Вторжение. Неизвестные страницы необъявленной войны

С началом второго этапа революции Гулябзой назначается министром внутренних дел. В 1988 году направлен послом в СССР — знающие люди связывают это назначение с обострившейся конфронтацией между Гулябзоем и Наджибуллой. К тому времени молодой министр, став одним из признанных лидеров халькистского крыла в партии, с откровенной враждебностью воспринимал некоторые политические шаги нового афганского руководителя.

Но подлинный смысл слов Гулябзоя о «сплошных переворотах» стал ясен спустя пять дней после нашей встречи, когда из Кабула поступило известие о попытке военного путча, предпринятой 6 марта 1990 года министром обороны и тоже халькистом — Шах Навазом Танаем. Интересно, что заговорщики марта 1990 года в точности использовали сценарий апреля 1978 года: с авиабазы Баграм вылетели самолеты, чтобы бомбить президентский дворец (тот самый многострадальный Арк), а из расположения сухопутных частей к центру города! направились танковые колонны. Правда, на этом сходство заканчивается, ибо президентская гвардия и верные Наджибулле войска очень быстро разгромили мятежников, а сам Танай бежал на самолете АН-12 в Пакистан.

«Причем же здесь афганский посол в Москве?» — спросите вы. Оказывается, он не напрасно вспомнил тогда свое боевое прошлое. Скорее всего, разговаривая с нами, Гулябзой уже знал, что через пять дней в Кабуле будет предпринята попытка свергнуть Наджибуллу.

9-го марта в афганской столице объявят, что он снят с должности посла, выведен из состава ЦК и привлекается к суду.

Но все это будет позже. А пока мы пьем чай в старом доме в центре Москвы и мирно беседуем.

— Итак, вы хотите, чтобы я рассказал о некоторых малоизвестных эпизодах первого этапа Апрельской революции? — переспрашивает Гулябзой. — Ладно, расскажу вам кое-что.

Еще за год до апрельских событий наш ЦК решил: если лидеры НДПА будут арестованы, немедленно поднимать восстание. 26 апреля 1978 года все члены партии в вооруженных силах были предупреждены: быть в полной готовности к выступлению против Дауда. Мне об этом стало известно в тот день спозаранку: известие принес сын X. Амина 17-летний Абдурахман. Он сообщил, что руководители партии арестованы и решено, чтобы упредить расправу над ними, свергнуть режим Дауда.

В армии к тому времени насчитывалось уже много членов партии, и, сами понимаете, кому, как не им, было браться за оружие. План восстания детально расписывал, какому подразделению, где и когда надлежит быть.

К 11 часам дня сосредоточение войск на подступах к самым важным объектам было закончено. Во дворце в это время Дауд собрал кабинет, чтобы проинформировать министров о состоявшихся накануне арестах руководителей НДПА.

Танк под командованием Фате из 4-й танковой бригады, прибыв на площадь Пуштунистана в центре Кабула, произвел первый выстрел по казармам гвардии. Этот выстрел и можно считать началом вооруженного восстания.

Танк Маздурьяра вначале обстрелял дом, где жили М. Дауд и его брат Наим — министр иностранных дел, а затем двинулся к расположению гвардии. По этому танку, насколько я знаю, стреляли из гранатомета.

Всего, если не ошибаюсь, на нашей стороне в боевых действиях участвовало около 60 танков.

Министр торговли Джеларар (уникальный человек, он был министром лет двадцать — при всех режимах) рассказывал мне, что Дауд, заслышав стрельбу, предложил участникам заседания — тем, кто пожелает, — покинуть дворец Арк. Часть министров сделала это, другие, в том числе Джеларар, укрылись от пуль и снарядов в более безопасном помещении дворца. Дауд, члены его семьи, Наим, министр внутренних дел, министр финансов и еще несколько человек остались там же.

В самой гвардии, которая охраняла президента, тоже было немало членов партии, они не стреляли в атакующих, вот почему восстание обошлось без многих жертв. На Западе утверждали, что число погибших исчислялось сотнями, но это ложь. Человек 40–50 сложили тогда головы с обеих сторон, не больше.

Командовал гвардией Сахиб Джан — хороший друг многих наших офицеров, близких к высшему руководству партии. Знаю, что и ему когда-то предлагали вступить в партию, он разделял многие наши взгляды, был близок нам. Но в дни революции Сахиб Джан, верный кодексу чести пуштунов, до конца дрался с оружием в руках, защищая правительство. Он был захвачен в плен и впоследствии казнен. Жалко этого человека.

К часу ночи 28 апреля сопротивление гвардии практически было сломлено. В комнату, где был Дауд и его приближенные, вошли восставшие и предложили им сдаться. «Я коммунистам не сдаюсь», — ответил он и выстрелом из пистолета ранил в руку капитана Имамуддина (он сейчас генерал-лейтенант). Тогда ворвавшиеся во дворец вскинули автоматы и огнем покосили всех. Всех до одного…

Очередная смена власти в Кабуле мало напоминала предыдущий бескровный переворот М. Дауда. Теперь кровь пролилась и не только во время штурма президентского дворца. Впоследствии были казнены некоторые бывшие министры и государственные деятели (более сорока человек), многих бросили в тюрьму.

Сегодня трудно объяснить эту жестокость по отношению к согражданам, которые по существу еще даже не успели определить своего отношения к происшедшему.

Советский Союз признал новую власть 30 апреля 1978 года. В тот же день Революционный совет провозглашает декрет № 1, которым Нур Мухаммад Тараки объявляется председателем Ревсовета и премьер-министром. Провозглашено создание Демократической Республики Афганистан (ДРА).

Кто же он, человек, оказавшийся во главе государства, правительства и партии?

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА. Нур Мухаммад Тараки. Выходец из пуштунского племени тараки. «У него душа крестьянина», — говорили люди, близко знавшие этого человека, имея в виду его мягкий покладистый характер. В 1952 году был направлен в Вашингтон на должность пресс-атташе афганского посольства, однако год спустя за критику, высказанную в адрес премьер-министра, был отозван домой и уволен с государственной службы. Известный писатель. Автор теории «хальковской», то есть «народной» революции. В 1966 году, после раскола партии, возглавил в НДПА фракцию «хальк». В 1977 году, с объединением партии, Тараки избирается ее генеральным секретарем.

Лица, близко наблюдавшие Тараки после революции, отмечают, что приобщение к верховной власти отрицательно сказалось на его натуре. Вольготно расположившись во дворце Арк, еще недавно служившем резиденцией короля, а затем М. Дауда, новый правитель очень быстро почувствовал всю сладость тех благ, которыми его окружили. Стал охотно воспринимать откровенную лесть, неумеренные восхваления. Приближенные, и в особенности X. Амин, сразу заметили эту слабость первого лица и принялись изо всех сил ее эксплуатировать.

Дело известное: короля создает его свита. Окружение Тараки из кожи вон лезло, чтобы угодить новому хозяину дворца Арк. Чего только не выдумывали ради этого! Появились деньги с изображением Тараки. На газетных фотографиях его умудрялись печатать крупнее всех остальных, кто стоял рядом. Какие-то, по-видимому, особенно изобретательные холуи во время собраний и митингов организовывали специальных людей, которые должны были следить за тем, чтобы все присутствующие горячо аплодировали вождю. В домах, где он родился и жил, устроили музеи. На собраниях и торжественных заседаниях вывешивалось не менее пяти его портретов.

А он принимал все за чистую монету. Сановной стала походка. Утрачивалась способность реально оценивать ситуацию, людей. Он все меньше вникал в государственные дела, доверив их Амину, блистательно исполнявшему роль «первого ученика».

Оказавшись в плену «комплекса вождя», Тараки и вправду поверил в то, что поголовно все его обожают, считают «отцом народов». Впоследствии именно это сыграет с ним злую шутку.

Учитель и «ученик»

Здесь нам предстоит проанализировать отношения двух главных действующих лиц того периода, который, согласно теперешней официальной терминологии, зовется первым этапом Апрельской революции. Нур Мухаммад Тараки и Хафизулла Амин. Учитель и «ученик». Первый, возглавляя партию и государство, правил в Афганистане с 30 апреля 1978 по 16 сентября 1979 года. Второй сменил его у руля на сто последующих дней — до той поры, пока граната, брошенная кем-то из штурмовавших дворец, не оборвала его жизнь.

Почему важно проследить за тем, как развивались их отношения? Потому что в ответе на этот вопрос содержится ключ к разгадке многих последующих событий.

В наших попытках разгадать тайну Тараки и Амина мы пошли испытанным путем широкого опроса людей, работавших с ними, близко знавших их. Мы сознаем, что мнения этих людей субъективны, в чем-то противоречивы, но беря их в совокупности, сопоставляя и оценивая, можно, на наш взгляд, получить достаточно полную, объективную картину.

Назовем их:

Бывший генеральный секретарь ЦК НДПА и председатель Ревсовета ДРА Б. Кармаль.

Вдова Тараки.

Ветераны НДПА, ближайшие сподвижники Тараки и Амина, бывшие члены правительственного кабинета А. К- Мисак, Ш. Вали, Ш. Джаузджани.

Бывший кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС (1961–1986 гг.) Б. Н. Пономарев.

Посол СССР в Афганистане (1972–1979 гг.) А. М. Пузанов.

Посол СССР в Афганистане (1979–1986 гг.) Ф. А. Табеев.

Бывший посол Афганистана в СССР (1987–1990 гг.), а до этого министр в кабинетах при Тараки, Кармале, Наджибулле — С. М. Гулябзой.

Начальник Центрального военного госпиталя в Кабуле генерал В. Хабиби.

Бывший главный военный советник в ДРА, генерал-лейтенант Л. Н. Горелов.

Бывший помощник четырех Генеральных секретарей ЦК КПСС А. М. Александров-Агентов.

…А также множество других людей — дипломатов, чекистов, ученых, наших и афганских граждан, чьи фамилии по тем или иным причинам мы не смогли назвать здесь, но кто облегчил нам поиски истины.

1984 год. Период между застоем и перестройкой. Кремль. Один из заместителей Председателя Президиума Верховного Совета СССР вручает группе товарищей высокие государственные награды. Среди награжденных — весьма пожилой, грузный человек, все манеры которого выдают в нем крупного руководителя. Отмечен орденом в связи с юбилеем. Сейчас пенсионер, но еще недавно возглавлял очень горячий участок нашей дипломатии: в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла представлял Советский Союз в Кабуле.

Александру Михайловичу Пузанову, казалось, на роду написано было многого достичь. К сорока годам он уже занимал ряд видных должностей в Куйбышевской области, стал первым секретарем обкома, а на XIX съезде ВКП(б) был избран в состав ЦК. Затем выдвигается Председателем Совмина РСФСР. Однако когда эра Сталина закатилась, пришедший ему на смену Хрущев заподозрил в молодом российском премьере «человека Маленкова» и отправил его в послы.

Двадцать три года продолжалась дипломатическая служба: КНДР, Югославия, Болгария, Афганистан. Пузанов, по его собственному признанию, все эти годы пользовался большим авторитетом в высших эшелонах власти. Вплоть до XXIV съезда избирался в состав ЦК. «Особенно теплые отношения у меня сложились с Л. И. Брежневым, — рассказывает он. — Бывало, принимает меня Леонид Ильич. В рамках отведенного времени все ему доложив, я встаю, чтобы уйти, а он не пускает: посиди еще, поговорим».

Может быть, генсек ценил в нем настоящего породистого чиновника сталинской школы? Может быть… Впрочем, похоже, Александра Михайловича стоило ценить за многие качества — это действительно был верный, преданный аппаратчик, твердо проводивший линию партии на всех доверяемых ему постах.

Его квартира в знаменитом доме на набережной сегодня представляет собой смесь былой казенной роскоши (хрусталь, ковры, громоздкие серванты) и некоторого нынешнего запустения. 83-летний хозяин сам встречает нас у дверей, помогает раздеться, усаживает за длинный обеденный стол в гостиной. У нас приготовлены вопросы, первый из которых сформулирован длинно и мудрено, но суть его в нескольких словах такова: семь лет вы были послом в Кабуле, являлись свидетелем и в некотором смысле участником тех событий, которые затем оказали огромное влияние на ход мировой истории… Однако хозяин квартиры сам, сразу, без наводящих вопросов начинает рассказывать. И говорит именно о том, что мы хотели бы от него услышать.

— Амин… Это, я вам скажу, умный был человек. Энергичный и исключительно работоспособный. Когда ему поручили заниматься военными вопросами, он попросил нашего советника генерала Горелова полтора-два часа ежедневно читать ему курс лекций по организации вооруженных сил, тактике и стратегии, действиям различных родов войск. Во все вникал. Бывало, вечером прихожу к нему в министерство — у него в приемной генералы томятся: «Товарищ Амин велел нам подождать, сейчас с советником занимается». А когда он стал премьер-министром, то ко мне обратился: «Дайте умного наставника по экономике».

Я Амина знал и как военного, и как государственного, и как политического деятеля. С мая 1978 года до ноября 1979-го практически дня не проходило, чтобы мы не виделись.

— А при прежнем режиме, при Дауде, вы были знакомы?

— Нет, нет! — категорически отвергает Александр Михайлович. — До этого нам встречаться не приходилось. Ну, разве на каком-нибудь приеме издалека видели друг друга. Нет, это было исключено, — собеседник зорко следит за тем, чтобы мы записали его слова.

— Так вот, про Амина. Вышел он из среднего сословия. Знал английский язык. Русским не владел. Занимался в партии военными вопросами, еще до революции хорошо изучил армейские кадры.

Тараки считал его самым способным и преданным учеником, был влюблен в него — это истинная правда. И доверял ему полностью, доверял, может быть, даже больше, чем самому себе. Мне рассказывали такой случай. Во время какого-то заседания на высшем уровне вдруг поступает сообщение о том, что в центре города совершено террористическое нападение на патруль царандоя — местной милиции. Тараки растерялся. А Амин мгновенно проявил инициативу: «Давайте прервем наше заседание, поручите мне разобраться в ситуации и принять меры».

Да, у него были качества, заслуживающие уважения. Но при всем при этом Амин — жестокий палач. Палач! Сам он никого не убивал и не пытал, но сколько же душ было загублено по его приказам, с его ведома! Людей расстреливали и хоронили неподалеку от тюрьмы Пули-Чархи, в районе дислокации танковой бригады. Вы спрашиваете, что это были за люди? Самые разные. Лидеры и активисты других политических партий. Религиозные деятели. Купцы. Представители интеллигенции. Иногда достаточно было элементарного доноса, чтобы человека тут же отправляли на тот свет.

Однажды тине доложили, что минувшей ночью арестована большая группа преподавателей Кабульского политехнического института, в их числе трое, женатых на советских гражданках. Я — к Амину: «Какие основания для ареста? Нельзя ли избежать возможного произвола?» Через некоторое время он перезванивает: «К сожалению, они уже расстреляны». В другой раз приходит ко мне торгпред и докладывает: «Ночью арестованы известные купцы». Иду к Амину: «Купцов взяли?» — «Да, товарищ посол». — «Надо их освободить». — «Вы понимаете, товарищ Пузанов, ошибки, конечно, возможны, но ведь нас окружают враги и потому надо быть очень бдительным».

Волны репрессий против парчамистов захлестнули страну уже летом 1978 года. В августе газеты публиковали «признания» арестованного министра планирования С.-А. Кештманда, из которых следовало, что этот старый член партии будто бы участвовал в заговоре с целью свержения существующей власти. Впрочем, людям проницательным из ответов бывшего министра становилось ясно, каким путем «выбиты» эти показания и какова их истинная цена.

Судя по нашим разговорам с советскими дипломатами, работавшими тогда в Кабуле, мало кто из них верил в сказку о заговоре, распространяемую официальной пропагандой. Воспринимали происходящее как жестокую борьбу за власть, драку за жирный пирог, в которой схлестнулись две непримиримые силы. Все видели, как таинственно и бесследно исчезают люди: чиновники из госаппарата, торговцы, офицеры, священнослужители, студенты. В кабульских учреждениях, если речь заходила о репрессированном, употребляли выражение из уголовного жаргона: «Ему купили билет». «Обилетили» таким вот образом тысячи людей, и. не обязательно только членов партии, принадлежавших к другому «крылу». К стенке ставили по малейшему подозрению в нелояльности, по элементарному доносу… Беззаконие всегда плодит новое беззаконие. Охранка, случалось, просто хватала на улице любого прилично одетого человека и требовала за его освобождение выкуп. За отказ убивали.

Дважды, в 1978 и в 1979 годах, Афганистан неофициально навещал секретарь ЦК КПСС Б. Н. Пономарев. Он не скрывал своей озабоченности по поводу раскола в партии и репрессий, беседовал об этом с руководителями НДПА, призывал их к единству, к более разумной политике. Но все было тщетно. Афганские руководители по своему обыкновению ссылались на сложную обстановку в стране, на заговоры, которые будто бы повсюду плетут против них, давали туманные обещания «исправить», «учесть» и т. д.

— Так ли это? — спросили мы у самого Бориса Николаевича Пономарева, придя в его кабинет на 5-м этаже здания ЦК КПСС.

…Когда-то попасть на прием к этому человеку было ох как непросто. Кандидат в члены Политбюро. Четверть века на посту секретаря ЦК. Заведующий международным отделом. Академик. Председатель Комиссии по иностранным делам Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда… Это только часть его должностей и званий. Говорят, власть Б. Н. Пономарева распространялась очень далеко.

Теперь — 85-летний пенсионер. Правда, дома не сидится: на работу в ЦК по полувековой привычке ходит ежедневно. Отвели ему кабинетик на пятом этаже, сидит там, пишет. «Мемуары?» — «Есть грех, балуюсь воспоминаниями».

Да, ему есть что вспомнить. Работал рядом со всеми первыми руководителями страны — Сталиным, Хрущевым, Брежневым, Андроповым, Черненко, Горбачевым. Правда, при упоминании имени Сталина протестующе машет руками: «Я его не переваривал».

— Да, — подтвердил Пономарев, — я действительно дважды по заданию ЦК выезжал в Афганистан — для примирения враждующих группировок внутри НДПА. Нас тревожила эта конфронтация. Было ясно, что ни к чему хорошему она не приведет.

Мы знали, Тараки находится под сильным влиянием Амина, которого наши чекисты подозревали в связях с американской разведкой. Он учился в США — может быть, этот факт их настораживал, не знаю. И вот Амин стал руками Тараки расправляться с парчамистами и вообще со всеми неугодными ему людьми. Возможно, у него и были основания кого-то наказать, но не так же круто… Сама революция из-за этого представала в каком-то неприглядном свете. Наше руководство решило, что так нельзя. Прибыв в Кабул, я откровенно говорил с Тараки. Он соглашался с тем, что мои упреки справедливы, благодарил за советы. Но все там продолжалось по-прежнему.

Второй визит, состоявшийся летом 1979 года, также был связан с разногласиями в НДПА. Тут мне памятен разговор с Тараки по поводу его предстоящей поездки на Кубу. Я говорил о том, что сейчас не время покидать Кабул, что обстановка требует его ежедневного присутствия в стране. А он мне: «Но ведь сам Фидель Кастро приглашает». Я — опять его уговаривать. Он покивал головой — так, будто согласился с моими доводами. А вернувшись в Москву, я узнал, что Тараки все же едет на Кубу.

— Скажите, Борис Николаевич, можно ли считать, что наше высшее руководство внимательно относилось к поступающей из Афганистана информации и адекватно на нее реагировало?

— Нет. Руководство занималось этой проблемой поверхностно. Брежнев вообще мало интересовался Афганистаном. Пережив к тому времени два инфаркта, он был очень слаб. Устинов стал уделять внимание этому региону только тогда, когда решился вопрос о вводе войск.

52-летний хазареец Абдул Карим Мисак (помните — один из основателей партии?) в августе 89-го был назначен мэром Кабула. До этого почти десять лет не имел никакой работы. «Вообще никакой?» — не веря, уточнили мы. Ни один мускул не дрогнул на его усталом лице: «Иногда я писал кое-что для себя, без всякой надежды когда-нибудь опубликовать». — «Вы что же, все десять лет просидели в своей квартире?» — «Но это было лучше, чем сидеть в тюрьме Пули-Чархи».

Столь затянувшийся домашний арест связан с халькистским прошлым Мисака. На первом съезде НДПА он стал кандидатом в члены ЦК, потом его избрали в Политбюро, в «эпоху Амина» — министр финансов, лицо, приближенное к трону.

С приходом советских войск две недели отсидел в тюрьме. Утверждает, что всегда в открытую выступал против нашего военного присутствия в Афганистане. Если это так, то Мисаку, можно сказать, повезло, иба некоторые другие видные халькисты все еще (а наш разговор происходил в конце 1989 года) прозябали в тюрьме. Это, например, министры высшего образования, энергетики, сельского хозяйства, начальник Главпура… А наш собеседник стал не только мэром, но и членом ЦК, то есть прямо из-под домашнего ареста угодил в высшую руководящую элиту страны. «Хотя все десять лет я не знал: считаюсь ли членом партии? Никто не мог ответить на этот вопрос».

Впрочем, руководить муниципалитетом Кабула — не столько почетно, сколько хлопотно. Когда мы впервые пришли к Мисаку, в очередь на прием к нему стояли две сотни человек. «И так каждый день?» «Бывает и до тысячи, — вздохнул человек с усталым лицом. — Первое время я еще выслушивал всех, старался каждому помочь. Какие-то истории записывал в надежде сделать их сюжетом своих будущих рассказов. Но теперь чувствую, что невмоготу. Наверное, скоро снова вернусь за писательский стол».

Мы говорили с кабульским мэром несколько часов кряду.

— Вы спрашиваете об Амине? Тогда записывайте. Первое: Амин никогда не был агентом ЦРУ. Он был коммунистом. Но он был таким коммунистом, как Сталин, он очень любил Сталина и даже старался кое в чем ему подражать. Он также был пуштунским националистом. Всячески раздувал собственный культ, причем жаждал известности не только в Афганистане, но и во всем мире — эти его амбиции в буквальном смысле не знали границ. Не могу отказать ему в таланте крупного организатора, правда, оговорюсь, что прогресса во всем он стремился добиться очень быстро, сиюминутно, прямо вот сейчас.

Иногда Амин с восторгом начинал рассказывать о Фиделе Кастро, было заметно, что он завидует его огромной популярности, авторитету, его героическому прошлому. Будучи министром иностранных дел, он дважды побывал на Кубе и там, судя по его словам, Кастро очень гостеприимно принимал Амина, даже позволил ему присутствовать на заседаниях Политбюро, о чем Амин рассказывал с особым воодушевлением.

Я видел фотографию в резиденции: Амин вместе с Кастро — этой фотографией наш генсек очень дорожил.

Был тщеславен, имел склонность к театральным эффектам. Снимался в художественном фильме, играя в нем роль героя подполья, вождя Апрельской революции, то есть самого себя. Причем делал это с увлечением: придумывал разные сцены, заставляя переделывать сценарий — часто в ущерб исторической правде, но зато с пользой для самого себя. Он хотел появиться на экране в образе храброго, благородного и мудрого революционера, который постоянно печется о благе народном и при этом страшно рискует жизнью.

После апрельского переворота, освободившись из тюрьмы, он захотел въехать в центр города на танке. Танк встал на площади, Амин поднялся на башню и высоко поднял правую руку, на которой болтались наручники. Толпа от нахлынувших чувств взревела. Уже один только этот жест сразу сделал Амина чрезвычайно популярным. Похожий эпизод он требовал включить и в фильм.

И вот еще что запишите ради объективности. Я никогда не слышал от него ни одного плохого слова в адрес СССР. Если кто-то в присутствии Амина позволял себе даже вскользь упомянуть об отдельных недостатках Советского Союза, он тут же прерывал: «Никогда больше не говорите так». Хотя в повседневной жизни он все больше предпочитал американский стиль: сказывались годы учебы в университетах США.

Да, именно этот американский период в биографии Хафизуллы Амина впоследствии стал основанием для обвинения его в принадлежности к ЦРУ. Конечно, американская разведка активно вербовала свою агентуру среди афганских студентов, обучающихся в США, причем особое внимание уделяла как раз тем, кто, по мнению экспертов из Лэнгли, в будущем смог бы занять видные посты в афганских эшелонах власти. Учитывали происхождение, ум, амбиции, племенные связи, партийную принадлежность. И надо сказать, преуспели в этом: еще задолго до апрельского переворота Кабул сотрясали скандалы, связанные с разоблачением ряда видных деятелей режима, в студенческие годы завербованных ЦРУ и с тех пор подкармливаемых этим ведомством. Но никаких доказательств того, что и Амин входил в их число, никто и никогда предъявить не мог. Это пытался сделать, став «первым лицом», Б. Кармаль, но ему мало кто верил.

Рассказывает первый заместитель председателя Верховного суда Республики Афганистан Шараи Джаузджани:

— Когда Кармаль объявил Амина агентом ЦРУ, я решил, что новый руководитель страны имеет серьезные доказательства принадлежности своего предшественника к американской разведке. Однако на вопрос журналистов, какими фактами или документами он располагает, Кармаль сказал: «Мы нашли у него номер телефона американского резидента». А речь, как понимаю, шла об элементарной визитной карточке одного из сотрудников посольства США в Кабуле. Выходит, все мы были агентами, ведь такие карточки можно было найти почти у каждого…

…Чтобы окончательно расстаться со шпионским мотивом в нашем повествовании, скажем, что однажды у нас представился случай спросить самого Б. Кармаля: «Зачем вы объявили Амина агентом ЦРУ?» Бывший афганский руководитель горько усмехнулся: «Вы лучше задайте этот вопрос тем сотрудникам ваших спецслужб, которые тогда работали в Кабуле».

Ш. Джаузджани вел заседания первого съезда партии в январе 1965 года. По национальности узбек. Окончил богословский факультет Кабульского университета, где изучал ислам и право, затем, спустя десять лет, примкнул к одному из кружков, тяготевших к марксизму. При Тараки был генеральным прокурором республики, председателем Верховного суда, при Амине стал членом Политбюро, что впоследствии обошлось ему годами тюрьмы.

— Ваша перестройка освободила меня, — говорит Джаузджани, которого президент Наджибулла, следуя своим курсом на сплочение всех патриотических сил, в середине 1989 года опять ввел в состав ЦК и назначил первым заместителем председателя Верховного суда.

— Какие ошибки совершены ö нашей партии за 25 лет? — переспрашивает ветеран НДПА. — Самое страшное из всего, что произошло, это раскол в партии, который в свою очередь породил множество других бед. А что лежало в оснюве раскола? Ответить на этот вопрос двумя словами — тем более вам, чужестранцам, плохо знающим особенности Афганистана, — нет, это невозможно. Скажу лишь, что среди основных причин раскола были разногласия и социального, и национального характера. Многое крылось в субъективном факторе, то есть в личных взаимоотношениях руководителей партии. И Тараки, и Кармаль, оба претендовали на главенствующую роль, и каждый твердил, что у него на это больше прав. К примеру, Тараки обвинял Кармаля в знатном происхождении, а тот бросал ему упреки в пуштунском национализме. Вот так — слово за слово — и доходило до открытой вражды.

Ошибки… После захвата власти в апреле 1978 года мы не выполнили одну из самых главных задач нашей программы: не смогли сплотить вокруг партии широкие народные массы. Взяли власть и посчитали дело сделанным.

— Вы интересуетесь Хафизуллой Амином? — продолжает Джаузджани. — Что же, вы пришли по верному адресу. Я хорошо знал его. Это была неоднозначная личность. Его портрет не напишешь только одной краской. Он являлся человеком, безусловно, мужественным, полным энергии, весьма общительным, и все это способствовало его популярности. Там, где находился Амин, обязательно что-нибудь происходило: он кипел жаждой действий и жаждой немедленного результата.

В политике занимал крайне левые позиции. Догматик. Всячески культивировал свой культ и был абсолютно нетерпим к инакомыслию, любое сопротивление искоренял беспощадно. Да, верно, любил Тараки и преклонялся перед ним, но как только учитель оказался препятствием в реализации аминовских планов, уничтожил его без промедления.

Я не думаю, что он лукавил, когда клялся в вечной дружбе с СССР. Выступая однажды перед какой-то вашей делегацией, Амин сказал: «Я более советский, чем вы». Вряд ли он хорошо представлял себе, что означает быть советским, но в определенном смысле действительно был рафинированным коммунистом сталинского толка. С, другой стороны, то и дело подчеркивая нерушимость афгано-советской дружбы, он, видимо, хотел добиться большего доверия к себе со стороны Кремля.

Почему-то ненавидел хазарейцев. Может быть, оттого, что они исповедовали шиитский ислам и симпатизировали Хомейни, от которого исходила ощутимая угроза для послеапрельского Афганистана.

Когда мы работали над созданием конституции, предлагал устроить Афганистан по советскому образцу, то есть организовать ряд республик — пуштунскую, таджикскую, белуджскую и т. д. Настаивал также на включении в основной закон тезиса о диктатуре пролетариата. От такой очевидной глупости его сумели отговорить три советника, специально приглашенных из СССР для помощи в разработке конституции.

Репрессии против парчамистов — тема отдельного разговора. Что за этим стояло? Патологическая жестокость диктатора? Страх? Жажда власти? Или здесь срабатывали неведомые нам чисто восточные факторы?

А. К. Мисак полагает, что всему виной «левачество» Амина, следование «сталинским курсом», предполагавшим безжалостное уничтожение самих корней любых оппозиций, не считаясь с жертвами. Истреблять «по Амину» надлежало всех, кто хоть в малейшей степени был недоволен новым режимом и провозглашенной им политикой.

В то же время Мисак предостерегал нас от огульных обвинений Амина з уничтожении товарищей по партии. «Да, — соглашался он, — члены ЦК Кештманд, Кадыр, Рафи и другие были в тюрьме, и суд даже приговорил некоторых из них к смерти. Но тут вмешался Амин и, жестоко раскритиковав судей, предотвратил расправу над товарищами. Он сказал так: «Когда наша власть укрепится, мы освободим их из тюрьмы и будем работать вместе».