Вторжение. Неизвестные страницы необъявленной войны

Остается загадкой: почему Тараки не воспользовался мирными средствами, не собрал пленум ЦК или заседание Политбюро? Был не уверен в том, что открытая борьба принесет ему успех или, как и Амин, просто имел склонность к заговорщицким методам? Да, кажется, оба они одинаково не уважали партийный устав и ни во что не ставили мораль.

В тот же день руководитель афганского государства был изолирован. Ночью Амин собрал заседание Политбюро и утром — пленум ЦК. Он красочно рассказал членам Центрального Комитета о покушении на себя, «организованном по приказу Тараки». «Кандидат в члены ЦК, наш дорогой товарищ Тарун убит, — патетически восклицал Амин. — Они хотели убить и меня — секретаря ЦК партии, премьер-министра! С помощью четырех гнусных и трусливых предателей, которых мы с зам и несколько дней назад изгнали со своих постов, они задумали совершить переворот в партии и государстве. Они занесли меч над нашей великой революцией, но пусть же этот меч покарает их самих». Амин предложил исключить Тараки из партии, что автоматически означало и снятие его со всех занимаемых им постов.

Я и другой член Политбюро Панджшери предложили пригласить на пленум самого Тараки и выслушать его. Амин разгневался: «Тараки ни с кем не хочет разговаривать. Он не подходит к телефону, а своей охране дал приказ убивать всех, кто попытается подойти к дверям его резиденции. Если вы, товарищ Мисак, такой храбрый, то идите к Тараки и позовите его сюда».

Я понял: если пойду, люди Амина убьют меня, а все свалят на охрану Тараки.

Пленум проходил в зале под названием «Делькуша». Вокруг плотно стояли танки, все было оцеплено гвардией и агентами службы безопасности. Вел заседание пленума секретарь ЦК НДПА, министр иностранных дел Шах Вали.

В итоге все единогласно проголосовали за исключение Тараки из партии и за избрание Амина генеральным секретарем. Сразу вслед за этим состоялось заседание Ревсовета, на котором Тараки был освобожден от должности председателя, а избран на этот пост Амин.

Л. Н. Горелов: Одно из помещений нашей военной советнической миссии находилось в том же доме, где проходил пленум. Не помню, сколько времени шло заседание — час или больше, но хорошо помню, что все это время к нам из зала доносились громогласные крики «ура! ура! ура!» Так горячо они приветствовали своего нового вождя. У меня сидел посол — ждал, чем там все закончится. Наконец слышим: выходят из зала. Мы — навстречу. Член Политбюро Шах Вали, сияющий такой, говорит Пузанову: «Поздравьте товарища Амина — он теперь генеральный секретарь».

Ш. Джаузджани: Участвуя в заседании того пленума, я тоже по наивности предлагал Амину пригласить Тараки и выслушать его объяснения. Но Амин сердито бросил: «Это невозможно! Он не желает разговаривать с нами». Амин фактически уже захватил власть, теперь оставалось только де-юре подтвердить это.

Лично я не допускал мысли о физической расправе над бывшим генсеком. Однажды я предложил новому руководителю: «Давайте отправим товарища Тараки на длительное лечение в какую-нибудь социалистическую страну». «Но где гарантия, что оттуда он не станет работать против нас», — оборвал меня собеседник.

Впоследствии все разговоры о судьбе свергнутого руководителя партии и государства как-то увяли. Его преемник быстро дал понять, что эти разговоры ему не нравятся. Только еще раз я спросил о Тараки, когда объявили о его смерти. Я поинтересовался у Амина: чем же болел бывший генсек? Амин промолчал.

Некоторые товарищи, особенно из числа ветеранов партии, просили дать им возможность попрощаться с телом умершего, но и этого не разрешили.

Последние дни основателя НДПА и нового афганского президента. О них тоже мало известно. С просьбой рассказать об этом один из нас обратился к вдове президента 65-летней Нурбиби Тараки. Встреча состоялась декабрьским днем 1989 года в ее светлой двухэтажной вилле, расположенной в одном из привилегированных районов Кабула. Полная приветливая женщина, без единого признака былой принадлежности к трону, радушно провела в гостиную, предложила чай, извинилась за приступы кашля, которые то и дело мешали ей говорить.

Начала она с инцидента со стрельбой, который стал первым поводом для расправы над Тараки.

— Я была в спальне, расположенной неподалеку от кабинета, где муж принимал советских товарищей, когда услышала выстрелы. Выбежав за дверь, увидела лежащего в луже крови Таруна. Одна пуля, кажется, попала ему в голову, другая — в бок. Охрана говорит: «Это люди Амина сделали». Кроме того, еще один наш человек был ранен в плечо — врач Азим: он нес чай и случайно попал под огонь.

Это было примерно в четыре часа дня. Советские товарищи тут же уехали. Тараки позвонил Амину: «Зачем ты это сделал?» — спросил он. Я не знаю, что ответил Амин. Тараки попросил, чтобы тот забрал из дворца к распорядился похоронить тело Таруна. «Завтра», — таким был ответ. Подобным же образом отреагировали на эту просьбу начальник генштаба и командующий гвардией, к которым Тараки обратился по телефону. А вскоре всякая связь с дворцом прервалась. Все телефоны молчали. Никто к нам не приходил.

Но муж не очень волновался. Он считал, что восторжествует здравый смысл и все обойдется. Что наконец советские друзья не позволят Амину натворить глупостей. Он не хотел кровопролития, насилия, еще надеялся на добрую волю, на силу товарищеских чувств. Ведь это чистая правда, что он очень любил Амина.

На следующий день от Амина пришла записка: «Прикажите своим охранникам сложить оружие». С нами оставалось два телохранителя — Бабрак и Касым. Оба вначале наотрез отказались подчиниться аминовскому приказу. Тараки их уговаривал: «Революция — это порядок, и поэтому следует подчиниться». «Не верьте Амину, — возражали охранники. — Он убьет вас, как вчера убил своего друга Таруна. Он будет идти до конца». «Нет, товарищи, — мягко отвечал им Тараки, — это невозможно. Мы старые, верные соратники. Я всю жизнь отдал революции, другой цели у меня не было, и любой это знает. За что же меня уничтожать?».

Тогда Бабрак и Касым, чтобы не сдаваться, решили убить один другого. Опять Тараки их отговаривал: «Так нельзя. Подумают, будто вы были заговорщиками и решили избежать справедливой кары». Я тоже убеждала их не делать этого. Мы еще верили, что все образуется.

Они сдались. И мы с ужасом увидели, как палачи Амина поволокли их куда-то, будто козлов на бузкаши. Так людей тащат только на эшафот. И действительно они были убиты почти сразу.

В последующие три дня нас не трогали. Мы жили без всякой связи с внешним миром, как под домашним арестом. Вместе с нами был брат Тараки с двумя детьми, его племянница и племянница брата. Оставались повар и прислуга. Затем всех родственников и персонал куда-то увели. Теперь с нами был только повар по имени Насим. Еще через некоторое время ночью нас разбудили офицеры Амина: «Решено поселить вас в другом помещении. Живо собирайтесь!»

На территории дворцового комплекса есть отдельный дом под названием «Самте джума» — туда нас и привели. Комната, в которой мы оказались, была абсолютно пустой, если не считать голой жесткой кровати. Пол был покрыт толстым слоем пыли. Все это очень напоминало тюремную камеру. Я спросила у Тараки: «Неужели мы совершили какие-то преступления?» «Ничего, — как всегда, философски ответил он. — Все образуется. А комната эта обычная. Я знаю, что раньше здесь жили солдаты, что ж, теперь мы поживем».

Я вытерла пыль. Восемь дней мы провели здесь. Муж вел себя абсолютно спокойно. Правда, ежедневно просил о встрече с Амином. И все повторял: «Революция была моей жизнью. У меня есть ученики, которые доведут дело до конца. Я свой долг выполнил». Ему было 62 года. Он не болел, только стал совсем седым.

Потом меня предупредили, что поведут показывать врачу. Я и вправду чувствовала себя неважно: давление было очень высоким. Ночью пришли офицер и врач. «Почему вы хотите забрать ее ночью?» — спросил муж. «Днем люди увидят, пойдут ненужные разговоры».

Меня привели в другой дом, все там же, на территории дворца Арк. Он называется «Котай голь». Там я увидела других членов нашей семьи. «Почему сюда? — спросила я. — Ведь вы же обещали меня лечить». «Подожди до утра, — ответил офицер. — Мы скоро вернемся». Но ни утром, ни днем, ни вечером они не пришли. Больше я никогда не видела этих людей.

Я чувствовала себя плохо. Попросила лекарство. Мне с издевкой отвечали: «Где взять? У народа ничего нет, а тебе — подавай». Если появлялся кто-нибудь из подручных Амина, я умоляла отправить меня обратно к мужу. Но они только ухмылялись.

Как-то ночью нас всех перевезли в тюрьму Пули-Чархи. Там 9 октября я услышала о смерти Тараки. Но только спустя три месяца, уже после освобождения, узнала некоторые подробности. Мне рассказали, что опять-таки ночью три аминовских офицера вошли в комнату мужа. Он стоял перед ними в халате, был спокоен. Офицеры предложили ему идти с ними. Он попросил пить. «Не время», — ответили палачи. Схватили Тараки за руки и за ноги, повалили его на пол, а на голову положили подушку. Так подушкой и задушили. Позже смерть засвидетельствовал лично командующий гвардией. Где похоронили моего мужа, я не знаю.

Потом я спрашивала: почему советские товарищи не помогли? Ведь и посол, и генералы обещали это. Никто не мог ответить. Я спрашивала у Мисака: почему они так легко отдали Тараки, почему ничего не предприняли для его спасения? Он объяснил это тем, что будто бы Амин их всех обманул. Он им сказал: «Тараки охраняют его сторонники, которые застрелят любого, кто попытается близко подойти к резиденции»…

А. М. Пузанов: Пытались ли мы спасти бывшего афганского руководителя от расправы? Да. Однако сделать что-либо было уже невозможно. Он находился в изоляции.

Так у нас появился новый партнер — Хафизулла Амин.

В начале ноября я получил телеграмму за подписью Громыко: «Учитывая ваши неоднократные просьбы об освобождении от должности посла в Кабуле, вы переводитесь на другую работу». А я никаких просьб и не высказывал. Ну, да что там говорить… Все было ясно. 21 ноября вылетел в Союз. Мне тогда было 73 года. Предлагали еще какие-то должности, но я решил далее не служить, вышел на пенсию.

Диалог авторов

Д. Г.: По-моему, пришла пора прервать наше повествование для того, чтобы и читателям дать возможность осмыслить всю эти лавину новой информации, и нам самим поразмышлять над описанными событиями.

Надеюсь, понятно, почему мы столь подробно исследовали некоторые эпизоды первого этапа так называемой революции, в частности связанные с личностями ее вождей, их трагической судьбой. Именно отсюда вытекает многое из того, что впоследствии будет определять ситуацию в Афганистане и вокруг этой страны: здесь и корни советского военного присутствия, и будущие ошибки режима…

В. С.: Все правильно. Но хочу спросить: ты случайно или намеренно называешь смену власти в Кабуле «так называемой революцией»? Отвергаешь тем самым общепринятое понятие «Апрельская революция»?

Д. Г.: Ну, что значит — общепринятое? Кем общепринятое — официальной пропагандой? Официальной наукой, обслуживающей аппарат? Вспомни, о чем нам говорил генерал Л. Н. Горелов: это был типичный военный переворот. А вот мнение другого генерала, доктора философских наук К. М. Цаголова, также хорошо знакомого с Афганистаном: «Убежден, что в апрельские дни 1978 года там произошел военный переворот радикально настроенной части офицерства… Взятая власть носила анклавный характер». Политический обозреватель А. М. Бовин: «Понятны добрые намерения тех, кто совершил военный переворот».

В. С.: Да, подобную точку зрения разделяют многие. Но в 80-е годы люди, публично высказывавшие нечто похожее, рисковали нарваться на неприятности, грубый окрик. Когда тот же Цаголов впервые обнародовал свою точку зрения в журнале «Огонек», последовали протесты афганских официальных лиц, и Ким Македонович в итоге лишился должности заведующего кафедрой Академии имени Фрунзе, был вынужден уйти оттуда.

Однако есть и другое мнение — и его также отстаивают уважаемые ученые, а не какие-нибудь там конъюнктурщики. Вот В. В. Басов пишет следующее: «Апрельская революция явилась закономерным следствием создавшегося к концу правления М. Дауда острого политического кризиса».

Д. Г.: Конечно, военный переворот созрел не на пустом месте, его породил тот самый кризис. Это бесспорно. Самый крупный на Западе авторитет по Афганистану профессор Луи Дюпре еще в 1977 году предупреждал: если Дауд не проведет реформ, революция неизбежна. Тем не менее хочу напомнить тебе аксиому: всякая революция предполагает обязательное участие в ней широких народных масс.

В. С.: Верно. Но, продолжая «спор цитат», приведу по этому поводу слова президента Наджибуллы: «Это неправда, что массы были в стороне от революции. За каждым танком восставших шли сотни людей». И далее в том же интервью корреспондентам «Известий» Наджибулла говорит: «Смешно и горько становится, когда читаешь, как вроде бы ученые люди и авторитетные публицисты подгоняют события в Афганистане под пожелтевшие абзацы из запылившихся учебников».

Д. Г.: Да, Наджибулла не раз затрагивал эту тему в своих высказываниях, справедливо, на мой взгляд, упрекая многих наших и западных ученых и публицистов в поверхностных суждениях об Афганистане, призывая их к беспристрастному анализу недавней истории. Я такжё приведу одно из его эмоциональных высказываний такого рода: «Какой только ерунды не пишут о нашей революции: что она и незаконна и что ее вообще не было. Но что такое революция? Это борьба за право на прогресс общества, против нищеты, угнетений, порабощения. Во имя этого свершились американская, французская революции, Великая Октябрьская революция в России».

В. С.: И я согласен с ним. 27 апреля произошел не просто мятеж прогрессивно настроенных офицеров. Менялись не вывески на правительственных зданиях — менялся приговоренный к слому полуфеодальный уклад жизни афганского общества. Эта ломка была призвана вызволить страну из многовековой дремы, решить накопившиеся национальные проблемы, сделать рывок в экономике, социальной сфере, дать народу демократические свободы. Подготовленная и осуществленная прогрессивными элекентами общества смена власти стала закономерным следствием создавшегося политического кризиса.

Д. Г.: И все же позволь мне внести существенную поправку в сказанное тобой. Или, быть может, добавление. Да, создались многие предпосылки для того, чтобы переворот развернулся в социальную революцию. Но этого не произошло. Афганский народ сейчас живет едва ли лучше, чем до 1978 года. Практически ни одно из декларированных новым режимом обещаний не выполнено…

В. С.: Но ведь столько лет страна была объята пламенем войны…

Д. Г.: Кто спорит, веская причина. А с другой стороны, войну в значительной мере породили существенные просчеты самих руководителей НДПА, о чем мы уже говорили.

В. С.: Мне хочется отметить следующий парадокс: афганские революционеры, захватив власть, обратили свои взоры на «страну победившего социализма», стали слепо копировать все, что у нас было и есть, а это по существу стало тормозом для возможного развертывания их национально-демократической революции. В стремлении побыстрее построить социализм забывали об особенностях Афганистана, не учитывали наши горькие уроки (да мы и сами тогда о них помалкивали). Все делалось по советскому образцу: создавались армейские политорганы, профсоюзы, молодежная и пионерская организации и даже машинно-тракторные станции. Понаехали наши советники и, ничтоже сумняшеся, стали учить афганского крестьянина, как ему жить дальше. Так что есть большая доля нашей прямой и косвенной ответственности в том, что Апрельская революция не смогла реализовать самое себя.

Д. Г.: Видимо, этот тезис будет еще не раз звучать в наших рассуждениях. А пока давай коснемся одного из ключевых моментов загадочного покушения на Амина в. президентском дворце. Что же это — было? Неудачная попытка Тараки расправиться с человеком, который стал представлять для него реальную опасность? Но тогда почему Тараки устроил пальбу фактически на глазах советских официальных лиц, как бы сделав их соучастниками? Или, может, чистая случайность, когда у охраны не выдержали нервы, кому-то что-то померещилось — вот и все?..

В. С.: «Покушение» — я это слово беру в кавычки — позволило Амину развязать руки и уже без всяких церемоний расправиться с Тараки, захватить всю власть. Разве не к этому он стремился — вспомни рассказы людей, хорошо его знавших? Лично я склоняюсь к тому, что Амин сам организовал спектакль с пальбой во дворце Арк.

Д. Г.: Что-то мешает мне однозначно согласиться с такой версией. Может быть, рассказы тех же очевидцев о том, как трепетно относился Хафизулла Амин к своему учителю, как боготворил его…

В. С.: И как потом хладнокровно уничтожил его руками своих подчиненных. Убил подло, без суда и следствия.

Д. Г.: У меня такое ощущение, что в этой действительно загадочной истории замешана какая-то посторонняя, третья сила. Да, пока у нас в руках нет никаких данных на сей счет. Но ведь мы только прикоснулись к тайнам афганской революции (видишь, я уже не ставлю кавычки). Думаю, рано или поздно удастся приоткрыть завесу над тем, что произошло во дворце Арк.

Новый посол

На смену А. М. Пузанову в Кабул прибыл новый чрезвычайный и полномочный представитель Советского Союза — член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР Ф. А. Табеев, ранее работавший первым секретарем Татарского обкома партии.

Это назначение у нас расценивалось по-разному. Одни утверждали, что Брежнев таким образом просто-напросто избавился от сильного человека в Казани, который стал, по его мнению, проявлять чрезмерную самостоятельность. Другие склонялись к тому, что такому повороту в судьбе Табеев обязан своему «мусульманскому происхождению».

После возвращения из Афганистана в 1986 году он был утвержден первым заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. В своем совминовском кабинете в январе 1990 года он и принял одного из авторов.

За этим человеком числятся по крайней мере два пока не перекрытых никем достижения. В возрасте 31 года он возглавил Татарскую областную партийную организацию. Таких молодых партийных лидеров наше послевоенное время, пожалуй, не знало. («Первый секретарь обкома комсомола был на полтора года старше меня», — с явной гордостью сказал по этому поводу Фекрят Ахмеджанович). И второе: в объятом войной Афганистане он отработал семь лет, чего после революции не удавалось никому, поскольку после Табеева послы в Кабуле менялись в среднем через каждый год.

— Как член Президиума Верховного Совета СССР, я до 1979 года побывал с разными делегациями во многих восточных странах, — вспоминает Ф. А. Табеев. — Но у меня и в мыслях не было оказаться послом в Кабуле. Это случилось абсолютно неожиданно. Абсолютно!

Суслов рассказывал, что они искали на должность посла человека с мусульманской фамилией и желательно партийного работника — на последнем, якобы, настаивал Амин. Сделали несколько предложений ряду видных и по сей день здравствующих деятелей, но все они под разными предлогами отказались.

Когда беседовали со мной, сразу предупредили, что обстановка там сложная, и меня просят поехать разобраться. Вроде бы, получается, поехать ненадолго. Тогда я прямо говорю: «О какой должности идет речь?» — «Просили бы вас поработать послом. Но если у вас имеются какие-то опасения, будем считать, что разговор окончен». Я ответил, что не боюсь и готов выполнить это ответственное поручение партии. «Ну, что же, — напутствовали меня, — вы известный политический деятель, и афганское руководство, по-видимому, положительно отнесется к такому назначению».

На сборы времени не было: сказали — надо выезжать немедленно. Не позволили даже в самых общих чертах ознакомиться с обстановкой в стране пребывания: «На месте все изучите». Брежнев на прощание посоветовал: «С выводами не спешите. Хорошенько разберитесь в ситуации, познакомьтесь с жизнью — только тогда давайте свои оценки». Следуя этому совету, я до нового, 1980 года, ни одной телеграммы о положении в стране не отправил.

Еще одна рекомендация состояла в том, чтобы ехать обязательно с женой — этого требовал дипломатический протокол.

26 ноября мы прибыли в афганскую столицу, и вскоре я вручил X. Амину свои верительные грамоты.

Уже следующая встреча с руководителем Афганистана была рабочей: мы обсуждали детали его предстоящего визита в Москву. Амин просил о таком визите, и советская сторона дала согласие.

— Хотя в Москве, судя по всему, уже хорошо знали, что его дни сочтены…

— Мне об этом ничего известно не было. И потом, как откажешь в визите руководителю дружественного государства? Невозможно!

Из-за поспешного отъезда в Кабул я, надо сказать, сначала оказался в очень трудном положении. Ничего не знал о расколе в партии, не имел ни малейшего представления о группах «хальк» и «парчам», не ориентировался в хитросплетениях личных взаимоотношений между афганскими руководителями, а именно все это и определяло во многом общую ситуацию. Только позднее я узнал, что в Москве находится оппозиционная группа Гулябзоя, а в Чехословакии ждет своего часа Кармаль. Они, назвав себя «здоровым крылом партии», будто бы заявили нашему руководству: «Мы за единство в НДПА, но за партию без Амина, которого уберем, и сами решим, что делать дальше».

О злодейском убийстве Тараки никто из нас не знал. По-моему, об этом не ведали даже те, кому полагается знать все. Поверили официальной версии, которая гласила: Тараки умер от волнений. А с Амином мои отношения носили сугубо официальный характер: мы встречались несколько раз, и всегда исключительно по делу.

Амин представляется мне авантюристом высшего класса. Предатель интересов народа — в этом у меня тоже сомнений нет. Политически безграмотный человек, заявивший мне, к примеру, однажды: «Мы совершили социалистическую революцию, но поскольку у нас пролетариата нет, диктатуру будет осуществлять армия».

Он испытывал явную неприязнь к нашим среднеазиатским республикам, где, по его мнению, слишком затянули со строительством социализма. Говорил: «Мы управимся лет за десять». Просил не направлять в Афганистан советников из Средней Азии. «И на учебу мы туда посылать своих людей не будем».

По некоторым наиболее очевидным вопросам я пытался с ним спорить. Говорил ему о грубых искривлениях в проведении земельной реформы: «Вы разбили середняка, отторгли его от революции». Амин на словах соглашался: «Это дело поправимое». Ошибки он сваливал на Тараки.

Однажды он не удержался от плохо скрытой угрозы: «Я надеюсь, вы извлечете правильные уроки из деятельности своего предшественника». На совещании послов соцстран в Кабуле Амин позорил А. М. Пузанова в открытую: «Советский посол поддерживал оппозицию, вредил мне».

Почти за месяц моей новой работы ничего особенного не произошло. Мы готовили визит афганского руководителя в Москву. Все наши ведомства, представленные тогда в Афганистане, во всяком случае формально, поддерживали аминовское руководство.

— Вы что же, так до самого конца ничего не знали относительно планов замены верховной власти в Кабуле?

— Абсолютно ничего не знал! Вечером сидим с женой в квартире. Вдруг видим сквозь окна зарево в конце Дар-уль-амана, слышим ожесточенную стрельбу. «Что это?» — спрашивает жена. А мне стыдно перед ней: ничего не знаю.

27 декабря: Кабул

Итак, круг замкнулся. Наше повествование, начавшись 27 декабря, опять приблизилось к этой роковой дате.

Амин правил в ДРА 100 дней.

Биографическая справка.

Хафизулла Амин. Выходец из пуштунского племени хароти. Сирота, воспитывался дядей. В начале 60-х годов находился на учебе в одном из университетов США. Несколько лет работал директором педучилища. Член НДПА с 1966 года. В 1968 году пленум фракции «хальк» перевел Амина из членов партии в кандидаты, охарактеризовав его как человека, скомпрометировавшего себя «фашистскими чертами». С 1969 года — депутат нижней палаты парламента. С 1977 года — член ЦК НДПА. Стоял на позициях путчизма, злоупотреблял левой фразой. Однажды, выступая на митинге, пообещал, что «нынешнее поколение молодых афганцев будет жить при коммунизме». Обладал задатками хорошего оратора. Планомерно устранял всех, кто стоял на его пути к единоличной власти. По некоторым данным, на его счетах в банках было 114 миллионов афгани и 2 миллиона долларов.

А. К. Мисак: Надо сказать, что до самой смерти он уже не чувствовал себя уверенным. Постоянно нервничал. Часто спрашивал то ли самого себя, то ли окружающих: «Почему Тараки хотел убить меня?» И всегда при этом слезы ручьями катились из его глаз.

Был и другой вопрос, который он иногда произносил вслух: «Почему советские товарищи не доверяют мне так, как доверяли Тараки?.. Дайте мне несколько месяцев, и я все сделаю, как нужно Москве».

Его неуверенность в тот период проявлялась еще и в том, что он с большой неохотой соглашался жить во дворце Арк. «Надо быстрее переезжать на Дар-уль-аман, — твердил он. — Вот и советские товарищи тоже очень рекомендуют это». Ремонт там подходил к концу. Амину, как и раньше Тараки, импонировало то, что этот дворцовый комплекс был когда-то спроектирован и построен по желанию прогрессивного правителя Амануллы Хана. Возможно, они ощущали себя его последователями и тоже надеялись войти в историю Афганистана…

В начале декабря Амин перебрался туда вместе со всей своей свитой и охраной. Пригласив в гости друзей, он с гордостью показывал нам свое новое владение. Все было сделано и впрямь с завидной роскошью, размахом. Мы шутили: «Ты теперь такой большой руководитель, а тут кругом горы. Не боишься? Темной ночью нападут разбойники…» Амин вполне серьезно отвечал на это: «Советские товарищи обещали прислать сюда своих людей для охраны, а также обнести всю территорию колючей проволокой, установить сигнализацию».