед Богом. И Нерон принимает их отказ — как неизбежную данность). Всякую попытку внешних сил обозначить метой униженное положение, ситуацию обращенного в рабство народа (особая одежда, особый район проживания и пр.) евреи преобразовывали в символ особой Избранности их Богом. Homo sapiens, считали они, может опасаться клыков тигра или волка, яда змеи — постыдного в страхе перед превосходящей силой дикого зверя ничего нет. Но сила «фауны» ни в малой степени не означает хоть малого ее превосходства над человеком, над тем, в кого душу вдохнул Бог… Покоряясь физической мощи иноверцев, евреи не видели вовсе никаких достоинств в их религиях, соответственно в их культуре, науке и прочих умениях — евреи интуитивно презирали этих «недочеловеков», многобожников…
В 1-м веке римляне обычно не преследовали евреев за их веру. Но христиан они же терроризировали безжалостно. Почему же именно эту, в римском восприятии, всего лишь одну из еврейских сект империя выделила среди прочих единобожников?
В глазах римлян христиане считались не религиозной общиной, как прочие народы империи, но неким политическим движением. Ибо Богом, которому молились таинственные сектанты «знака Рыб», почитался государственный преступник, распятый за тягчайшее преступление по римскому закону — за «оскорбление Величества» (закон Октавиана Августа от 8 года н. э.). Террор против христиан считался политической акцией по устрашению врагов империи (таким же, как впоследствии, после восстания Бар-Кохбы, оказался религиозный террор против основой общины евреев).
…Более поздняя, чем принятая церковью датировка Евангелий, нужна была критикам-«библеистам» вот для чего: она давала понятное, земное, политическое объяснение юдофобских выпадов Евангелий. Если Евангелия написаны позднее, чем считает церковь, т. е. уже после гонений Нерона, после преследований Домициана, то в юдофобии книг выявлялся отчетливый и понятный «критикам» политический смысл. Обвиняя в убийстве Иешуа только судей Синедриона и смягчая преступление Пилата, доказывая, что римский прокуратор сомневался в вине подсудимого, что Иисус пал жертвой внутриеврейских интриг, авторы Евангелий, по мнению «библеистов», пробовали спасти свою общину от физического истребления карателями империи. Мол, наш казненный рабби против Рима ничего и не замышлял, даже ваш судья, «от Рима», отлично знал это уже тогда, на месте события, но просто запутался и пал жертвой внутриеврейских «разборок». Авторы Евангелия, по мнению «библеистов», действовали, как любые иные руководители еврейской общины, стремившиеся спасти единоверцев от гибели любой ценой: кроме идолопоклонства, кровосмешения и убийств, любая уловка в подобной ситуации считалась религиозно оправданной для достижения столь благородной цели.
Опять спросим себя: может ли подобная гипотеза иметь право на существование? Да, она вполне законна — с еврейской точки зрения тоже. Не буду углубляться за примерами в далекую историю, приведу сравнительно недавний случай. В годы войны гитлеровцы тотально истребляли евреев на оккупированной территории СССР. Но в Литве перед шефом тамошней эйнзатцгруппы возникла неожиданная юридическая проблема: как поступать с караимами, образовывавшими в республике немалую общину (в районе Тракая). Евреи эти караимы или не евреи? Если евреи, требуется по инструкции уничтожить, если неевреи — полагается оставить живыми до особого распоряжения.
С точки зрения гитлеровской, т. е. чисто расовой теории, караимы, несомненно являлись этническими евреями: они происходили от вавилонской еврейской секты, отказавшейся признавать Талмуд в VIII в. н. э. и, соответственно, примерно тогда же отлученной от «правоверного» еврейства («Израиль вне своей веры — не народ», — грозно определил главный оппонент «караимизма» Саадия Гаон). Но по крови как раз караимы и являются едва ли не самыми чистокровными представителями своего племени в современном мире (в их среде особенно строго соблюдался обычай внутриобщинных браков). Когда в 18 в. Российская империя присоединила к себе Крымское ханство (там веками жила караимская община — возможно, еще со времен Хазарского каганата), то в интересах правительства Екатерины II и управлявшей Новороссией канцелярии графа Зубовав казалось нужным как можно скорее освоить брошенные беглецами-мусульманами местные территории. И освоить — лояльными подданными. И — «быть по сему»: особым указом императрица назначила караимов в неевреи, дабы не подвергать их обычным карам и ограничениям по дискриминационным законам империи, дабы опереться в Крыму на преданное ей местное племя. В Российской империи, единственном государстве современного мира, караимы оказались отделенными законодательством от еврейских общин. Крымских караимов это, видимо, спустя полтора века не спасло от нацистов — советская власть в Крыму продержалась до 1942 г. достаточно долго, чтобы никаких национальных лидеров, да и общинных архивов не сохранилось, потому нацистские палачи и расстреляли их вместе «с жидами». Но на севере, в Тракае, куда караимов в XIV веке выселил из Крыма после завоевательного похода на юг Великий князь литовский Витовт (Витаутас), ситуация оказалась иной: Литва все-таки прожила «под Советами» менее двух лет, и многое успела еще сохранить… Руководители караимской общины, вооружившись екатеринским указом, вошли с ходатайством в гитлеровский Институт рас, настаивая на «особости» от еврейства. Референты Института рас впали в недоумение: у них не имелось серьезных исследований по столь специфическому вопросу. Гитлеровские ученые обратились с запросом… к трем известным раввинам. И те подтвердили: да, ваши превосходительства, караимы — никакие не евреи… Община оказалась спасена. (Естественно, в сегодняшнем Израиле караимы обладают теми же правами по Закону о возвращении, что любые прочие евреи, и все знаменитые караимы включены в еврейские энциклопедии). Законным полагали в раввинистической среде для спасения общины солгать нацистам, а уж лишь несколько подправить истину для святого дела — то, как говорится, сам Бог велел (тем паче, что как нарушители Закона караимы не считались у этих раввинов настоящими евреями, так что соврать-то можно было с легкой душой). Но, конечно, главным явилось основание — что спасение жизней «своих» стояло у евреев превыше почти всех ограничений (даже субботних). Раввины соблюли Закон…
Как видим, версия «библеистов» о спасении общины от убийц Домициана с помощью некоторой фальсификации в Евангелиях каких-то фактов насчет роли Пилата и Синедриона формально выглядит вполне легитимной.
Иное дело — была ли версия «библеистов» о защите общины с помощью «пропилатовских» сюжетов Евагелий верной? Мне больше верится в иную версию, что изложена выше. То есть что для евангелистов, евреев по ментальной сути, обращавшихся в своих текстах тоже к евреям, римляне как объект вины вовсе не существовали. Римляне воспринимались как… скажем, некие силы природы. И гнев, презрение, негодование за казнь Учителя сосредоточилась только на виновных
Талмуд и «мидраши»
В пределах своей темы я не вижу смысла обсуждать, как и почему иудаизм и христианство разошлись в теологических вопросах. Еще в эпоху создания Евангелий отношения общин складывались напряженно, но тогда предполагался возможным компромисс и диалог. Напомню хотя бы послание апостола Павла «К римлянам»: «Истину говорю во Христе, не лгу, свидетельствует мне совесть моя в Духе Святом, что великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти, то есть израильтян, которым принадлежит и усыновление, и слава, и заветы, и законоположение, и богослужение, и обетование. Их и отцы (видимо, праотцы? —
Но шли десятилетия, и накалялись взаимная ненависть и презрение. Евреи никак не могли принять постепенно затвердевавшие центральные догматы христианской теологической мысли — Триединство и Боговоплощение. Сегодня, например, протестантские и даже некоторые католические теологи признают, что в Священных книгах христиан нет однозначных указаний на эти постулаты веры, но ясно же: отсутствие прямых ссылок не может в рамках специфического религиозного сознания иметь хоть какой-то серьезный смысл. «Вопрос не станет яснее, — писал выдающийся британский писатель-католик Честертон, — если даже и скажут, что Христос не называл себя Богом. Ни одному пророку или философу, равному ему по мудрости, мы не могли бы это приписать. Допустим, что Церковь ошиблась, неправильно поняла Его. Но никто, кроме Церкви, так не ошибается. Магометане не приняли Мухаммеда за Аллаха, евреи не приняли Моисея за Бога. Даже если все христианство зиждется на ошибке, ошибка эта неповторима, как Воплощение» (7).
Для любого верующего еврея неприемлемым оказалось бы типичное для христианина рассуждение выдающегося богослова и логика Оккама («бритву Оккама» на уроках физики и логики вы помните? Это тот самый!): «То, что Бог принял человеческую природу, является вопросом веры. Не заключает в себе противоречия, если Бог примет и ослиную природу. На том же основании он может принять природу камня или дерева». Я выше упомянул об этом типично христианском взгляде на мир: Бог реет, где хочет, Бог выбирает, кого, что и как хочет — не за заслуги, а по неисповедимой для смертных Своей воле и мудрости. Евреям же подобное воззрение принять было немыслимо: у них, как выше тоже упоминалось, даже и Бог ограничен — властью Торы. Для евреев, если Оккам прав, почему бы Ему не принять и форму золотого тельца, если Бог вдруг захочет облечься такой образ?
Но высказаться так, что отношения обеих религий оказались лишь ненавистно-отталкивающими, все-таки неточно: по началу, во всяком случае, все складывалось куда сложнее.
Иудаизм рассматривался христианами как Богоучение, которое некогда было великим, но просто исчерпало свою былую историческую роль на Земле — с появлением Иешуа. Теперь оно не более, чем «скорлупа», оставшаяся от вылупившегося из него плода — Нового завета Бога с Новым Израилем (церковью). Иудеи же, отказавшиеся признать сей факт, очевидный для их оппонентов в силу земного торжества христианства, были не более, чем закосневшими в ритуализме жестоковыйными упрямцами.
С другой стороны, трудно было убежать от того факта, что обрядовая и богословская традиции христианства все же были порождены иудаизмом, что они постоянно напоминали старую веру. Потому-то церкви и приходилось очищать обычаи и установления — чтоб постепенно отделяться от иудейских предшественников, географически ведших службы совсем рядом, по соседству (летосчисление «от сотворения мира» поменять на «от Рождества Христова»; выходной день — перенести с субботы на воскресение; пасхальную мацу (в Евангелии — «опресноки») заменить на кулич; обязательный покров головы у евреев на обязательное обнажение ее перед Богом у христиан и пр.). Но все рано, все равно… Как быть с собранием верующих для молитвы?! Как с публичным чтением Писания и проповедей (это — вариант чтения Торы и пророков в синагогах)?! Но крещение — оно так напоминало еврейское ритуальное омовение в миквах?! Да и евхаристия? Когда каждый год на Пасхальных седер я преломляю мацу, как сделал это в Тайную Вечерю Иешуа, отпиваю из ритуального кубка сладкое вино («кос шель браха») — не могу же я, человек из России, не вспомнить про преломляемый на Пасху в другой стране хлеб или принимаемую чашу церковного кагора…
Да и знакомая по Союзу логика церковного мышления напоминает в Израиле «русским» евреям узнаваемую здесь логику иудаистов. Скажем, толкование поэтичнейшей любовной лирики — «Песни песней» — как аллегории любви Израиля к Богу (именно на этом основании рабби Акива включил ее в канон Танаха): разве не точно также использовали свои тексты Отцы церкви? Или читаешь о еврейском «руах ха-кодеш» — и вдруг вспоминаешь: батюшки, в буквальном-то переводе это же Святой дух… А идея жертвенного искупления, эта вечная еврейская идея, когда погибшие мученики общин, страдальцы гонений и погромов, искупали грехи всего Израиля? Как же не вспомнить христианского Агнца, слагавшего голову за греховный мир?
И потому относиться к еврейству равнодушно, просто как к некоей параллельно-чуждой религии христианство не могло. Это было свыше его сил.
Вот нескольких парадоксальных сюжетов европейской истории. Например, насильственное крещение евреев не раз зафиксировано историками в Европе, но ни отцы Церкви, ни папы не одобряли и не санкционировали подобных акций — крещения оставались потугами ревнителей-любителей (потому евреи и смогли сохраниться как народ в Европе)… Почему так необычно — с точки зрения миссионерской по своей сути религии, христианства? Потому, что по догме миссионеры обязаны нести «благую весть» (Евангелие) тем, кто весть еще не получал. А евреи ее получили, более того, им ее принес самым первым, и самый авторитетный источник, который только имело христианство. Куда уж миссионерам… Евреи отвергли? Должны понести наказание за свое заблуждения. По этому вопросу в христианском мире споров не было. Но потому же — их нельзя насильственно обращать в веру…
Униженные, опозоренные, подавленные, евреи должны были — по решениям соборов и пап — все же дожить до второго пришествия Христа и убедиться, своими глазами, наконец, увидеть сами, что — неправы были перед Спасителем мира. Когда убедятся, только тогда только и может наступить на Земле новый, высший мир.
Этот церковный постулат в реальной жизни вызывал парадоксальные для христианского мира ситуации. Евреям дозволялось (не всюду и не всегда, конечно, но все же, все же…) жить в городах средневекового мира, считаться сословием, особого рода, но все же сословием христианского общества («рабами короны», личной собственностью суверена), владеть имуществом, пользоваться синагогами, кладбищами и пр. Они имели право на собственную униформу, какая положена была и любому средневековому сословию, нередко это была униформа «благородного человека» (камзол, жилет, башмаки и пр.) — в отличие от католиков-крестьян, скажем…
И евреи тоже не могли не размышлять о невероятности ситуации, при которой их злейшие враги, презиравшие, унижавшие, топтавшие их, одновременно позволяли им делать то, чего не позволяли своим единоверцам (истребление христианами собственных инакомыслящих — в Провансе ли, в Германии эпохи Тридцатилетней войны, в Британии в эпоху установления англиканства — отлично известно евреям. Как нация купеческая и ремесленная, они поддерживали контакты со всеми христианскими группами в обществе.)
Евреи обычно платили христианству полной взаимностью в чувствах. Переводчик на русский язык того текста, о котором я буду говорить ниже, Пинхас Гиль, написал в предисловии: «Еврейский народ всегда — с момента возникновения христианства и по сей день — с глубочайшим презрением относился к этой религии, рассматривая христианскую догму, как нагромождение глупостей и несуразностей, а христианскую мораль — как лживую и лицемерную. Евреи старались даже не упоминать имени основателя этой религии… Разнузданность нравов христианских народов, их жестокость и кровожадность, их отношение к евреям вызывали у наших предков лишь отвращение и страх» (8). Это естественно — уж если христиане с их заповедью «любить врагов своих», преследовали евреев долго, остервенело, ожесточенно, часто беспричинно, если христианское презрение и отвращение перешло по наследству даже к бунтовщикам против этой веры, к деятелям Просвещения (например, к Вольтеру), потом к антихристианам — нацистам и социалистам (коммунистам) — почему ж евреи с их потомственным высокомерием единственных знатоков Единобожия могли к соседям отнестись по-другому?
В Талмуде, главном сочинении еврейских мудрецов, встречаются в адрес Иешуа немногие презрительные оценки и отзывы. Я умышленно не цитирую их — точно так же, как не коллекционирую антисемитские выпады христианских богословов (скажем, Иоанна Златоуста). Если бы писал исследование, без того, конечно, нельзя было бы обойтись. Но я работаю в жанре эссе, и ненавидящие строки и абзацы — с обеих сторон — ну, что могут добавить к моему сочинению? «Ненависть тоже может быть средством гнозиса», — справедливо подмечал Николай Бердяев, но, увы, взаимная ненависть христиан и евреев никакого гнозиса, никакого познания ни с той, ни с другой стороны никогда не рождала. Тупые, слепые и бесплодные страсти, приводившие к жутким и глупым действиям, но никогда — к подлинному религиозному творчеству.
Основная интонация главного талмудического текста про Иешуа — того текста, что был некогда, в старину, извлечен составителями из Талмуда, к нему прибавили тексты мидрашей, да еще сдобрили его «элементами того, что можно назвать еврейским народным творчеством» (по выражению переводчика, того же П. Гиля), не сводилась к ненавидящим страстям самоуверенных религиозных ортодоксов. Анализом древнеталмудического в своей основе текста — «Историей о повешенном или истории Йешу из Нацрата» я и собираюсь заняться ниже в этой главе.
Сначала должно подготовить нерелигиозного читателя этого эссе к знакомству с особенностями того необычного жанра, в которых творились сочинения, подобные «Истории», о которой речь зайдет ниже.
Талмуд, или Устная Тора, составлялся на протяжении примерно пяти веков несколькими тысячами мудрецами-законоучителями, принадлежавших ко многим поколениям евреев. Их целью — после утраты государства, а потом и родины — было воссоздание некоего «духовного государства», способного сохранить внутри своих границ народ, творение рамок поведения в любых пространства, во всех временах временах. Не дать народу раствориться в окружающих мощных и высоко культурных национальных и имперских конгломератах! Талмуд возводил незримую стену, которая окружила еврейство границами необходимого поведения — во всех концах обитаемой ойкумены, в любой возникающей неожиданной ситуации, в любую эпоху, среди любого народа. Отсюда невероятная подробность и разработанность деталей жизни и быта, отсюда колоссальное значение, которое Талмуду как наставнику жизни придавалось в нации.
Талмуд состоит из двух неравных частей. Главная — «галаха» (существительное, произведенное от глагола «лалехет» — «идти», т. е. как надо идти, как действовать). Это — свод религиозного законодательства. Как ни странно, именно Галаха составляет относительно малую часть Талмуда — примерно шестую долю всего текста. Вторая часть — «Агада» (видимо, от глагола «леагид» — «сказать», т. е. сказание) занимает остальные пять шестых этих томов. Отец научной иудаистики Л. Цунц писал: «В Агаде есть все, что только можно себе вообразить, кроме зубоскальства и бездумного зубоскальства» (8): она включает комментарии к Писанию, рассказы из жизни мудрецов и их учеников, нравоучительные истории, притчи, религиозную поэзию, фанатстические истории, анекдоты, врачебные советы, сведения по географии, астрологии, биологии, заклинания, ворожбу, народные истории, тексты, посвященные приходу Машиаха, исторические сочинения, размышления на теологические темы, крылатые пословицы и афоризмы и пр., и пр.
Обе части отличаются друг от друга не только тематикой, но стилем, даже авторским духом, хотя сочиняли и тот, и другой раздел часто одни и те же люди. Будто заковав себя в чеканные формулы Закона, авторы в главах по соседству давали волю своей творческой свободе. «Если Галаха вечно хмурится, то Агада напротив приветливо улыбается, — характеризовал разницу стилей „ивритский Пушкин“, Хаим-Нахман Бялик. — Первая — воплощение Закона: требовательна, ригористична, тверда, как железо; вторая — снисходительна, терпима, тягка, словно масло, она — само милосердие… Если там — давящая сила предписаний, обязанность, которая порабощает, то тут — постоянное обновление, свобода, легкость, независимость… Там — сухость прозы, раз и навсегда избранная форма, маловыразительный, лишенный нюансов язык, господство рационализма. Тут — сочность поэзии, разнообразие, постоянная смена настроений, красочность языка, царство чувства» (9).
Нередко вместо термина «агада» богословы используют иное слово — «мидраш» (от глагола «дараш» — «комментировать»). Однако это не одно и то же: мидраш, конечно, может быть «агадой» (сказанием), но может ею и не быть… Сохранилось несколько огромных сборников «мидрашей», толкующих не только заповеди, но вообще всю жизнь человеческую. Многие мидраши сочинены уже после окончания Талмуда, этим они тоже отличаются от классической «Агады». В чем, однако, состоит разница между агадой, мидрашами и привычным для нас, светских людей XX–XXI веков, народным творчеством, фольклором?
Как фольклор любых иных народов, агада и мидраши передавались из уст в уста (до тех пор, пока Талмудический запрет на запись «Устной Торы» не был снят раввинами). Подобно фольклору, они существовали веками, передаваясь из поколения в поколение. Подобно фольклору, агада и мидраши предназначались всему народу, и не было синагоги, где бы их не читали и не цитировали. И все-таки между агадой и фольколором есть принципиальная разница.
Фольклор сочиняется народом, вернее, безвестными творцами, и уже только потом шлифуется теми, кто хранит и передает его из уст в уста. Агаду и мидраши сочиняли совсем не простые люди, а профессионалы — лучшие из лучших знатоков Торы, из мудрецов, из проповедников. И простые люди не смели такие тексты править… Правда, мудрецы действительно были связаны с народом (это и сделало агаду и мидраши внешне похожими на еврейский фольклор). Когда вы познакомитесь с текстом «Историей о Йешу», то убедитесь, насколько эта «агада» есть подлинно народный по стилю и духу текст. И все-таки это, повторяю, не фольклор, а скорее — особого рода литература. Можно выразиться так: народная литература.
«История о повешенном, или история о Йешу» составлена из древних агадических сюжетов Талмуда, в нее добавили фрагменты из мидрашей и, возможно (по мнению переводчика) какие-то народные сказания и интонации. По мнению одного из первых исследователей этого текста, д-ра Шмуэля Крауса, «Историю» сочинили впервые в 5 веке нашей эры на арамейском языке (10). Позже, очевидно в XI–XII вв., когда арамейский язык вышел из народного обихода, сказание перевели на иврит и заодно добавили к нему новые куски.
Легенда об Иешуа пользовалась большой популярностью у еврейских читателей: по информации переводчика, до нас дошло несколько десятков вариантов ее текста (11).
В отличие от Евангелий, мне, конечно, придется пересказать для читателей сюжетные линии «Истории» подробно.
Итак в 3760 году от сотворения мира (в разных вариантах указаны разные даты), т. е. в нулевом году нашей эры, во времена Ирода Великого, императора Тиберия и царицы Елены, жил богобоязненный человек, студент духовной академии Йосеф Пандера. Была у него добродетельная и прекрасная жена по имени Мирьям. Понравилась несчастная женщина их соседу, преступному развратнику по имени Йоханан.
Однажды ночью, на исходе субботы, когда благочестивый Йосеф пошел учиться в свой «бейт-ха-мидраш» (духовную академию), «злодей занял его место и овладел Мирьям, а она думала, что это ее муж. И Мирьям забеременела от него». Когда студент Пандера вернулся из академии, жена рассказала ему, что произошло, и «он понял, что то был сосед его Йоханаан».
Страдающий муж посоветовался с наставником в академии, потом простился с учителем и ушел в Вавилонию. «В положенное время родила Мирьям сына, назвала его в честь своего дяди — Йешуа, и обрезали его на восьмой день. И стало известно людям, что сделал с ней Йоханаан, и все смеялись над нею» (12).
Современный читатель, возможно, поразится жестокосердию «людей»: невинная женщина стала жертвой коварного обмана, семейная ее жизнь была разбита, а окружающие издевались над ней, а не над преступным развратником. Но эта деталь, по-моему, свидетельствует как раз о подлинности, о древности текста: именно так, вне морали, ощущали свой мир люди древних эпох. (Иллюстрация для сведения российских читателей: князь Владимир Святославич убил законного владельца престола, старшего брата Ярослава, забрав в свой гарем его вдову и сотни других женщин, и это не мешало ему стать любимым героем народных былин, «Владимиром Красным солнышком», а потом быть и канонизированным «святым и равноапостольным» в православной вере…)
«А когда подрос этот Йешу, то учился в бейт-ха-мидраше, и был этот Йешу смышлен и выучивал за один день столько, сколько другому пришлось бы учить много дней. И говорили мудрецы наши, благослованна их память: „Мамзеры (т. е. незаконнорожденные —
Исполнилось молодому человеку тридцать лет, и ничем особенным его жизнь до тех пор не была отмечена (как и в Евангелиях —
На следующий день сюжет обостряется: уже в бейт-ха-мидраше Йешу дерзнул в присутствии своего учителя обучать других учеников Закону. Один из мудрецов говорит:
— Не так ли ты сам учил: „Ученик, который обучает кого-либо законам в присутствии своего учителя, достоин смерти“? (15)
(Здесь мне хочется обратить внимание на две особенности этой пикировки: во-1-х, Йешу преподает в духовной академии — „ты учил“, говорит ему мудрец. Во-2-х, ловят гордеца на типичном противоречии — между тем, чему он учит других, и тем, что делает сам…)
Но Йешу „нахально“, как гласит сказание парирует оппонента:
— А кто учитель и кто ученик? Кто был мудрее — Моше (пророк Моисей —
Когда услышали мудрецы эти речи, то сказали:
— Если он ведет себя так нагло, надо хорошенько проверить его родословную: кто его отец и мать, из какой он семьи и что люди о нем говорят» (16).
Опять возникает библейская, т. е. вполне объективная интонация: авторы сказания не пытаются скрыть тот как бы порочащий персонажей факт, что мудрецы не знают, как они смогут парировать возражения Йешуа по самой сути спора. Единственный аргумент, столь знакомый моим современникам, — порыться в анкете дерзкого малого, а вдруг что там найдется!
И нашлось. Естественно, в ходе расследования высплыло имя его беглого отца, Иосифа Пандеры, и учитель Пандеры вспомнил, что именно ему рассказал Иосиф тридцать лет назад, накануне бегства от семьи в дальний Вавилон — и «стало известно, что Йешу — мамзер. И когда он узнал, что это известно, сам бежал в Иерусалим» (17).
(У меня нет охоты устраивать тест на проверку любой из версий — что евангельской, с непорочным зачатием, что талмудической, с порочным Йоханааном, каким-то неясным образом сумевшим принять облик законного мужа добродетельной Мирьям. Замечу лишь, что
а) свидетелей «греха» не имелось
б) обвинение целиком построено на догадках оскорбленного мужа Мирьям — причем тот ничего своими глазами не видел
в) единственный свидетель обвинения оставил Нацерет (Назарет — в христианской традиции) тридцать лет назад и на самом разбирательстве не присутствовал
г) версию о коварном Йоханаане рассказал суду с его слов, причем три десятилетия спустя, один из обвинителей, явно заинтересованный в определенном исходе дела.
Все, что сегодня известно о крайне въедливом, необыкновенно пунктуальном в смысле формальностей еврейском праве, особенно праве брачном, вопиет: никакой еврейский суд не принял бы такое дело к рассмотрению. (Скажем, первая версия, могущая возникнуть в уме любого судьи: а что если Йосеф Пандира просто бросил жену с ребенком, как это нередко бывает в жизни, и, чтоб избежать уплаты неизбежных по суду алиментов, сочинил никем не могущую быть проверенной историю с Йоханааном?) На непредубежденный взгляд, история с собиранием мудрецами компромата на Йешуа выглядит копанием в юридически недоказуемых сплетнях — даже если в основе происшедшего лежал некий подлинный факт.
Дальше сюжет развивался следующим образом. В Иерусалиме Йешуа приходит в Храм и проникает в помещение, где находится Краеугольный камень («где праотец наш Яаков, да будет благословенна его память, возлил елей»). На Краеугольном камне высечено Тайное Имя Бога («Шем ха-мефораш»). Каждый, кто это Имя знал, мог творить чудеса. Мудрецы Израиля, опасаясь, что молодые люди овладеют этим Именем и начнут творить «недопустимые поступки», придумали уловку: в воротах зала в Храме, где хранился Краеугольный камень, на железных столбах повесили двух волшебных медных львов. Когда из-зала выходил посетитель, что сумел запомнить все семьдесят два слова, составлявшие Тайное Имя Бога, львы рычали на него — и он все забывал. А если что-то записывал внутри помещения для памяти на пергаменте, то львы чуяли пергамент и рычали, не выпуская молодого человека из зала, до тех пор, пока он не выбрасывал записи.
Что сделал Йешуа? Он записал священное Имя на пергаменте, разрезал себе бедро, вложил в разрез рану и — произнес Имя вслух. Свершилось чудо: рана плотно закрылась. Когда он вышел из помещения, львы зарычали, и он забыл то, что запомнил, но львы-идолы не почуяли скрытого в его теле пергамента. А он, уйдя прочь, вскрыл рану, достал пергамент, выучил все слова снова и опять-таки с помощью магического Имени мгновенно вылечил свою рану.
И способен оказался делать чудеса.
Далее следует новый эпизод: проповедь Йешуа перед последователями — тремястами десятью «образованными юношами». Он объявляет, что он — сын Божий, что, все пророчествованное пророками о приходе Мессии, это о нем пророчествали. Проповедь пересыпана цитатами из Мишны (основы Талмуда), из Торы, и особенно много цитат из книг Пророков и псалмов (на двух малых страничках семь больших цитат). В частности, есть цитата из пророка Йешаягу (Исайи), которая приведена и у евангелиста Матфея: «Вот дева забеременеет и родит сына и назовет его Имануэль». Забавно, что переводчик и издатель текста этой «Истории», человек точный и добросовестный, привел все ссылки на оригиналы Священных книг, нигде не обнаружив искажений в Священных еврейских текстах. Только в одном месте Пинхас Гиль не выдержал и вступил в полемику с Йешуа, указав, что слово «альма» тот понимал как «девственница», на самом же деле оно означало «молодая женщина» (18). Не сомневаюсь, что П. Гиль использует некие толкование библейских филологов, не сомневаюсь, что в них, возможно, имелась своя истина. Но ведь евангелист Матфей жил в то время и понимал это слово именно так, как его использует не П. Гиль, а автор «Истории»… Возможно, оно имело несколько синонимических значений, такой феномен нередко встречается в иврите — и тогда опровержение комментатора ничего не может опровергнуть.
Ученики Йешуа оказались людьми недоверчивыми и потребовали от своего рабби не цитат из Торы, без которых, как упоминалось, у евреев никакое чудо не было бы чудом, а еще «знаков свыше». Йешуа, использовав Имя, возложил руку на хромого, и тот начал ходить. Потом привели к нему прокаженного, тот излечился. «И много преступников и всякого сброда присоединились к тем юношам и поверили, что Йешу — это Мессия» (19).
И тогда мудрецы Израиля схватили Йешуа и привели его к царице Елене, «которая правила тогда страной» и сказали ей:
— Этого человека зовут Йешу, он мамзер и колдовством может делать большие чудеса и таким образом вводит людей в заблуждение, говоря что он сын Бога и Мессия. Поэтому мы поймали его и привели к тебе на суд, потому что он заслуживает смерти (20).
Перед лицом царицы Йешуа опять вступил в диспут с мудрецами и, как говорится, «по очкам» выиграл спор (на двух малых страницах следует восемь цитат из Торы и пророков — с обеих сторон)! В завершение царица спросила мудрецов:
— Есть ли в вашем Учении то, на что он ссылается?
Они ответили ей: «Есть, но это сказано не о нем, потому что он не сын Бога и не Мессия… Мессию, которого мы ждем, можно будет распознать по следующим признакам… Сказано: „В его дни Иудея будет спасена и Израиль будет жить в безопасности, и вот имя, которым его назовут: Бог-справедливость наша“. И ничего подобного нельзя сказать о Йешу».
На что тот возразил: «Я — Мессия и воскрешу мертвых». И на глазах доверенных людей царицы он воскресил мертвеца (Именем Божьим), и Елена сказала: «Такое мог сделать только Мессия». И выпроводила мудрецов с позором. «Всякий же сброд присоединился к Йешу, и возник в Израиле большой раздор» (21).
Из Иерусалима Иешуа победно вернулся в родные места, в Галилею. Тем временем «евреи пришли к царице Елене и сказали: „Следует тебе знать, что этот Йешу — колдун и своими проделками вводит людей в заблуждение в Верхней Галилее и говорит, что он — сын Божий“».
Царица послала вооруженных всадников, чтоб его вернули в Иерусалим. Но «местные жители не позволили им схватить Йешу и вышли против них войной. Тогда Йешу сказал им: „Не воюйте против своих“ — и показал всадникам признаки того, что все им творимое он делает по приказу небесного отца и что он — сын его». Он слепил фигурки птиц из глины, произнес Имя — и они взлетели. Посланники царицы не были, судя по тексту, людьми легковерными, они подвергли его контрольной проверке: сами изготовили некие фигурки из грязи — «волов, и ослов, и овец, и петухов, и птиц». Йешуа их тоже оживил. «Люди падали на колени и кланялись Йешу, и верили ему».
Поделиться книгой: