Вторжение. Неизвестные страницы необъявленной войны

Мисак попросил назвать хоть одного известного парчамиста, который стал бы жертвой Амина. Мы напомнили ему несколько фамилий — эти люди рассказывают о страшных пытках, которым их подвергали в аминовских застенках. Мисак только равнодушно пожал плечами.

Но в ходе нашей беседы с Джаузджани история о том, как Амин будто бы предотвратил казнь парчамистов, получила неожиданное продолжение.

— Через неделю после устранения Тараки Амин спросил меня: «А что люди говорят по поводу его смерти?» — «Ходят слухи, что Тараки убили высшие руководители в борьбе за власть». Он помрачнел: «Ну, и что мне делать?» — «Есть одно предложение. Если вы обещаете спокойно выслушать меня до конца, я скажу». «Попробуй», — милостиво согласился Амин.

«Решением суда министр Кештманд и генерал Кадыр — оба старые члены партии — приговорены к расстрелу, а полковник Рафи к 20 годам тюрьмы. Освободите этих людей — тогда вы сразу поправите свою репутацию». «Ты что же?! — вспыхнул Амин. — Защищаешь парчамистов?» «Но Кадыр — халькист и к тому же он — популярный герой революции. Кештманд вышел из низов, его тоже все уважают. А Рафи — ваш земляк из Пагмана, как же можно его убивать?» «Нет, — упорствовал Амин. — Если я освобожу этих заговорщиков, у парчамистов дух окрепнет, и тогда они против меня будут действовать еще активнее».

Только после долгих уговоров Амин согласился заменить смертную казнь на 15 лет тюрьмы.

…Другое важное дополнение сделал А. М. Пузанов:

— Во времена Тараки, но при деятельном участии Амина, были арестованы, брошены в тюрьму, подвергнуты жестоким пыткам многие видные деятели партии — члены Политбюро и ЦК. Я дал телеграмму в Москву с просьбой официально высказать озабоченность по этому поводу. Москва отреагировала соответствующим образом, о чем я и проинформировал Тараки. Но он отнесся к этому в высшей степени индифферентно: «Ревтрибунал решит, виноваты они или нет».

Мы-то уже хорошо знали, что невиноватых не бывает.

Когда Амин стал первым лицом, мои ребята мне докладывают: через неделю бывший министр планирования Кештманд будет с его ведома расстрелян. Этого нельзя было допустить. Опять я попросил аудиенции у Амина. Как положено, поговорили мы вначале о всяких пустяках, потом я ему говорю: «Это верно, что Кештманд будет расстрелян?» — «Верно». — «Но ведь вы в своих выступлениях, осудив злоупотребления, которые имели место при Тараки, пообещали впредь руководствоваться гуманными принципами». — «Да, обещал». — «Теперь вы руководитель партии и государства — так не пора ли эти обещания выполнять?» «Хорошо, — после некоторого раздумья сказал Амин, — я заменю казнь длительным тюремным заключением». «Я могу сообщить об этом советскому руководству?» — «Да, конечно».

Так, благодаря аминовскому «гуманизму», будущий афганский премьер-министр был приговорен «всего» к 15 годам тюрьмы.

Должен сказать, что Амина мы раскусили не сразу; около года прошло, пока не стало окончательно ясно: этот человек безудержно рвется к власти и не остановится на своем пути ни перед чем. Сначала Амин решил устранить Б. Кармаля, который являлся вторым человеком в партии и так же, как Тараки, стоял у истоков НДПА. Однажды — это было летом 1978 года — генсек мне говорит: «Товарищ Бабрак Кармаль попросил разрешить ему длительный выезд за границу — или послом, или на лечение». Но я-то понимал, о каком лечении идет речь. Кармаль видел, что парчамистов в составе руководящих органов партии и государства становится все меньше (а скоро их не станет совсем), что вокруг него все туже сжимается кольцо аминовских интриг. Может быть, ему уже тогда «порекомендовали» добром покинуть страну.

На следующий день я случайно встретил Б. Кармаля в аэропорту во время проводов какой-то делегации. Принялся упрекать его: «Ваш отъезд будет означать раскол в партии, одумайтесь…» Он согласился: «Да, кажется, я погорячился». Мы условились, что Кармаль как заместитель премьер-министра в самое ближайшее время пригласит меня к себе, и тогда мы более детально обсудим ситуацию. А еще сутки спустя он звонит: «Товарищ Пузанов, во встрече нет необходимости, потому что я остаюсь в Кабуле, будем работать вместе». И что же вы думаете? Проходит всего несколько дней, и в столице официально объявляют, что шесть видных деятелей партии отправляются на «ответственную работу послами в ряд стран». Разумеется, все шесть — парчамисты, и, конечно же, среди них — Бабрак Кармаль.

Добился-таки Амин своего.

К тому времени я уже знал, что он контролирует наши городские телефоны. Нужно было соблюдать особую осторожность. А тут вечером мне докладывают: «Звонит Бабрак Кармаль и просит о немедленной аудиенции». Я знал, что Кармаль и пять других его товарищей по несчастью в тот вечер участвовали в прощальной пирушке на вилле одного нашего корреспондента. Помощнику говорю: «Ответьте товарищу Кармалю, что посла на месте нет, будет только утром». Я понимал, что содержание нашего телефонного разговора — если он состоится — станет немедленно известно Амину. Потом по моей просьбе позвонили корреспонденту: «С водкой у вас нет проблем? Вот спокойно и отдыхайте с гостями».

Утром при встрече с Амином я сказал ему о вчерашнем звонке Кармаля. «Благодарю вас. Мне это уже известно», — ответил он.

В марте 1979 года после печальных событий на северо-западе ДРА, известных как «гератский мятеж», Тараки под давлением армейских офицеров — членов НДПА — решил ослабить роль Амина в военных делах, а в качестве компенсации ему поручили возглавить деятельность правительства. Спустя какое-то время нам стало известно, что Амин хочет заполучить себе еще и портфель военного министра, готовясь предпринять в этой связи определенные шаги против Тараки. Мы получили из центра разрешение активно противодействовать этим замыслам.

Надо сказать, Москва тогда стала внимательнее относиться к тому, что происходит в Афганистане. Весной 79-го у нас побывал первый зампред Совмина СССР Архипов, ведавший внешнеэкономическими связями, много было делегаций по различным линиям, рос советнический аппарат.

Еще до волнений на северо-западе я приехал домой для отдыха. Два дня пожил в подмосковном санатории «Сосны», а на третий звонит Громыко: «О событиях в Герате знаешь? Можешь прервать отпуск и вернуться?» — «Да». Затем Андропов позвонил: «Даю тебе в помощники нашего опытного работника». — «А фамилия его как?» — «Ты что же, всех моих чекистов знаешь?» — «Всех — нет, а хороших знаю». — «Иванов — его фамилия, Борис Семенович». А я и вправду знал генерал-лейтенанта Иванова и очень его уважал.

Прибыв в Кабул, звоню в резиденцию Тараки. Была пятница, у мусульман выходной день. «Нет его, — отвечают, — он за городом». «У меня дело срочное, могу и за город поехать, только скажите — куда?» Оказывается, Тараки вместе с неразлучным Амином отправился на окраину Кабула, в самый конец проспекта Дар-уль-аман, где на особой территории размещался комплекс великолепных зданий и среди них на холме трехэтажный замок — дворец, занятый под штаб центрального гарнизона. В те дни штаб переоборудовали под резиденцию для главы афганского государства: здесь шел ремонт. А в старом дворце Арк, где размещался король, затем Дауд, а теперь Тараки, было решено устроить музей.

Короче говоря, я застал их обоих за осмотром ремонтировавшихся апартаментов. Амин сразу смекнул: раз я приехал в пятницу да еще в такое место, значит дело важное, и отошел в сторонку. Говорю афганскому руководителю: «Товарищ Тараки, не мне вам объяснять, какая сложная сейчас обстановка. Активизируется внутренняя реакция. В игру вместе с Пакистаном и США вступили арабские государства. Наш опыт показывает, что в такой ситуации лучше всего в одних руках сосредоточить всю власть — государственную, партийную, военную. Вы правильно поступили, когда сделали так. А теперь хотите военные вопросы снова отдать Амину».

И смотрите, какое удивительное дело, он, кажется, совсем не обратил внимание на то, что я приехал во внеурочный час и бог знает куда, он пропустил мимо ушей смысл сказанного мною. Он ответил: «Да, указ Ревсовета о передаче товарищу Амину функций военного министра подготовлен, завтра мы его подпишем».

Разговор можно было считать законченным. Я получил еще одну возможность убедиться в том, какое неограниченное доверие питал генсек к своему «соратнику».

А. К. Мисак: Бабрак Кармаль Амина некоторое время не слишком волновал. Амин считал, что политическая карьера того завершена и как оппонент он уже не представляет прежней опасности. Тем не менее, позволив ему какой-то срок поработать в Чехословакии, Амин затем велел Кармалю возвратиться, якобы для назначения на другую должность. Может быть, он решил его упрятать в тюрьму, как поступал со многими видными парчамистами, а может, у него, были другие планы, допустим, захотел сделать Кармаля своим союзником…

Это было, по-моему, еще летом. Однако Кармаль, заподозрив худшее, не подчинился вызову, что очень рассердило обоих тогдашних руководителей ДРА, а затем даже отразилось на отношениях между Афганистаном и ЧССР. Приехала к нам тогда высокая делегация чехословацких товарищей под руководством секретаря ЦК КПЧ Васила Биляка. Тараки и Амин в ходе бесед и переговоров настаивали на выдаче им Кармаля. «Если вы не сделаете этого, то мы не сможем считать вас своими друзьями», — говорили они. Но Биляк в ответ только вежливо улыбался — видимо, так инструктировали его по этому поводу в Москве.

Б. Кармаль: Это не вся правда. Когда официальная часть встречи с Биляком завершилась и Тараки ушел, Амин сказал чехословацкому гостю: «Если нам удастся напасть на след Кармаля, мы привезем его в Афганистан и здесь расстреляем как агента ЦРУ».

Конечно, после такой угрозы чехословацкие товарищи еще лучше позаботились о мерах безопасности для меня и моей семьи. Вначале мы, покинув Прагу, месяца два жили в одном укромном месте, потом нас спрятали в другом.

Эти меры предосторожности не были излишними. До Праги дошли слухи, что Амин направил сюда террористов для расправы надо мной. Позже в афганском посольстве было найдено оружие, якобы доставленное сюда для той же цели.

Как убивали Тараки

В названии этого раздела мы, наверное, должны были бы поставить знак вопроса. Ибо, как поймет читатель из дальнейшего, в изложенных нами событиях и версиях не все до конца ясно. Впрочем, предоставим слово очевидцам.

А. М. Пузанов: В конце августа 1979 года Тараки отправился на Кубу для участия в совещании руководителей государств — участников Движения неприсоединения. Все мы отговаривали его от поездки. Обстановка в стране и в партии требовала каждодневного присутствия в Афганистане первого лица. Амин к тому времени уже обложил своего учителя красными флажками, ситуация для Тараки становилась угрожающей не по дням, а по часам. Ему ни в коем случае нельзя было покидать Кабул. Но Тараки был по-прежнему беспечен…

Далее события развивались так. Афганский руководитель попросил у нас самолет для поездки на Кубу, а на обратном пути захотел встретиться с Брежневым. Обе просьбы были удовлетворены: самолет ему направили, насчет встречи договорились. Ни вдруг за сутки до вылета из Кабула Тараки заявляет: «Я полечу на своем самолете». Незадолго до этого афганцы приобрели в США «Боинг» — его-то и имел в виду Тараки. Почему он так круто изменил свое решение? Тут что-то нечисто. Мало ли что может произойти… Я начал увещевать: «Нехорошо, товарищ Тараки. Наш самолет уже находится в. Ташкенте. Реакция советского руководства на ваш отказ воспользоваться им может быть негативной». Следующим утром Амин меня информирует: «Не требуется вашей помощи, у нас свой самолет есть». Ну, тут уж я жестко поговорил с ним: «Нет! Будет так, как запланировано первоначально».

Что стояло за этой возней, теперь уже никто не узнает. Возможно, ничего особенного, а может, Амин замышлял какую-то авантюру.

На обратном пути из Гаваны, во время встречи в Кремле, Брежнев в общих чертах нарисовал афганскому руководителю картину грозящей ему опасности. И что вы думаете! Вернувшись на родину, Тараки не принял никаких ответных мер. Никаких! Трудно теперь сказать, чем это было продиктовано. Либо Амин сумел убедить его, что опасения не имеют под собой почвы, либо он просто-напросто не придал значения нашим предупреждениям… Одним словом, все продолжалось как прежде. А между тем Тараки ничего не стоило цивилизованным путем «укоротить» Амина: скажем, снять с высоких постов — хотя бы за организованные им репрессии. Но нет…

Москва, зная обо всем этом, проявляла все большую озабоченность. В ДРА уже около месяца находился главком сухопутных войск генерал армии Павловский. Он с группой генералов и офицеров помогал афганцам разрабатывать военные операции против оппозиционных сил. В Москве была создана на очень высоком уровне рабочая группа по Афганистану: Громыко, Андропов, Устинов, Пономарев. Они систематически, а если того требовала обстановка, то ежедневно, собирались, изучали поступающую информацию, отдавали необходимые распоряжения министерствам и ведомствам.

Когда мы поняли, что Амина уже не остановить, дали об этом предельно-откровенную шифротелеграмму в Центр. Ночью по ВЧ мне звонит первый заместитель министра иностранных дел Корниенко и диктует текст ответа на нашу телеграмму: «Посетите немедленно товарища Тараки и передайте ему следующее. В Афганистане идет война. В этой тревожной обстановке Советский Союз проявляет серьезную озабоченность тем, что в партии и афганском руководстве нет единства, продолжаются междоусобные распри. Считаем своим долгом самым серьезным образом предупредить, что если вы не примете немедленных и чрезвычайных мер, то последствия могут быть самыми тяжелыми». Я не дословно передаю сказанное по телефону, но смысл был таков.

Уже заполночь поехали в Арк — вместе со мной были Павловский, Горелов, Иванов и переводчик Рюриков. Заявили Тараки: «Мы имеем поручение сообщить точку зрения советского руководства, но хотим, чтобы при разговоре присутствовал и товарищ Амин». — «Он здесь, во дворце, сейчас его позовут». Приходит Амин — в восточном халате и шлепанцах, словно мы его с постели подняли. Как он там оказался?..

Я довел до сведения афганских руководителей депешу из Москвы. «Да, в нашем руководстве существует немало разногласий, — ответил Тараки. — Но где их нет? Должите советским друзьям, что мы благодарим их за участие и твердо заверяем: все будет в порядке».

Амин в ходе этой встречи выглядел абсолютно невозмутимым, уверенным в себе, будто это не о его происках шла речь. Он тоже взял слово: «Я согласен со всем тем, что сказал здесь дорогой товарищ Тараки, хочу только добавить: если мне вдруг придется уйти на тот свет, я умру со словом «Тараки» на устах. Если же судьба распорядится так, что Тараки покинет этот мир раньше меня, то я свято буду выполнять все заветы вождя и учителя».

Хочу обратить ваше внимание на то, что до развязки оставались считанные часы.

Мы вернулись в посольство, посидели еще какое-то время вместе, сочинили ответ Москве. Всем было ясно: Тараки так и не поверил в реальность нависшей над ним угрозы.

Важная подробность. Когда мы глубокой ночью приехали в посольство, я обратил внимание на несколько запаркованных у нас лимузинов с афганскими номерами. Афганцы ночью в советском посольстве да еще, судя по всему, высокопоставленные особы! Спрашиваю у коменданта: в чем дело? Докладывает: четыре министра — Сарвари (служба безопасности), Маздурьяр (по делам границ), Ватанджар (МВД) и Гулябзой (министерство связи) — приехали к полковнику О. Был у нас один полковник, который впоследствии работал личным советником Кармаля.

С министрами этими такая история приключилась. Все они были халькистами, людьми, близкими к Тараки, но откровенно не симпатизировали Амину, видимо, ощущая, какая опасность исходит от него. Амин, в свою очередь, заподозрив, что эти люди могут оказаться на его пути к вершинам власти, стал настаивать на их смещении с важных постов. Тараки не соглашался, на этой почве между учителем и «учеником» возникло напряжение.

Ночью эти министры открыто приехали в посольство, видимо, искать у нас защиты. Но ведь это наверняка тут же станет известно Амину, а наши отношения уже и так накалены до предела. Я попросил полковника О. немедленно распрощаться с гостями.

С. М. Гулябзой: Скоро после Апрельской революции я заметил, что Амин становится беспринципным карьеристом. Окружает себя верными подхалимами, поднимает их, а других казнит без суда и следствия. Я понял, что против Амина надо создать прочную оппозицию.

Сначала привлек на свою сторону Маздурьяра и Сарвари. Затем попытался сделать своим союзником Ватанджара, однако сразу этого не получилось, он не захотел идти против Амина. Тогда пришлось применить особую, очень хитрую тактику. Дело в том, что Ватанджар обо всех своих разговорах подробно рассказывал Амину. И вот, сблизившись с Ватанджаром, я намеренно не стал ему говорить про Амина ничего плохого — только хорошее. Амин, зная мое истинное к нему отношение, расспрашивал Ватанджара: «Ну, что тебе Гулябзой сказал?» — «Ничего». Раз — «ничего», два — «ничего», а потом Амин заподозрил Ватанджара в неискренности и охладел к нему. Так он и перешел в наш лагерь.

Советские товарищи были против поездки Тараки на Кубу. Я тоже был против. Сам Тараки сомневался: ехать или нет? Но тут Амин пошел на хитрость. На собрании партактива, в присутствии 500 или 600 человек, он взял да и объявил: «Наш великий вождь едет на Кубу, чтобы участвовать в совещании руководителей стран — участниц Движения неприсоединения». Ну, тут, конечно, бурная овация, крики «ура!». Тараки мне говорит: «Как теперь не ехать, раз этот болтун уже на весь свет натрезвонил?» Я ему посоветовал прикинуться больным. Отказался. «Тогда отправляйтесь, но не на две недели, а дней на пять». Тараки согласился с этим, пообещал вернуться побыстрее, но слова своего не сдержал, пробыл в этой поездке ровно 14 дней, которые Амин использовал для подготовки к завершающему удару.

Во вторник 11 сентября 1979 года генеральный секретарь вернулся в Кабул. На аэродроме он внимательно осмотрел шеренгу встречающих, спросил: «Все здесь?» — «Все». Сразу после встречи началось крупное совещание. Тараки опять спросил: все ли руководители за время его отсутствия остались на своих постах? Амин подтвердил: да, все. И тут Тараки произнес роковую фразу: «Я обнаружил в партии раковую опухоль. Будем ее лечить». Думаю, что Амин правильно воспринял эту угрозу на свой счет и сделал выводы.

Вторник вождь провел в резиденции — отдыхал, а в среду к нему явился Амин, и они долго говорили с глазу на глаз. Только к ночи я и Сарвари смогли попасть к Тараки.

Мы предупредили, что Амин хочет уничтожить его и предложили свой план, как устранить самого Амина. Тараки, выслушав, грустно произнес: «Сынок, я всю жизнь оберегал Амина и всю жизнь меня за это били по рукам — вот посмотри на мои руки, они даже опухли от ударов. Может, вы и правы».

Получив таким образом одобрение своего замысла, в четверг мы должны были осуществить план. Предполагалось, чго все произойдет во время обеда — мы ежедневно обедали вместе у Тараки. Но, к сожалению, среди тех, кто был посвящен в детали заговора, оказался один предатель. Он предупредил Амина о грозящей ему опасности, и тот на обед не пришел. Когда ему позвонили по телефону, Амин соврал: «У меня дочь заболела».

Мы стали думать, что же нам предпринять теперь. «Плохо дело, — сказал я Тараки. — Но все равно мы обязаны осуществить свой план». «Я сам все исправлю», — ответил генсек. Он снял трубку и набрал номер Амина: «Что вы там не поделили? Вот здесь у меня Гулябзой и другие — приходи и поговорите по-мужски. Вам надо помириться». «Пока ты не уберешь Гулябзоя и Сарвари, я не приду, — ответил Амин. — Убери хотя бы этих двух. Гулябзоя сделай послом». Но Тараки стоял на своем: «Приходи — буду вас мирить».

В тот же день, позже, Амин сам позвонил Тараки и предупредит, что официально откажется признавать его главой партии и государства. Не в силах скрыть своего огорчения, Тараки, услышав эти слова, бросил трубку. У меня с собой был маленький пистолет — я отдал его генеральному секретарю. Он сначала положил пистолет в ящик стола, но затем, передумав, вернул: «Пусть лучше будет у тебя, сынок».

«Товарищ Тараки, — предложил тогда Ватанджар. — Дайте нам десять минут, и мы решим эту проблему. Есть план. Есть люди». «Нет, — решительно возразил Тараки. — Это не годится. Вы военные, а не политики, вам лишь бы пострелять». «Тогда потребуйте чрезвычайного заседания Ревсовета или Совмина, — предложил я. — Там мы устраним Амина». «И это тоже не выход». — «Еще вариант: объявите по радио и телевидению, что Амин отстраняется от всех постов в партии и государстве. Созовите наконец Политбюро и в ходе заседания изолируйте сторонников Амина».

Тараки только отрицательно качал головой. «Скажи, — обратился он ко мне. — А командующий гвардией — чей человек, твой или Амина?» «Кто ему первым отдаст приказ, того он и послушает». — Тогда ты проиграл, сынок. И запомните, друзья мои: ради своего спасения я не убью даже муху. Пусть мою судьбу решают партия и народ».

После этого все мы разъехались по своим министерствам.

Вечером, где-то около восьми часов, мне по телефону сообщили, что будто бы Амин объявил о раскрытии им заговора с нашим участием и о том, что мы, четверо, смещены им с министерских послов. Я тут же позвонил во дворец. «Не может быть!» — воскликнул, выслушав меня, Тараки. «Увы, это именно так».

Обстановка накалилась. Однако Тараки по-прежнему запрещал нам пойти на крайние меры. Мы отправились в посольство СССР, чтобы там посоветоваться с советскими товарищами. Посол Пузанов той же ночью встретился с Тараки и Амином, пытаясь их примирить. Знаю, что во время этой встречи Амин требовал безоговорочной отставки для всех четырех «бунтовщиков», но Тараки «отдал» ему только Сарвари: на пост руководителя службы безопасности был назначен другой человек.

Мы, все четверо, жили в одном четырехэтажном доме, в так называемом «старом микрорайоне». Утром Маздурьяр мне позвонил: «Сегодня джума (выходной день), я поехал в Пагман отдыхать». А Сарвари и Ватанджар у меня сидят — совещаемся, что дальше делать. Телефонный звонок: одно высокое лицо доверительно сообщает, что по приказу Амина выделен целый батальон для нашего ареста. Набираю номер Тараки. А он опять за свое: «Не может быть!» Только я положил трубку — снова звонок от того же лица: «Батальон уже вышел». Времени терять было нельзя. Мы наскоро поели, переоделись в национальную одежду и скрылись.

А Маздурьяру не повезло: из курортного местечка Пагман его препроводили прямиком в тюрьму. Туда же Амин упрятал всех наших родственников.

Вы спрашиваете: как удалось спастись нам? Кто нам помог? Пусть это пока останется тайной. Вскоре мы оказались в Софии, а затем в Москве.

Сам Гулябзой не стал нам рассказывать, каким путем им посчастливилось ускользнуть от Амина. Тогда мы воспользовались другими источниками. И вот что удалось выяснить.

Сотрудники нашей разведки укрыли трех бывших министров на «специальной» вилле, снятой для подобных целей неподалеку от советского посольства. Причем, сознавая опасность, исходившую от ищеек Амина, позаботились о тщательной маскировке беглецов. Поместили их не просто в подвале, а еще и в сколоченных, похожих на гробы, ящиках с отверстиями для дыхания. Только глубокой ночью министрам разрешалось покидать эти «гробы», чтобы слегка размять ноги.

Спустя несколько дней из Союза за ними прибыл специальный самолет HЛ-76. С величайшей предосторожностью ящики с находившимися в них людьми были помещены в грузовую машину, которая въехала прямо в чрево самолета. Апарель тут же была поднята, самолет, двигатели которого не выключались, мгновенно тронулся с места и пошел на взлет.

Ш. Джаузджани: Я подтверждаю: Амин как на бога молился на Тараки. Повторял: «Я могу потерять Афганистан, но никогда не соглашусь с потерей моего любимого учителя и вождя». Тараки отвечал ему тем же: «Я и Хафизулла Амин близки, как ногти и пальцы», — говорил он за два месяца до своей гибели от рук аминовских палачей.

Во вторник 11 сентября генсек прибыл из Москвы в Кабул, а на следующий день я впервые услышал от него доселе неслыханное: «Между мной и Амином есть разногласия, — пожаловался он мне. — Он настаивает, чтобы я снял с постов четырех министров, а это уже заходит слишком далеко». «Но если проблема состоит только в том, чтобы найти другую работу четырем товарищам, то я не вижу здесь никакой беды. Уступите Амину, раз уж он так хочет — может быть, это поможет сохранить единство партии». «Нет, — вздохнул Тараки. — Не все так просто. Где гарантия, что завтра он не потребует новых жертв?» «Тогда собирайте членов ЦК — пусть вопрос решается коллегиально». — «А ты уверен в том, что ЦК меня поддержит?»— «Да». «Ладно, — махнул рукой генсек, которого я, кажется, так и не убедил. — Надо еще хорошенько все обдумать».

Нерешительность дорого обошлась Тараки.

А. К. Мисак: После возвращения генерального секретаря из Москвы мы почувствовали: что-то неладное происходит между учителем и «учеником». Но что? На виду был только один конфликт: Амин требовал смещения четырех неугодных ему лиц: министра внутренних дел Ватанджара (к нему Тараки особенно благоволил), министра связи Гулябзоя, министра по делам племен и границ Маздурьяра и начальника службы госбезопасности Сарвари. «Они выступают против народа, — объяснил Амин. — Они не подчиняются мне, игнорируют мои приказы. Надо им прищемить хвост».

Тараки был против замены этих людей, которых он хорошо знал по многолетней совместной борьбе и к работе которых не имел никаких претензий. Амин пошел напролом: он организовал по кабульскому радио сообщение, что решением Ревсовета (а его возглавлял Тараки) четыре руководителя освобождены от своих постов. Нетрудно догадаться, каким был бы следующий шаг Амина: неминуемый арест вчерашних «героев революции» и возможно расстрел.

A. M. Пузанов: Громыко, узнав о вопиющем самовольничании Амина, велел мне снова ехать к афганскому генсеку и вести с ним разговор в духе вчерашнего указания нашего Политбюро. Едем тем же составом. Тараки немедленно принимает нас в одной из комнат своих апартаментов на втором этаже дворца Арк. Спрашиваем: знает ли он о расправе над четырьмя членами правительства? Оказывается, знает. Тогда предлагаем: «Давайте еще раз серьезно обсудим сложившуюся ситуацию. Если вы считаете возможным, пригласим сюда и товарища Амина».

Он снял телефонную трубку и на пушту переговорил с Амином, чья резиденция находилась неподалеку. «Сейчас приедет». И вот тут-то он вдруг начал нам рассказывать о планах Амина по захвату всей власти. Не знаю, что с ним произошло, но он с горечью говорил об Амине то, что мы безрезультатно пытались ему внушить не один раз.

Поздно, слишком поздно открылись у него глаза.

Неожиданно прямо за дверью раздалась автоматная очередь. Мы вскочили. Горелов бросился к окну, крикнул: «Амин бежит к машине!» Тараки был ближе всех к двери, и я отодвинул его в сторону. Вбежали телохранители генсека, что-то на пушту ему объясняют. Тараки говорит: «Убит мой начальник канцелярии, главный адъютант Саид Тарун». Потом Тараки поднял телефонную трубку, но связь была кем-то отключена.

Когда мы покидали дворец, то хорошо рассмотрели убитого: он лежал лицом вверх, правая рука была прижата к поясу-как будто потянулся за пистолетом и в этот момент его сразила пуля.

Впоследствии мы попробовали восстановить в деталях, как же все произошло. Итак, после телефонного разговора Амин в сопровождении трех своих охранников прибыл в Арк. Его машина остановилась рядом с нашими, он поздоровался за руку с советскими водителями и, оставив одного телохранителя у автомобиля, с двумя другими вошел во дворец. Там его встретил главный адъютант Тарун, кстати, большой друг Амина. Амин пропустил его и одного своего охранника вперед, а сам с другим охранником на некотором отдалении двинулся следом. Они стали подниматься по лестнице на второй этаж. И вот когда первые двое были уже наверху, началась стрельба. Кто первым нажал на курок? Я не могу однозначно ответить, но склоняюсь к версии: вероятно, Тарун хотел прогнать от дверей охранников Тараки и, угрожая им, схватился за пистолет. Тогда у тех не выдержали нервы и они открыли огонь.

Это, повторяю, лишь версия. Свидетели и участники перестрелки на следующий день по приказу Амина будут арестованы и исчезнут бесследно.

Перед уходов из дворца я сказал Тараки: «Нам, видимо, надо к Амину». Он не возражал. Мы попрощались с взволнованным генсеком и через пять минут были у Амина. Он вроде бы искренне обрадовался нашему появлению, взял меня за руки, и я увидел кровь на рукаве его пиджака. «Вы ранены, товарищ Амин?» — «Нет, помогал своему раненому охраннику».

В это время совсем близко раздался выстрел танковой пушки, и одна из стоявших под окнами легковых машин разлетелась на куски. Видя это, мы говорим: «Товарищ Амин, вам следует разобраться в обстановке. Давайте продолжим нашу беседу позже».

Когда мы через некоторое время вернулись, Амин заявил: «Надо Тараки освобождать со всех его высоких постов». Мы высказались категорически против. Тогда он пошел на уступку: «Давайте лишим Тараки хотя бы одной должности». Мы снова ответили несогласием. После долгих споров решили так: утро вечера мудренее, сейчас расстанемся, а завтра продолжим наш разговор.

Мы уехали. Амин же зря времени не терял: за ночь он убедил многих руководителей партии и членов Ревсовета в том, что Тараки организовал на него покушение. Утром мы оказались перед фактом: Тараки был освобожден от всех занимаемых им постов и в партии, и в государстве, а занял эти посты Амин.

…Был и еще один свидетель инцидента во дворце Арк, но поскольку свою фамилию он просил не называть, приводим его слова анонимно:

— После перестрелки Тараки, судя по его бледному лицу, был просто потрясен случившимся. Видимо, он решил, что ему пришел конец.

В коридоре за дверью висела плотная пелена пороховых газов от автоматной стрельбы. Тарун лежал на площадке между первым и вторым этажами весь в крови. К дрожащему Тараки подбежал офицер охраны: «В нас стреляли, и мы были вынуждены ответить».

И еще один штрих. Автоматный огонь, если судить по ранам Таруна, был таким плотным, что Амина, находись он близко, не могло бы не задеть. Его бы просто изрешетило пулями. Я не верю в его рассказы. Думаю, что Амин не поднимался выше первого этажа, то есть находился вне зоны огня.

Он сам все это подстроил, чтобы затем расправиться с Тараки. Всех нас оставил в дураках.

А. К. Мисак: Что же было — настоящее покушение на Амина или инсценировка? Я не могу ответить на этот вопрос. Темное, очень темное дело.

Сам Амин преподносил мне это так. Когда Тараки в тот злополучный день пригласил его к себе во дворец, Амин, прежде чем отправиться, позвонил своему другу Таруну. Этот Тарун ранее был начальником жандармерии МВД, а теперь занимал высокий пост главного адъютанта Тараки, и его даже сделали кандидатом в члены ЦК НДПА. Амин поддерживал с ним тесные, дружеские отношения. Позвонив Таруну, он поинтересовался: не опасно ли ему появляться? Тот успокоил: поскольку советские товарищи тоже находятся во дворце, опасаться нечего. «Тарун встретил меня внизу, он и мой телохранитель Вазир Зирак пошли впереди, а я вместе с другим своим телохранителем следовал в нескольких шагах сзади. Поднявшись на второй этаж, мы увидели у дверей комнаты, где был Тараки, двух вооруженных автоматами офицеров. Тарун велел им освободить дорогу, крикнув, что с ним идет товарищ Амин. Но вдруг те вскинули автоматы и открыли огонь. Тарун был убит сразу. Пули также попали в моего охранника Вазира Зирака, который прикрыл меня собой».

Амину удалось выбежать из дворца, он вскочил в машину и уехал.

— Так что же это было? — переспросили мы Мисака. — Зачем офицеры открыли огонь? Может быть, сам Амин спровоцировал их на это? С трудом верится, чтобы Тараки вот таким образом захотел расправиться со своим другом да еще фактически в присутствии высокопоставленных советских людей.

— Я могу, как и вы, только строить догадки относительно того, что случилось, — повторил мэр. — Но мне кажется, Брежнев и Тараки в Москве сговорились убрать Амина с политической сцены. Как-нибудь его устранить. В нем видели главное препятствие к ликвидации раскола в партии; к тому же Москву, как мы хорошо видели, смущали левацкие загибы «второго человека».