Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Хейфец
Суд над Иисусом
(еврейские версии и гипотезы)
Почему написалось это эссе?
Иисуса Христа не было. Никогда не было.
А что было? Мифология, фольклорный образ, сочинявшийся «евангелистами» (тоже вроде бы мифическими фигурами). По шаблонам древних бродячих сюжетов об умирающих и воскресающих идолах (Осирис, Адонис и пр.)
Моих современников по этой вот схеме выучили в школах, ВУЗах и аспирантурах.
Попытка любопытствующего отрока из ленинградской десятилетки сконструировать гипотезу, мол, какие-то эпизоды евангельского сюжета могли происходить и в реальной истории, подстрекнула учительницу истории на партийный отпор провокатору. Я будто бросил под ее урок идеологическую бомбу! Я-то честно не понимал, почему предположение об историчности образа Иисуса так пагубно для идеологии, в которую по-юношески вполне тогда верил… Вольные домыслы вроде не должны были повредить Вечному и Всепобеждающему Учению, а — вот поди ж… Я был представлен классу почти троцкистом! Но из-за чего «библейская критика» (а я уже успел узнать, что сочиняли ее не классики диалектического и исторического материализмов, а напротив, поносимые в наших книжках их оппоненты, субъективные идеалисты типа Бруно Бауэра или иудушки-ревизионисты, политические проститутки, вроде Карла Каутского — много лишнего мы тогда знали, как вижу сегодня задним числом!), так вот, почему эту «библейскую критику» нам положено воспринимать как Писание, вплавленное в единый священный слиток с нетленными томами Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина?..
Зимой 1964 года (мне 30 лет уже исполнилось!) «свершилось страшное»: приятель, доцент ЛГУ Вячеслав Зайцев (автор гипотезы «Космические пришельцы — пращуры современной цивилизации», если кто ее помнит), возвышаясь в полный рост, не смог удержать торжествующей улыбки (деталь запомнилась!). Он подарил мне переводную (с итальянского) книгу по истории религии: ее автор, либеральный еврокоммунист Донини, обмолвился одной фразой, мол, историческое бытие Христа у них, в компартии Италии, — слушайте, слушайте, слушайте! — считается теоретически допустимым. Какую революцию озвучило эта идея в питерской университетской публике! Значит, коммунистам, размышлять об историческом существовании Иисуса уже дозволено?!
…И — вопрос, к которому веду моих читателей с первой строки: почему тогдашнее наше начальство столь ретиво отвергало исторические свидетельства относительно живой фигуры Иисуса Христа? Дозволялось же нам признать земное бытие других пророков мировых религий — Будды, Мухаммеда, даже мексиканского Кельцалькоатля разрешали считать действовавшим в истории лицом. А вот Иисуса предписывали принимать как языческого идола, вроде, повторюсь, Осириса или Адониса…
Сегодня ответ видится мне таким: исторический Иисус казался столь неприятен начальникам, потому что — в отличие от Мухаммеда или Будды — был арестован по политическому обвинению. Он был осужден военным трибуналом. Приговор привели в исполнение немедленно. Персонаж такого, более чем современного для России сюжета, вернулся в историю, опозорив палачей, сметя с лица Земли империю, сверхдержаву, владычицу полумира. Вовсе не религиозные, мистические и эзотерические эпизоды Евангелий раздражали, по-моему, партийных идеологов. «Видений» хватало и у Мухаммеда, и у Будды! Нет, Бога для этих, по-своему вполне образованных и самоуверенных «Берлиозов» не существовало, Булгаков эту их духовную наглость уловил в воздухе эпохи… Они искренно веровали: «Человек может все! Долой, долой богов!» Но возможность не мистической, не Божественной (т. е. как бы для них и вовсе нереальной), но настоящей, земной, исторической победы — победы особо опасного государственного преступника, казнимого Властью оппонента, торжество Распятого над Силами земных тронов — вот этот исторический прецедент чудился им пугающим предупреждением. (Вырвалось в конце 80-х гг. у одного митрополита — а мы знаем, кто и по каким приоритетам отбирал священников в митрополиты! — вырвалось, когда его спросили на Западе, что чувствует иерей в дни начавшегося возрождения церкви: «Но было же сказано: „И Врата Адовы не одолеют ее“!»). Конечно, я могу ошибаться, но сегодня мне видится: «благая весть» об историческом торжестве Духа, Истины над властью, над деньгами, над мирской славой и всеми подобными благами, она подсознательно, непонятно для них самих, страшила начальников. «Аннушка уже пролила свое масло»?..
Говорите что угодно дурное про генсеков и идеологов, спорить не могу, но звериный инстинкт, но вот чутье опасности, истинной, хотя пока и невидимой, оно наличествовало у вышних лидеров КПСС!
Убедительность «библейской критики» в глазах интеллигентных молодых людей моего поколения (не только советских молодых людей, особо подчеркиваю) покоилась на ее неопровержимой научной логике. Напротив, версии, излагаемые в Евангелиях, смотрелись нами как романтическая легенда. Судьба и проповедь Иисуса не вписывались в «нормальную» житейскую модель, которую только и способно было усваивать сознание, душа идеологизированных обывателей XX века. В преданиях про евангельского персонажа все виделось не таким, как «положено быть в жизни», как то, что мыслилось нами единственно реальной субстанцией в реальной истории.
Наиболее уязвимыми казались вовсе не чудеса, совершавшиеся Иисусом, не мистические исцеления, как это может показаться сегодня. Чудеса находятся вне сферы анализа у личностей образованных, о них как бы не положено им размышлять. В толпе — напротив — чудеса вызывают преклонение, и после карнавала российских ведьм и астрологов, целителей и магов 80–90-х гг. вряд ли нужно это особо доказывать. Чудеса толкуются моими учеными коллегами (филологами, историками, да и философами тоже) по такому профессиональному штампу: это варианты либо неких фокусов, либо бродячие мировые схемы, фольклорные притчи и сказки. Фантазирующие сказители всюду и всегда сочиняют нечто вот «эдакое», чудесное, необъяснимое, евангелисты просто не явились из этого ряда исключением…
«Библейскими критиками» второй половины XIX-первой половины XX веков остроумно, с публицистическим смаком приводились в параллель к Евангелиям шумерские, вавилонские, египетские древние сюжеты… Мол, разные народы сочиняли примерно одно и то же, друг у друга заимствовали. Зато чисто исторические сюжеты, зато моральные сентенции евангельских притч — вот на них-то были направлены скальпели многих скептических умов, анализ «христологов» (вторую партию в этом оркестре исполняли массовики, «научные атеисты». Преподавалась тогда в наших вузах и техникумах дисциплина с таким небезинтересным названием).
Вот, скажем, в Евангелиях говорится, что Синедрион осудил Иисуса в ночь Седера, в ночь наступления еврейского Песаха? Да? Так? Но, товарищи студенты, провести судебный процесс в Пасхальную ночь — это же абсурд, это акция, процессуально запрещенная еврейским законодательством. Значит, судилище в принципе не могло иметь места… Никак! Значит, все выдумали, причем плохо выдумали, недостоверно, с кондачка, уши неудачливых сочинителей из текста и торчат… Или — почему в тексте названы имена двух первосвященников Храма (Каиафа и Анна), хотя по смыслу термина ясно, что первосвященник мог быть один? А? Не можете ответить?
Или — вот более сложная проблема на закуску: почему, осудив Иисуса на казнь, религиозные судьи Синедриона передали этого смертника для нового процесса — римскому прокуратору? Что, одного смертного приговора для казни уже недостаточно? Нужен другой, причем иноземный?
…Особенно неправдоподобными смотрелись нами, юными «интересантами», эпизоды Евангелий, связанные с предательством Иуды. Почему в процессе опознания Иуда целовал Иисуса на глазах у храмового оперотряда? Если популярного проповедника возле Храма видели и слышали толпы народа, то храмовая охрана наблюдала и слышала смутьяна Иисуса в первую же очередь — ей это положено по должности! Зачем же стражникам понадобился столь диковинный способ опознания, причем прямо на местности? И почему Иуда выбросил жрецам Храма обратно 30 серебренников — положенную плату за предательство? За деньги он и продал Учителя (папа Лев Великий писал: «Он предал Христа по причине жадности к деньгам»)? Но главное, но самое невероятное: почему этот предатель из предателей удавился — еще до казни рабби? Вот уж что совсем не походило на нормальное поведение «стукача», хорошо знакомое советским людям…
Да, имелись основания у советских юношей и девушек довериться начальствующим наставникам в непререкаемом мнении, что Евангелия суть выдумки, изготовленные по языческим шаблонам древними фантазерами и дилетантами.
Уязвимость евангельских сюжетов заключалась и в уникальности доступных нам исторических источников. «В Евангелиях сказано? Это и есть все ваше „свидетельство об Истине“? Ладно, а где иные доказательства истинности? Возникновение исторического феномена, вроде мировой религии, — оно никем из современников не было отмечено? Это в пору-то имперской римской цивилизации, на пике латинской культуры?.. А вам известно, товарищи студенты, вековое юридическое правило: „Один свидетель — не свидетель“? Разве жизненный опыт вас самих не выучил, что одному свидетелю, даже искреннему и честному, доверять никак нельзя: он может обмануться сам и искренно обманет вслед себе и всех других…»
Отступление: О МОРАЛИ В НАУКЕ И «ИНТЕРПОЛЯЦИЯХ»
Сторонники традиционного христианства иногда все же возражали «библейским критикам»: но евангельские сюжеты, хоть кратко, но упомянуты в важнейших исторических трактатах первых веков н. э. — в сочинениях Иосифа Флавия и Тацита.
На этой-то делянке «библеисты» и резвились, побивая церковников всех времен и народов! Они доказывали, что абзац про Иисуса у Иосифа Флавия (1) (да и у Тацита тоже…) был сфальсифицирован, что он есть не что иное, как позднейшая интерполяция (вставка) монахов-переписчиков, вписанная через века в оригинальный текст. Ортодоксальный иудей Флавий никак не мог писать об Иисусе с благоговейным пиететом (и даже просто с уважением, как Тацит) (2), с каким сей исторический персонаж был представлен в монашеских копиях их сочинений… Все это подделка! (А поскольку с препарированием историческим источников мы сталкивались ежедневно, то легко верили, что и в старину с текстами проделывали те же операции).
…Как правило историки науки не интересуются добросовестностью или моральностью тех или иных авторов изучаемых текстов. Не потому, что проблем с моралью или подделками в науке не существует — как и в искусстве, здесь трудится множество прохвостов! Но рассуждения на тему о «честности ученого» почитаются почти бесполезными, просто бессмысленными. Убедительные рассуждения любого историка науки о моральности объекта его изучения (ученого, «открывателя знаний») неспособны ничего добавить к сумме имеющихся фактов… Ибо истории науки известны честнейшие исследователи, которые успешно водили за нос абсолютно всех — начинали с себя, а потом от души, сами того не ведая, надували остальных… И наоборот, известны морально, мягко скажем, ущербные деятели, которые творили подлинно великие открытия — Галилей, а недавно, в ХХ веке, Гейзенберг или Шредингер… Как говорила некогда актриса Раневская, «талант, он как чирей: на любом заду вскочит». И потому в науке давно установлено: интересен лишь один-единственный факт — объективная возможность повторить результаты исследования, где угодно, кем угодно и независимо от автора. Если у других получился тот же результат, что у открывателя, тогда он коллега из числа первых в ремесле. Не получается? Не взыщи, господин NN, никакая личная честность и порядочность не поможет тебе добиться признания в научном мире.
Оказалось однако, что в принципе верный постулат — в некоей особой области, в сфере общественных наук приводит к принципиальным просчетам. Наши современники нередко просто неспособны вообразить, насколько изучаемые «источники» прошлых лет сочинялись на фундаменте иных профессиональных аксиом, творились людьми, относившимися к материалу, к работе, принципиально иначе, чем делают сегодняшние эсэнэсы и эмэнсы. Скажем, наши современники интуитивно рассматривают работы далеких предшественников — хронистов, историков, бытописателей прошлого — будто «старики», вроде какого-нибудь Нестора, фиксировали или выявляли для нас, будущих читателей, некую историческую правду… Но старые авторы руководствовались законами, «ими самими над собою признанными» (А. Пушкин) и не считали серьезной задачей фиксацию на папирусе, пергаменте или на бумаге «исторической правды». (Вообще, господа, «а что есть истина?») Они творили «ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДОКУМЕНТЫ», они записывали — в той или иной форме — аргументы для обоснования чьих-то прав — своей династии, своей общины, племени, веры. (Если ж это были не хронисты или историки, а, скажем, теологи, богословы, те и вовсе не искали никакой истины, они знали ее заранее, изначально, согласно догматам религии. Исследование творилось для обоснования, уточнения, иногда для украшения заранее ясной для самих себя цели работы).
К чему я клоню? Монахи, переписывавшие для библиотек книги Тацита и Флавия, не считали важной нормой точное воспроизведение «несвященных текстов». Это ведь была для них не Библия, не Евангелие, вообще не Откровение — не тексты, вдохновленные Богом… И если, например, свидетельство о Христе некоего иудея, тем паче язычника казалось написанным без должного пиетета или без знания евангельской фактуры, переписчику разумным виделось (нравственным тоже) подправить этого хорошего, но несведущего в истине нехристя… Монахи действительно вписывали в чужой текст свои вставки: спорить с «библейскими критиками» невозможно. Но факт, что веками в десятках, в сотнях копиях переписывались книги Флавия и Тацита (а ведь надо было потратить на работу годы жизни, не говоря уже о средствах, требовалось заколоть целое стадо монастырских баранов на пергамент… И — переписка книг выключала из жизни монаха самые ценные для монаха часы, время дневных молитв: для записей полагалось использовать все светлое время суток), уже один сей факт убеждает: не стали бы церковники заниматься столь изнуряющим делом, если бы имя Иисуса изначально в текстах как-то не упоминалось… Работа современного исследователя состоит не в том, чтобы отвергнуть имеющееся содержимое, а в выявлении вариантов, последовательно возникавших редакций старинных текстов.
Монашеские («с лучшими намерениями»!) «поправки» дали, однако, острым на язык и хватку скептикам 19 века возможность утверждать, что любые, кроме евангельских, упоминания об Иисусе в исторических документах суть «интерполяции». Скептическое предположение почиталось первой, хотя необходимой стадией дальнейших филологических штудий. Когда же для анализа оставались лишь евангельские рассказы о событиях I-го века н. э., в их текст запускали тонкие инструменты изощренного логического анализа, и клинками сверкающих, многоглаголивых, но по сути-то бесплодных умов вскрывались всякие противоречия, евангельские антиномии, «невозможности»… И дерзкие авторы делали публичные заявления о фальшивости «священных» текстов, и — что скрывать? — намеченная и модная в нашу эпоху, скептическую и изверившуюся в добре, цель, она достигалась. («В Евангелиях тексты сфальсифицированы корыстными монахами для обмана народов в их эксплуататорских целях»…)
…Когда бывшие советские люди попадают на землю, по которой две тысячи лет назад ходил рабби Йешуа из Нацерета, известный под греческим именем «Иисуса Христа из Назарета», в тот город, где этого рабби (Учителя) судили и казнили, то мои земляки начинают некое новое существование — в принципиально новом для себя бытии. Нас вбрасывают в поток сплетенных легенд… Все, кроме старинной земли, — смотрится лепестками невероятных сказаний, все окутано романтично неясным флером и чудится… ну, скажем, «облаками», как выразился бы Лев Николаевич Толстой. Город, в котором живешь и гуляешь, — на деле это не подлинный, старинный Иерусалим, о котором молились веками мои еврейские предки (в настоящем, в историческом Иерусалиме живут сегодня не евреи, а арабы). Сегодняшний еврейский Иерусалим юн, возник менее полутора веков назад, фактически даже Санкт-Петербург рядом с ним — старец… Или вот могила на Голгофе, куда христиане-туристы благоговейно приходят приложиться. Со временем, если захочется, им могут показать еще Голгофу, и кто-то подскажет: а настоящая-то тут… Вот Храм Вознесения Господня на Масличной горе, откуда Йешуа вроде вознесся в небо, — а неподалеку Стопа Господня, про которую говорят, что на самом деле она и есть подлинное место того Вознесения… Вот камера тюрьмы, где сидел Иисус, но захотите — вам покажут и еще одну, и тоже подлинную камеру (внутри Храма Гроба Господня). Что рассуждать о столь далекой древности, когда современная-то история этой страны, города, народа — все чистая легенда, никто не знает, что в ней правда, что присочинено — а ведь связана новейшая история с событиями минувших пятидесяти лет, и многие свидетели пока что живы… Мы, повторяю, пребываем в разреженном и крутящемся вокруг сплошном воздухе легенд и сказаний. Во что вы согласитесь здесь верить, то и станет для вас истиной, чему откажете в достоверности, ну, значит, его и не было вовсе.
Историку благодатно жить в такой земле: в тумане вер (и сопутствующих суеверий) всегда найдется место для профессионального поиска. Вычленяешь островки реалий, из которых легенды выросли, обнаруживаешь зародыши истин поразительной красоты, порождающие удивительные художественные последствия. Какое это увлекательное место для любителя умственных игр, для искателя истины в катакомбах вечных загадок — город Иерусалим..
Я, например, лишь на склоне лет уверился, что под моим давним, юношеским умствованием об историчности Евангелий лежат факты, основанные на филологическом фундаменте. Убеждал меня, в частности, накопленный за жизнь опыт профессионала-литератора — человека, успевшего все-таки познать, что именно профессиональные сочинители способны сочинять, а что — все-таки сделать не в наших силах. Например, в Евангелии от Марка я открыл поразивший меня эпизод: «Он сказал ученикам: посидите здесь, пока я помолюсь. И взял с собой Петра, Иакова и Иоанна. И начал ужасаться и тосковать. И сказал им: „Душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте“… Возвращается и находит их спящими и говорит Петру: „Симон, ты спишь? Не мог бодрствовать один час?“» (14, 33–37) Никакой сочинитель, по-моему, не мог бы придумать задним числом, через двадцать-тридцать лет, что в беседах между собой апостолы называли друг друга не общепринятыми в миру (в церковной литературе тоже) именами, но другими, еврейскими, данными им их родителями при рождении… Для христианских авторов апостол Петр, конечно, всегда останется Петром. Но… но поскольку последняя фраза Учителя перед арестом была втесана в память учеников, втесана так, как Он ее произнес, ничего не изменили… Эпизод в этом повествовании свидетельствует — для меня, во всяком случае — о подлинности исторического сюжета.
К слову, вот второе аналогичное наблюдение: в Евангелии от Луки Иисус назвал апостола Петра опять же Симоном, предвещая великую судьбу отца церкви: «Симон! Симон! Се сатана просил, чтоб сеять вас, как пшеницу. Но я молился о тебе, чтоб не оскудела вера твоя» (22,31–32). И… И всего лишь через один (!) стих, совсем рядом, тот же Учитель в ином контексте называет ученика — Петром: «Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься, что не знаешь Меня» (22, 34–35) Может быть, форма обращения зависела от контекста сказанного?
Глава 1. Первые еврейские легенды об Иисусе: Евангелия
Почему в этом эссе Евангелия числятся
Не надо специально оговаривать: тексты этих книг проникнуты сильными и неопровергаемыми юдофобскими мотивами. В конце концов, в Евангелиях церковь почти два тысячелетия и черпала обоснование своей неутомимой и жестокой, иногда безумной юдофобии. Именно в этих текстах. Логично ли предполагать, что подобные сочиненияи могли выйти из-под пера евреев-сочинителей?
Скажу более: я разделяю мнение Жаботинского, что принадлежность любого сочинения к той или иной национальной литературе определяется вовсе не национальностью сочинителя (например, Кантемир не был молдаванским, Фонвизин немецким, Мандельштам еврейским автором, все это — русские писатели), и не языком, на котором автор пишет (сам Жаботинский обычно писал по-русски, но был, конечно же, еврейским, а не русским прозаиком и публицистом). Аудитория, к которой автор мысленно обращается над своей исписанной бумагой, — вот единственное, что должно решить вопрос о национальности того или иного литературного произведения, литературной школы. И значит, для доказательства выдвинутой гипотезы мне потребуется далее доказать вам не только то, что авторы Евангелий — сами евреи (факт по сути второстепеный, да и сама теоремка сравнительно простая, не требующая никакого труда). Нужно решить куда более сложную проблему: доказать, что эти евреи писали Евангелия, прежде всего, для земляков, пржде всего, для евреев…
Для начала решим задачу, как упоминалось, сравнительно простую по сложности: о национальности авторов евангельских текстов.
Согласно ортодоксальному церковному мнению, первым из четырех считается Евангелие от Матфея (церковь датирует его 42–44 годами н. э., т. е. считает написанным примерно через 10–11 лет после предполагаемой даты гибели Учителя). Этим вопрос о национальном происхождении книги «от Матфея» как бы решен единственно возможным образом: неевреев в христианской общине в те годы почти не было (церковная традиция отождествляет евангелиста Матфея с кфар-нахумским («капернаумским» в русской традиции —
(Неэтично не упомянуть, что «библейская критика» не соглашается в вопросе с церковью, считая первым Евангелием не «от Матфея», а другую книгу, «от Марка», и датирует Марка примерно 70–71 гг. н. э. Т. е. по нецерковной версии первое Евангелие появилось в свет уже после гибели апостола Павла (он был обезглавлен примерно в 65–66 гг. н. э.), когда бывших язычников в общине насчитывалось множество… Немногим позже (на несколько лет) датируют «библеисты» появление Евангелия от Луки, спустя несколько лет явлена миру книга от Матфея и лишь после 90-го года возникло последнее Евангелие — от Иоанна.)
Церковная традиция считает евреем не только Матфея, но и Марка, рожденного в Иерусалиме, «по-еврейски именуемого Иоанном», коего апостол Петр в первом соборном послании называет «сын мой». («Библеисты», кажется, с этим не спорят.) Евреем церковь считает также четвертого евангелиста, Иоанна Богослова, которого отождествляет с евангельским евреем-персонажем, апостолом Иоанном, сыном Зеведеевым (информация почерпнута церковью из сочинений святого Иринея, одного из учеников ученика Иоаннова, который писал: «После других евангелистов и Иоанн, что возлежал на груди Спасителя, написал свое Евангелие»). Лишь Луку церковное предание считает неевреем (греком из Антиохии Сирийской), но тот начал повествование таким пассажем: «Как уже многие начали составлять повествование о совершенно известных нам событиях, как то передали нам это бывшие с самого начала очевидцы и свидетели Слова»… То есть Лука сослался на источники своего текста — на единственно возможных в тогдашнем Иерусалиме «очевидцев и свидетелей», т. е. на евреев. (В церковной традиции предполагают, что Лука являлся ближайшим помощником апостола Павла, «еврея из Тарса», как тот и назвал себя в одном из посланий, и «фарисея, сына фарисея», как он же сказал о себе в «Деяниях апостолов»). Кстати, Иоанн тоже отметил, что подробности казни Учителя передал ему свидетель события, и «истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, чтобы вы поверили» (19:35). Таким образом, по церковной традиции, все четыре Евангелия написаны либо евреями, либо источниками для автора послужили рассказы свидетелей-евреев.
Как видите, имеются основание внести Евангелия в число еврейских преданий об Иисусе… Но прежде, чем приступить к размышлениям над текстами, чтобы найти и вторую сослагающую — к кому эти книги были обращены, мне предстоит сделать одну важную оговорку.
Я еврей. И хотя не принадлежу к иудаистской конфессии (как выражаются в Израиле — «не кипоносец»), не могу (и не должен) воспринимать религиозные тексты так, как их неизбежно будет читать любой верующий в Иисуса человек! («Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать о истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего», — сказано Иисусом в Евангелии от Иоанна (18:20). Как несомненную истину в каждом написанном слове может (и обязан) воспринимать эти, Священные для него книги любой верующий христианин, даже если по профессии он ученый-исследователь.
Я же, конечно, понимаю, что Евангелия писались не с целью помогать нам, историкам — у их авторов были иные, религиозные задачи, евангелисты, прежде всего, описывали Откровение, которое ощутили. Потому мое сочинение, с присущим мне как автору профессиональным скепсисом, сомнениями, параллельными толкованиями текстов, может нечаянно оскорбить чувства верующих (общаясь с религиозными людьми иудейской веры в Израиле, я узнал, насколько болезненно этот слой уязвим, когда кому-то из них покажется, что посягают на основы мировоззрения и мироощущения). Так вот, в последующем изложении не нужно искать намерение кого-то обидеть — его тут не будет по определению… Как человек, лишенный чувственного понимания религозного откровения, я не могу — права такого не имею — судить ни о чем подобном. Моя цель иная: оценить тексты, сочиненные земляками рабби из Назарета, с моей профессиональ-ной позиции, с позиции историка. Т. е. вычленить земную, реальную, историческую основу, никак не касаясь какого-либо религиозного смысла этих текстов.
Итак, я считаю Евангелия еврейскими текстами не только потому, что они написаны (или были подсказаны автору) евреями. Повторю еще раз: отлично помню их антииудаистский дух, помню, что Церковь черпала в них пафос своей фантастической и алогичной юдофобии. И все же, все же… Эти тексты не только сочинены евреями, но, что, по-моему, куда важнее, сочинялись-то они авторами, прежде всего, для убеждения в Истине своих, т. е. евреев. Своих земляков — ранее других! То есть как раз к иудаистам обращены эти тексты, для них они писались!
(Вспомните евангельский эпизод о некоей сирофиникиянке: «Просила его, чтобы изгнал беса из ее дочери. Но Иисус сказал ей: „Дай прежде насытиться детям; ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам“. Она же сказал Ему в ответ: „…но и псы под столом едят крохи у детей“. И сказал ей: „За это слово — пойди. Бес вышел из твоей дочери“» (Мк 7, 28–29).
Попытаюсь еврейский общественный вектор Евангелий обосновать.
Вот первые стихи первого из Евангелий — от Матфея: «Родословие Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамова. Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова… Иесей родил Давида царя. Давид родил Соломона от бывшей за Урией… Матфан родил родил Иакова. Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой родился Иисус, называемый Христос. Итак, всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; и от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов» (1–16) (аналогичное родословие находим и у Луки, но уже не от Авраама, а от от Адама — в главе 3, 23–38. Правда, в родословии от Луки Иисус происходит от царя Давида по другой линии — не от Ровоама-царя, а от следующего сына царя Соломона, от Нафана.)
Согласно же христианскому догмату, Иисус не сын Иосифа. Иосиф, муж Марии, — по крови чужой ему человек («Ангел Господень явился ему во сне и сказал: Иосиф, сын Давидов: не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа святого» — сказано тут же). Какое ж значение для христианского читателя могло иметь родословие ненастоящего отца Иисуса и кому из неевреев на самом деле было важно — происходил Иисус из рода еврейского царя Давида или нет? Но, видимо, это было весьма важно авторам, если с «Декларации наследственных прав» потомка Давидова книга была начата.
Для христианина-нееврея Божий Дух реет, где хочет. Дух Божий сам выберет, кто Ему угоден. А вот для иудея Матфея (по-еврейски — Матитьяху), сочинявшего Евангелия, и для тех, кто слушал его, кого евангелист хотел своим текстом убедить, — аргумент «родословия» являлся наиважнейшим. Машиах (Мессия по-арамейски, Помазанник Божий, по-гречески — Христос), согласно древнему иудейскому предсказанию, обязан произойти из рода царя Давида и даже родиться в том же Бейт-Лехеме, где родился царь Давид. Спаситель обречен родиться в семье, идущей от семени Давидова, — иначе для евреев он не станет Машиахом (по-гречески — Христом). Не станет, даже если про миссию объявит сам Всевышний через Своего ангела! (В Евангелии от Иоанна именно так и описана «распря в народе»: «А иные говорили: „Разве из Галилеи придет Христос? Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова и из Вифлеема, из того места, откуда пришел Давид“» (7, 41–43).
…Когда вы имеете дело с текстами, над которыми до вас размышляли миллионы заинтересованных умов, практически нет шансов обнаружить нечто новое. И, разумеется, противоречие первых строк Евангелия с фактом рождения Иисуса не от Иосифа, а от Святого духа давно замечено церковью, у нее же имеется и свое толкование этого фрагмента: Мария, мать Иисуса, была родственницей своего мужа, Иосифа, и, следовательно, его род есть ее род тоже, т. е. по материнской линии Иисус именно происходит от семени царя Давида…
Не еврейское вообще-то дело — оспаривать церковные утверждения, тем паче, что как раз в иудаистской традиции богословы работают абсолютно теми же самыми (ныне и христианскими) методами: на каждое изречение письменной Торы (Библии) найдете в Устной традиции массу легенд, «мидрашей», которые уточняют родственные или личные отношения персонажей из письменного источника. Но все-таки, все-таки — почему авторам Евангелий было так важно напомнить читателям про родство Иисуса с царем Давидом? Настолько важно, что они отдали самые важные, первые, «ударные» фразы Евангелий — генеалогическому древу некоего Иосифа, в русской традиции Обручника!
Единственные, кому перечисление этого родового древа могло казаться абсолютно необходимым, — еврейская аудитория евангелистов (для остальных важным считалось — и считается — лишь Божественное происхождение Христа, а не земное родословие от еврейского царя, пусть даже кроткого…)
Еще еврейская деталь, которой продолжен текст Евангелия. Почему необходимо, чтоб Мария родила сына девой? Матфей продолжает: «А все сие произошло, да сбудется реченное Господом через пророка: „Се, Дева во чреве примет и родит Сына, и нарекут ему имя: Емануил, что значит: с нами Бог“ (Исаия, 7:14)». Это несомненный «еврейский след», ибо в той же главе, немногим выше, сказано: «Ангел Господень явился ему (Иосифу —
Для истинного христианина противоречия нет: важна воля Божья, важно, на кого пал выбор Святого духа, а не цитата, пусть из авторитетного еврейского пророка… Но для верующих евреев, впервые слушавших весть из уст Матфея, если рождение Иисуса не предсказано в Танахе (Письменной Торе, т. е. Библии), слова Ангела, хотя бы и передающие прямое повеление Всевышнего — недостаточны и авторитетны — не абсолютно…
Здесь мы наблюдаем чисто еврейский, талмудический феномен — соотношение текста Танаха (Библии) и прямого Божественного повеления (Гласа небес). В еврейской традиции (и только в ней) Тора (Библия) считается авторитетней прямого Гласа небес. В Талмуде имеется примечательная притча на тему: «Во время одного спора раби Элиэзер привел все возможные аргументы в свою пользу, но они не были приняты (другими мудрецами Совета —
То есть прямое указание ангела Господня на избранность Иисуса не считалось бы в среде евреев достаточно авторитетным, если оно не подкреплено цитатой из Письменной Торы, из Библии. Вот почему отрывок из Исайи про рождение «Емануила» показался евангелисту-еврею четко необходимым — вопреки противоречию (в имени рожденного младенца) со словами Ангела-вестника.
Я не планирую пересказывать содержание Евангелий. Ибо бессмысленно излагать читателям самые известные и читаемые книги на Земле. Остановлюсь, однако, на важном для меня пункте — на юдофобии евангелистов, казалось бы, опровергающей мой тезис об этих текстах как о «еврейских легендах».
…Популярный прозаик Израиля Амос Оз опубликовал недавно статью, посвященную визиту папы Римского на Святую землю. Начинается текст с такого эпизода, иллюстрирующего вековые отношения евреев и христиан друг к другу.
«Мои пожилые родственники, проходя мимо церкви, обычно отворачиваются. Наверно, им становится неуютно при виде креста, и они нервничают, заслышав колокольный звон. В детстве я расспрашивал их об Иисусе и получал уклончивые ответы. Реакция моих теток на разговоры о Христе была такой же, как и на разговоры о сексе: почему бы нам не сменить тему и не поговорить о чем-нибудь более приятном?
Мне было восемь, когда однажды, вернувшись из школы, я поведал бабушке, что Христос был евреем. Я ожидал немедленного опровержения, но бабушка печально заметила: „Жаль. Тысячелетиями мы, евреи, только и делаем, что платим за те беды, которые сами на себя накликаем“.
Еще в детстве у меня возникли смешанные ощущения по поводу „нас“ и „них“: я был солидарен с преследуемыми евреями, но и с Иисусом и ополчался против их преследователей — церкви и своих теток. Спустя много лет, в поездке во Францию, я случайно оказался ночью в одном купе второго класса рядом с двумя католическими монашками. Когда я сказал им, что родился и вырос в Иерусалиме, они обеспокоенно переглянулись, и одна застенчиво спросила, не нахожу ли я, что в современном Иерусалиме — как бы это сказать? — многовато евреев. Я сказал, что и я — еврей. Последовало молчание.
Преодолев неловкость, та, что помоложе, сказала: „Он был такой милый… Как евреи могли так с ним обойтись?“ Боль и горе в ее голосе были неподдельными. Я пробормотал, что мне лично не пришлось участвовать в процедуре распятия: как раз в ту самую пятницу у меня был талон к зубному врачу. В эту самую минуту я понял, почему мои тетки не желали вступать в разговоры такого рода.
Чем больше я читаю об Иисусе Христе, тем более склоняюсь к согласию с теми двумя монашками — но только в одном вопросе: он действительно был очень милым. Горькие мысли, которые вызывает его имя у моих пожилых родственников, относятся не к нему, а к его ученикам и последователям. Горечь прежде всего связана с католической церковью, которая тысячелетиями представляла евреев богоубийцами. Какими страшными, отвратительными воображали евреев поколения простых христиан! Люди, способные убить сына Божия, конечно, должны были сами являться богами и демонами одновременно» (4).
Я умышленно привел длинную цитату, потому что трудно рельефней выразить непреодолимость пропасти, что к XX веку разделяла христианский и еврейский мир. С одной стороны, бабушка Амоса Оза — по происхождению еврейка из Российской империи. Обратите внимание, российская по происхождению старушка от малолетнего внука, случайно, под конец жизни, узнала, что Иисус Христос в земной жизни был евреем Йешуа из Нацерета… В их среде никогда о нем не говорили (и о христианстве вообще). Старались даже не смотреть в сторону церкви.
А рядом — монахини, которым в голову не приходит, что симпатичный и вполне интеллигентный господин из Иерусалима может принадлежать к жуткому племени демонов и богоубийц.
Два непересекавшихся мира… И свыше полутора тысяч лет каждый жил абсолютно самодостаточно. Евреи уже к 6 веку создали Талмуд, насчитывавший больший объем текстов, чем тома энциклопедии «Британика» вместе взятые. Потом — едва не каждый год — тысячи лет сочинялись новые книги, комментирующие любой аспект и любой ракурс замкнутого на самом себе талмудического цикла. Знатоки подобной бездны знаний физически не могли бы знать, уж тем более осмыслить гигантскую христианскую цивилизацию, что лежала с ними по соседству, в ближайших городских кварталах, но незнакомую, да по совести — вовсе неинтересную… Они считали христиан, прошу прощения у нееврейских читателей за правду, варварами — с их культом воинской доблести, т. е. узаконенных убийств, с государственной мощью, т. е. прославляемым насилием, с практикой навязываемой чужакам веры… Христиане, в свою очередь, настолько были заняты конфликтами во внутриконфессиональных стычках (между дохалкидонцами и халкидонцами, между католиками и православными, между пртестантами и католиками, между старообрядцами и православными и пр., и пр), что у них не находилось грана внимания к размышлениям и аргументам жалких, пейсатых или часто небритых «осколков навсегда погибшего мира» (А. Тойнби). Кажется, единственным исключением в той и другой общине, единственной группой, где — как правило скрытно, но все же интересовались происходящим на «соседней улице» — оказались мистики. В христианской среде — масоны с их острым интересом к иудейским загадкам, в еврейской — каббалисты с их нетрадиционными методами Богопознания.
Насколько каждый из двух, ориентированных на себя миров был тотально непонятен ближним «соседям» в религиозном географическом пространстве, может оказаться для читателя чувственно понятней, если я приведу еврейский, наш, почти фантастический, по-моему, пример-эпизод. В 19 веке в еврействе возникло движение за Реформу иудаизма (так называемый «прогрессивный иудаизм»). Оно толковало религию как набор нравственных — от Бога — координат, оберегающих общество от гибели, гуманизирующих и облагораживающих все человечество. Так вот, еврейские реформисты предложили коллегам-христианам взаимный компромисс: евреи признают Иисуса величайшим из пророков Божьих, а христиане откажутся от догмата о Богосыновстве. От Святой Троицы то есть. На этом обе религии и сольются в экстазе…
Христиане и евреи вычеркнули из исторической памяти тот факт, что после гибели Иисуса почти три четверти века обе религии считались близкими общинами одной и той же конфессии. Об этом периоде сохранилось много свидетельств — прежде всего, в Священных христианских книгах.
Подлинный разрыв двух групп начался, по-моему, лишь после 70 г. н. э., когда римские легионы штурмовали Храм в Иерусалиме. Христиане, в вероучении которых говорилось, что Иерусалим за грехи, за отказ иудеев поверить в проповедь Иисуса, обречен на уничтожение — решили не защищать обреченный Богом город и ушли из него (кто за Иордан, кто в Египет). Сторонники защиты города и Храма восприняли их поступок как, выражаясь нынешним языком, — измену родине…
Позже все больше и больше в общине христиан оказывалось прозелитов, бывших язычников, прежде всего, из эллинской диаспоры, и прежний, вполне ортодоксальный иудейский догмат о Йешуа Машиахе, царе иудейском и как таковом — провозвестнике нового мира, с чем другие евреи могли не соглашаться, но никак не представляли его противоречащим основам их веры — он вытеснился в вероучении христиан принципиально новым восприятием Иисуса как одного из воплощений Божества, или, выражаясь в еврейских терминах, как одной из Божественных сфирот (сфер). Вот этот взгляд никак не мог вписаться в схему еврейской ортодоксии…
Но… Как практически разделить верующих, которые уже почти сто лет рядом молятся в синагогах?
Иудаистские законоучители нашли, как казалось, дипломатический выход: они ввели в общее Богослужение новый текст молитвы «шмонээсре брахот», «18 благословений». В ней теперь провозглашалось в 12-м благословении — проклятие еретикам. Поскольку христиане знали, что как еретиков их и воспринимают бывшие единоверцы, они не могли продолжать произносить проклятия в свой адрес и… удалились из еврейских молитвенных собраний. Случилось это в 118 году н. э.
С тех пор христианство сделалось обособленной от иудаизма религией. Взаимное, почти вековое общее прошлое было позабыто — теми и другими верующими.
Историческая амнезия приводила иногда к трагическим, иногда к комическим недоразумениям — с той и другой стороны. Например, насколько известно, христиане до сих пор считают, что Верховный иудейский суд — Синедрион (Санхедрин в еврейском произношении) — признал Иисуса виновным в преступлении, караемом смертной казнью, обвинив в том, что он провозгласил себя Машиахом (Христом), Царем Израиля. Для меня в этом постулате удивительно то, что многие евреи думают так же… Про христиан мне трудно что-либо сказать — по незнанию их общины, но уж насчет евреев я знаю точно: они вполне в курсе того, что «этого не могло быть, потому что не могло быть никак». Лжемессианство по еврейскому закону карается смертной казнью по суду в одном-единственном казусе — если в суде было доказано, что обвиняемый был сознательным жуликом, мошенником, заведомо знавшим, что он плутует и в прямом смысле слова своим «призванием» надувал простодушных единоверцев («Если кто-то скажет от Имени Моего, а Я ему этого не говорил, подлежит смерти»). Но если тот или иной Лжемессия сам верил в свое предназначение, если он обманывался искренно, то наказанию по Закону такой человек не подлежит. Всем евреям известно, что никто и никогда не пытался приговорить (тем паче внесудебно ликвидировать) йеменского лже-Мессию, или Шабтая Цви, или вообще кого бы то ни было из многочисленных лжемессий на протяжении еврейской истории. Особенно это очевидно в наше время, когда поклонники авторитетнейшего из хасидских раввинов, Любавического ребе Шнеерсона, объявили его Машиахом (на каждом углу в сегодняшнем Израиле вы можете видеть изображения покойного ребе с подписью «Машиах, Царь Израиля», мне лично сторонники ребе вручили листовку с обозначенной точной даты — 28 октября 1999 г. — когда ребе воскреснет и вторично явится в грешный мир). Но никому из членов нынешних религиозных судов в мысль не вошло не то что осудить на смерть ребе Шнеерсона за богохульство, но хотя бы словесно укорить его в присутственном месте (в той же синагоге). Юридический прецедент абсолютно очевиден: человек, объявленный своими сторонниками Машиахом, Христом по-гречески, но верящий в свое предназначение — перед Законом не считается виновным. Только Бог может быть судьей в этом вопросе!
Но отчего не приходит в голову, что та же ситуация по Закону работала две тысячи лет назад?
А если не работала? Вдруг две тысячи лет назад норма была иной, и потому Синедрион мог осудить Иешуа за богохульство?
Но все случившееся тогда описано, изложено, причем в обязательных для всех христиан текстах — а читатели будто намеренно ослепли! В «Деяниях апостолов» рассказан следующий судебный прецедент именно двухтысячелетней давности. Первосвященник и его сторонники пытались осудить на смерть апостолов Иисуса во главе с Петром. «Тогда начальник стражи пошел со служителями и привел их без принуждения, потому что боялись народа, чтобы не побили их (стражников —
Я неслучайно выделил в тексте два стиха. В первом первосвященник и Синедрион предъявляют апостолам обвинение — перечтите сами! — в клевете на Верховный религиозный суд. Клевета состояла в том, что апостолы облыжно обвинили Синедрион в «крови Того человека» (клевета на Верховный суд действительно могла караться смертной казнью, потому такая мера наказания обсуждалась). То есть тогдашний Синедрион считал обвинение себя в судебном убийстве Иисуса клеветническим наветом, заслуживающим смертной казни для говорящих нечто подобное… Но Гамалиил (в Краткой еврейской энциклопедии сказано о нем так: «Гамлиэль… носил почетный титул раббан (арамейское „наш учитель“). Гамлиэль ха-Закен („Старший“) или раббан Гамлиэль I-й… жил в 1-ой половине 1-го века… Автор многих галахических (законодательных —
…Читая Евангелия, мы узнаем, что христианские проповеди 1-го века произносились апостолами в синагогах по всей периферии Римского мира, что христианство «наполняет весь город» (Иерусалим). Первохристиане упрекают оппонентов, т. е. жрецов Храма, следующим образом: «Вот я сделаю из сатанинского сборища, из тех, кто говорят о себе, что они Иудеи, но не суть таковы, а лгут, — вот Я сделаю, что придут они и поклонятся перед ногами твоими и познают, что Я возлюбил тебя» (Откровение св. Иоанна, 3, 9). То есть Иоанн как бы говорит: вы, слуги Храма, — ложные иудеи, вы ненастоящие иудеи. Его спор с Храмом сводился к вопросу — «кто является евреем»… Весьма близкая тема для сегодняшних израильтян!
Еще отступление: О ЧТЕНИИ ТЕКСТОВ
То, что христиане веками перечитывают свои Священные тексты, но не видят в них написанного прямо смысла — это для меня, сегодняшнего читателя, есть тоже своего рода «еврейский след» в генетике христианского богословия. Это именно наш, еврейский подход: кто же так, т. е просто, как оно написано, читает? Только профаны, только «непосвященные». Искусством является познание в тексте не того, что там написано, это есть самый первый этап познания, но искусство-то сводится к умению вычитать не просто другое, а часто противоположное сказанному, «скрытое», доказать, что в противоположном-то в тексте и замкнут подлинный Боговдохновенный смысл речений…
По-человечески оно так понятно! Ибо прочесть и понять то, что сказано прямо, — такое доступное каждому грамотею. Знатоки же и мудрецы, искусно используя свою фантастическую эрудицию и богатства умственных игр, могут приспосабливать исходный религиозный текст к меняющейся реальности. Только они дали народам шанс выживать, спасали всех, уговорив выстоять в мире как сущности, как «
А претензия ограниченного, хотя бы и мудрого человеческого ума на познание Вышней тайны всегда оканчивалось неизбежным провалом — у любого, самого великого человека. Сочиненная аура святости не помогала избежать искажения самой святости.
Видится, что подлинный слом двухтысячелетней традиции, принципиального отчуждения-враждебности друг от друга иудаизма и христианства — свершился тихо, для современников неосознанно, но в точно определяемой исторической точке. В 1948 году.
Когда были обнаружены и атрибутированы первые рукописи Мертвого моря. И — когда возникло государство Израиль.
Рукописи Мертвого моря вернули взоры христианского мира к его праеврейским основам. В христианской памяти нечто будто обновилось: религия Христа зародилась, оказывается, не внезапно, в потоке вздыбленной неизвестно кем пассионарной волны — нет, уже задолго до Рождества новые нормы вызревали в еврейской среде (Вспомнилось, наверно, что «спасение от иудеев», как определил Йешуа, сказав это некоей самаритянке (Иоанн, 4, 43). Эту новую проповедь готовил, еще до Иоанна Предтечи, некий влиятельный «Учитель справедливости», какие-то его последователи — «Сыны света», от них и до моих современников дошли после 1948 г. первые рукописи…
Христианский мир, потрясенный в своей амбициозной самоуверенности, религиозно надломленный пережитой недавно в самом лоне своем, в сердце Европы, нацистской катастрофой, обратил взор в новых поисках — к первоистокам. В частности, к еврейским старинным рукописям.
Одновременно великая революция произошла внутри еврейства. Называлась она — сионизмом.
Сионизм возник как революционная альтернатива традиционному иудаизму. Великий раввин Саадия Гаон еще в X-м веке провозгласил: «Израиль вне своей веры — не народ». Но тысячелетие спустя сионистская доктрина обозначила противоположный принцип: «Израиль есть народ, и его национальные интересы лежат вне религиозных заповедей». Подлинным добрым евреем, более добрым, чем любые блюстители и хранители заповедей, считался нынче еврей, выполнявший национальный долг. А долг этот определялся решениями национальных, а не религиозных инстанций.
Часто конфликт приводил к необходимости познать и понять — в интересах народа и его государства — фундаментальную логику окружающего океана людских масс (и политиков), исповедывавших иные религии — христианство и ислам. От знания этой социально-религиозной психологии в немалой степени зависело существование и мир и внутри еврейской нации.
Национальным руководителям требовались помощники, способные обозначить и разъяснить для них общие знаменатели всего человечества — а не только своего народа. Подобные «инструменты» познания мира были обнаружены в Израиле. Людям дали реальную возможность работать и исследовать в науке интересовавшие общество феномены, в частности, проблему праотношений христианства и иудаизма.
…Когда «русские» евреи явились в Израиль, культурным шоком обернулось для нас принципиальное отчуждение многих слоев здешнего общества от европейской культуры, в оправе который мы выросли в диаспоре. Классическая музыка, живопись, в значительной мере литература и философия в странах европейского Исхода построены на фундаменте христианских ценностей. В Израиле и сами эти ценности, и порожденные ими достижения не то чтобы опровергались, нет, но часто значили совсем немногое. Почти ничего, если правду сказать. Израиль мучился собственными культурными проблемами, необходимостью сопрягать общины евреев, выросших в Европе, с общинами, укорененными в исламской, иногда индийской, иногда африканской национальной традиции. К культурному «салату» непросто было приспособиться с нашим «евророссийским менталитетом»…
Но кто подлинно искал мост к собственному культурному прошлому, тот мог — в потенции — обрести искомые ценности. Ибо в Иерусалиме постепенно обнаружились особые, нигде более в мире незнаемые научные и художественные школы, изучавшие античные связи иудаизма с его «дочерней религией».
Ветры истории забросили в Израиль немало европейских евреев, издавна знакомых (в странах своего Исхода) с христианскими текстами, с их толкованиями и приоритетами, но одновременно изучившими, обычно в Иерусалиме, и тонкие иудаистские концепции. Изучали в нюансах, доступных ранее лишь изысканным знатокам раввинистической литературы («для вкуса» напомню, что знать иврит для подобного чтения недостаточно: даже Талмуд стали переводить на иврит с арамейского языка лишь в наше время — этим занимается знаменитый раввин Адин Штайнзальц. «Новым исследователям» требовалось знание как вышеупомянутого арамейского языка, так и латыни, и древнегреческого, не говоря о многих иных наречиях, на которых писались нужные первоисточники).
Поделиться книгой: