Помоги проекту - поделись книгой:
Государь вошел в дверь из Своей половины, ласково поздоровался со мной и прошел к Императрице, откуда несколько минут Они вышли вместе, пригласив меня к закуске. Ее Величество, дав мне поцеловать руку, милостиво спросила о здоровье жены и детей и выразила желание скоро познакомиться с первой. После закуски, продолжавшейся несколько минут, перешли за обеденный стол и прислуга начала подавать суп. Все время обеда Императрица поддерживала разговор, обращаясь к Государю на английском языке, а ко мне по-французски. Государь же говорил со мною по-русски. Императрица милостиво объяснила мне, что с Государем она говорит по-английски для практики Его в этом языке, а со мной по-французски, так как сама еще стесняется говорить по-русски, а мне полезно вспомнить французский язык.
После завтрака перешли пить кофе в будуар Императрицы, где Она сейчас же легла на кушетку. Пришли Дети, окружили Августейшую Мать и начали общий разговор по-русски, так как Дети говорили исключительно на родном языке. Оказалось, что Императрица довольно свободно говорит по-русски, делая лишь изредка ошибки.
В третьем часу меня отпустили и я отправился принимать просителей, приносящих прошения на Высочайшее Имя, для чего вне стен Дворца была отведена отдельная комната в помещении Дворцовой комендатуры.
Дежурный флигель-адъютант обязан был ежедневно принимать и выслушивать всех посетителей, а затем, вернувшись в дежурную комнату, составить на особом бланке краткий конспект каждому прошению, приложить все занумерованные прошения, запечатать их в конверт и к 8 часам вечера передать камердинеру Государя, который клал этот пакет на письменный стол Государя.
Вернувшись с обеда, Его Величество первым делом читал прошения и делал условные пометки на полях конспекта для Походной канцелярии, куда немедленно, по прочтении прошений, эти поступали. Походная канцелярия должна была за ночь собрать все нужные справки и на другой день утром доложить.
Обед прошел в том же порядке и в той же комнате. После обеда снова перешли в будуар, куда с Детьми пришла Анна Александровна Вырубова, вышедшая замуж за лейтенанта Вырубова [325] .
В 10 часов Их Величества отпустили меня, а Государь удалился в свой кабинет.
На другой день я был сменен новым флигель-адъютантом и уехал из Царского, не видав Их Величеств.
По должности старшего офицера мне приходилось усиленно работать по ремонту и приведению крейсера «Олег» в полный порядок. Рабочий день мой начинался с 6 часов утра, а кончался в 12 или 1 час ночи. Почти весь день я был на ногах в обходе корабля, во всех помещениях которого производились какие-либо работы по ремонту. Отдыхом было только время завтрака и обеда, во время которых тоже приходилось беседовать с офицерами, разрабатывая совместно с ними ход дальнейших работ или занятий с молодой судовой командой. Насколько легко было в армии сформировать какую-либо новую часть, в которую ядром вливали офицеров и солдат из других частей, настолько это было трудно во флоте, где нужно было иметь не только знающих людей, но нужно, чтобы люди эти изучили детально свой новый корабль и его механизмы. На практике же приходилось формировать судовую команду из большей частью неопытных людей или же молодых матросов. Та к было и с командой крейсера «Олег», где к весне, т. е. началу плавания, вместо 540 человек матросов и 28 офицеров на лицо было 420 и 20. Из 420 матросов новобранцев было около 200, а офицеры были собраны отовсюду и по большей части не из состава Гвардейского экипажа. К грусти моей пришлось на практике столкнуться с антагонизмом, существовавшим между офицерами Гвардейского экипажа и флота, хотя здесь он был малопонятен, так как офицеры Гвардейского экипажа никакими привилегиями относительно своих сослуживцев во флоте не пользовались и отличались лишь небольшим изменением в форме одежды.
Одной неосторожной фразой, сказанной кем-либо из офицеров: «у нас в экипаже» было достаточно для выступления с протестом части офицеров от флота, составлявших вместе с тем одну воинскую часть. Мне, как председателю кают-компании, приходилось постоянно успокаивать возникшие ссоры и пререкания.
Между тем весной вернулся из заграничного плавания Гвардейский отряд, на судах которого уходили ежегодно юноши, окончившие курс в Морском кадетском корпусе и произведенные в корабельные гардемарины.
Отряд состоял из лучших в то время боевых судов, оставшихся после неудачной Японской войны, броненосцев «Цесаревича» и «Славы» и крейсеров «Богатырь» и «Адмирал Макаров». Крейсер «Олег», однотипный с «Богатырем», был назначен пятым кораблем в состав отряда.
Все перечисленные корабли плавали уже по несколько лет в этом отряде, проводя каждую зиму за границей, и считались в образцовом порядке и с отличной организацией службы.
Крейсеру «Олег» предстояло вступить в состав уже тренированного отряда и понятно, что командование его невольно волновалось, не будучи уверенным в своем молодом неготовом составе.
В мае месяце к нам перебрались 23 корабельных гардемарина и мы вошли в новый отряд, в составе которого и должно было начаться совместное плавание в водах Финского залива для предварительной практики. Крейсеру «Олег» предстояло войти в док для осмотра подводной части и окраски ее, что не производилось уже около 3-х лет. Ввод в док совпал с уходом остального отряда в Либаву, где мы должны были к нему присоединиться немедленно по выходе из дока.
Окончив в несколько дней работы в доке, крейсер «Олег» в первых числах сентября вышел в море, держа курс на Либаву или Порт Императора Александра III [326] . Море встретило нас ласково и ничто не предвещало катастрофы.
Не принимая согласно устава никакого непосредственного участия в кораблевождении, я получал доклады с вахты о пройденных милях и изменениях курса и спокойно занимался учениями и налаживанием внутренней жизни на корабле. Наступил вечер второго дня и нам оставалось до Либавы около 20 миль, т. е. менее 2-х часов хода, когда, вдруг, с полного хода крейсер ударился обо что-то и затем беспомощно остановился. При первом же толчке я прервал отдачу приказаний кому-то из подчиненных и выбежал на командирский мостик.
Моему удивлению не было границ, когда я увидел при наступающей темноте, что крейсер выкинулся на прибрежную гряду камней и что с обеих сторон крейсера видна береговая черта, а маяк «Стейнворт» [327] находится справа от крейсера в то время, когда он должен был остаться от нас при правильном курсе далеко влево.
В эту минуту не было времени заниматься расспросами, а приходилось думать о снятии с мели, для чего пришлось заводить якорь с кормы, спустить шлюпки, осмотреть тщательно корпус корабля, сделать промер вокруг него, чтобы найти чистый выход в открытое море. По радио дали знать начальнику отряда и командиру Порта Император Александр III контр-адмиралу Григоровичу [328] о положении крейсера [329] , прося прислать буксиры для снятия с мели. Погода стала ухудшаться, и после полуночи появилась довольно крупная зыбь с юго-запада. На рассвете к месту нашей посадки подошел Гардемаринский отряд и начальник его перешел к нам. Почти одновременно подошли 4 буксира и подали нам стальные буксиры по два с носа и кормы, предполагая тащить нас логом, так как берег слева шел полукругом и был довольно близко к крейсеру. Подымаемый зыбью крейсер временами был на плаву, но затем, опускаясь, бился о подводные камни.
Буксирам быстро удалось стянуть нос и вывести немного от места постановки, но почти одновременно лопнули все 4 стальные буксира и крейсер оказался брошенным, не имея возможности работать своими машинами. Отдали оба якоря, надеясь задержаться на них, но цепи лопнули как нитки, и крейсер зыбью был выкинут на береговой песок параллельно берегу.
По радио получилось известие, что к нам на помощь вышли транспорты для разгрузки крейсера, если это будет необходимо, и водолазный отряд для работ. Командир же порта от себя вызвал спасательный пароход «Метеор» Балтийского спасательного Общества [330] , на котором должен был прийти известный в то время своими спасательными работами еще в Порт-Артуре капитан Горст [331] .
По приходе водолазной партии несколько раз пробовали снять крейсер с мели, но все попытки не имели успеха, так как он довольно сильно врезался в песок. В таких бесплодных попытках прошла целая неделя. Необходимо было торопиться, так как стоило разыграться шторму, и крейсер представил бы из себя одни обломки. За это время выгрузили весь боевой запас и перевели часть ненужных людей на присланный транспорт, оставив на борту только необходимое количество матросов, уже плававших ранее и не боявшихся моря.
В это время ночью к борту крейсера подошел пароход «Метеор» с капитаном Горст. Осмотрев крейсер и приняв доклад от своего водолаза, капитан Горст ушел в Либаву, чтобы уговориться с командиром порта об условиях, на каких он мог бы взять на себя спасение крейсера. В 24 часа условия были выработаны и подписаны и «Метеор» вернулся к крейсеру, приведя с собой килектор с новыми якорями и цепями, а также один землесос. Якоря были положены по направлению в море, а землесос начал высасывать песок слева за кормой. Как только цепи от якорей были взяты на палубу, крейсер подал все имеемые стальные буксиры на буксирные пароходы и по команде капитана Горста одновременно буксиры дали ход, а крейсер начал выхаживать цепи.
Более 2-х часов крейсер не трогался, но, наконец, не выдержал и начал понемногу разворачиваться вправо. Вскоре после этого крейсер развернулся совершенно и оказался на двух якорях, положенных далеко в море. Подтянувши якоря, крейсер дал ход и самостоятельно вышел в Либаву, где был введен в док для исправления.
Специально назначенная следственная комиссия приступила немедленно к выяснению причин и обстоятельств, сопровождавших посадку крейсера, а последний подвергся немедленному ремонту, продолжавшемуся 6 недель.
Государь, желая узнать подробно, как произошла авария с крейсером, приказал назначить меня в дежурство, почему я должен был выехать в Царское Село. После завтрака и обеда Их Величества расспрашивали меня во всех подробностях о происшедшем и получили еще раз ясное представление о гибельности для флота положения о морском цензе, когда для повышения по службе было достаточно лишь точного выполнения его, а не серьезного отношения к службе.
В данном случае яснее ясного было видно, что командир крейсера, удовлетворяющий вполне всем требованиям ценза, так как пробыл положенное время и старшим офицером и командиром судна 2 ранга, не был абсолютно подготовлен к самостоятельному командованию кораблем, не приобретя не только опыта за долгую службу, но позабыв все, что знал в молодые годы. Это явление было общим. Офицеры цензовали, а не плавали, заботясь лишь о выполнении нужного количества месяцев в такой-то должности на каком-либо корабле.
За время стоянки крейсера в доке состоялся суд и командир был отрешен от командования, а на крейсер был назначен новый командир, который принял крейсер уже после вывода его из дока.
Сделав необходимые испытания, в конце декабря мы вышли в море на присоединение к своему отряду, находившемуся в это время в Средиземном море.
Благодаря аварии, было утеряно более трех месяцев, потраченных на работы, почему состав команды крейсера при окончательном выходе в море был так же неопытен, как и при выходе из Кронштадта. Время же года было зимнее, когда трудно было ожидать в море хороших погод. И действительно, уже в Немецком море мы встретили сильный шторм от запада. Началась качка и массовое укачивание матросов, не привыкших к морю, а отсюда перерасход угля, заставивший нас зайти в Плимут для пополнения запаса его. Дальше мы вошли в Испанский порт Виго [332] , где командир предполагал произвести целый ряд рейдовых учений. Не успели мы приступить к выполнению намеченной программы, как получили приказание начальника отряда идти в Гибралтар, куда должен был подойти и весь отряд. В Гибралтаре мы встретились со своим начальником и после обстоятельного доклада о положении дел на крейсере были вновь отпущены в Виго, а отряд отправился на остров Мадера. Отпуская нас, адмирал предупредил, что через 2 недели в Виго произведет нам самый подробный смотр, к которому мы и должны подготовиться.
Стоя в полном одиночестве в Виго в ожидании возвращения адмирала, весь состав крейсера, проникнутый любовью к своему судну, проявил огромную энергию и трудоспособность, благодаря чему через 10 дней никакой смотр не был страшен. И действительно, когда, по прибытии на рейд, адмирал, окруженный чинами своего штаба, начал производить подробнейший смотр, он был искренно поражен отчетливостью производимых учений, порядком, царившим на крейсере по всем отраслям сложного морского дела, и быстротой выполнения различных маневров. С этого момента крейсер занял нормальное место в составе отряда и к нам снова были переведены гардемарины. Наступило время возвращения в Россию. По дороге нам было приказано зайти в Портсмут, где англичане готовили нам исключительную встречу, желая оттенить нарождающееся англо-русское соглашение.
Во время стоянки отряда здесь был дан ряд парадных спектаклей, торжественных обедов и завтраков, на которых присутствовал Наследный Принц. Адмирал, четыре командира и около 30 офицеров были приглашены в Лондон, где, главным образом, и шли празднества.
Ввиду отъезда командира в Лондон, я вступил во временное командование крейсером, но в первый же день вечером получил телеграмму от командира с приказанием сдать должность моему помощнику и выехать в Лондон для представления Ее Величеству Императрице Марии Федоровне, гостившей в это время у Своей Августейшей Сестры Королевы Александры.
Приехав в Лондон, я посетил командира, который рассказал мне подробно начало празднеств и с грустью упомянул о том, как все поражены отношением к нам нашего посланника, не отдавшего визита даже адмиралу.
Осчастливленный милостивым приемом Ее Величества, во время которого Она вспоминала плавание на яхте «Полярная Звезда», я не утерпел и доложил Государыне о бестактности нашего посланника. Рассказ этот мало удивил Ее Величество, которая обозвала посланника бранным словом и подтвердила, что от него трудно ожидать вежливости.
Из Англии наш путь лежал непосредственно на Либаву, но по приказанию морского министерства пришлось зайти в Киль и сделать визит немцам, сильно встревоженным встречей, устроенной для нас англичанами.
Простояв несколько дней в Киле, отряд снялся с якоря и пошел в Либаву, куда прибыл перед праздником Св. Пасхи. Здесь я получил уведомление, что после праздников я, как проплававший больше четырех лет в должности старшего офицера, буду заменен в своей должности помощником.
IX.
По «Правилам прохождения офицерами службы» для дальнейшего движения достаточно было проплавать 4 месяца в должности старшего офицера на судах первого или второго рангов. Я имел 4 года пребывания в должности и более 20 месяцев плавания, т. е. с избытком удовлетворял требованиям Правил и имел полное право рассчитывать на получение в командование судно 2-го ранга.
К сожалению, на последних не было вакантных мест командиров и пришлось согласиться на предложение командира экипажа принять должность его помощника по строевой части, в которую и вступил немедленно. Командовал экипажем бывший при мне командир Императорской яхты «Полярная Звезда», с которым мне пришлось уже ранее прослужить 4 года.
Мое вступление в новую должность совпало с полным затишьем в экипаже, раздавшим почти весь свой состав на суда. При экипаже на лето оставалась лишь одна охранная рота.
Не прошло и двух недель, как неожиданно командир экипажа вызвал меня к себе и предложил или вернее просил не отказать ему и согласиться на принятие должности старшего офицера яхты «Александрия», оставаясь одновременно его помощником по строевой части. Должность старшего офицера была вакантна, и некем было ее заместить. Пришлось волей-неволей согласиться и выехать в Петергоф, где яхта имела свое постоянное местопребывание.
Неся службу в Петергофе, мне пришлось несколько раз за лето дежурить при Государе, жившем в собственном Его Величества дворце на берегу моря. Дежурства протекали совершенно так же, как и в Царском Селе, с той лишь разницею, что помещение для дежурного флигель-адъютанта находилось в свитском флигеле Большого дворца, приблизительно в 30 минутах езды в экипаже до дворца.
В июле месяце (
Торжества продолжались несколько дней и протекали главным образом на месте битвы. В последний день состоялся парадный завтрак, накрытый в залах Кадетского корпуса, причем в аванзале был накрыт Высочайший стол на небольшую сравнительно группу приглашенных, а в других залах были накрыты столы с завтраком a la fourchette. Музыка была помещена на балконе, выходящем из аванзала на улицу, где собралась огромная толпа народа. Когда за завтраком Великий Князь Николай Николаевич поднял бокал за здоровье Государя Императора, музыка заиграла гимн, подхваченный в других залах приглашенными, а на улице толпой. Пение гимна продолжалось беспрерывно, заставляя таким образом оркестр продолжать игру. Церемониймейстер, выйдя из аванзала, обратился к группе офицеров, находящихся в залах, с просьбою прекратить пение и спуститься на улицу к толпе, чтобы убедить последнюю в том же, так как Высочайший завтрак прерван и Государь может опоздать к поезду.
Выбежав вместе с несколькими офицерами на улицу и смешавшись с толпой, я увидел вокруг себя почти все интеллигентные лица, массу дам, в полном экстазе со слезами на глазах поющих гимн, видимо, ожидая выхода Государя на балкон или к окну. С большим трудом удалось заставить публику понять слова обращения к ним. Наконец, пение гимна прекратилось и все начали ожидать окончания завтрака и выхода Государя на подъезд. По настроению толпы нужно было ожидать небывалой трогательной встречи и глубоко патриотической манифестации. Каково же было разочарование толпы, когда после долгого ожидания она узнала, что Государь Император уехал с другого подъезда. Жаль было глядеть на печальные лица.
Отправившись немедленно на вокзал, я успел еще увидеться с Государем, который высказал мне, как он тронут поведением народа и выражениями горячей верноподданной любви. Можно только пожалеть, что Государю не дали возможности ближе познакомиться с энтузиазмом народа и дать последнему на Себя посмотреть.
Вернувшись в Петергоф, я продолжал свою службу на яхте «Александрия», которая перешла, ввиду отъезда Государя из Петергофа в Ливадию [335] , в Петербург к Царской пристани.
В конце сентября я получил приказание Военно-походной канцелярии Его Величества [336] прибыть к 15-му октября в Ливадию для несения дежурства при Государе до 1-го ноября. Было известно, что Государь Император только к 15-му октября должен вернуться из Италии, куда Он ездил для отдачи визита Итальянскому Королю.
14-го октября к вечеру я прибыл в Ливадию, где мне немедленно была отведена комната в свитском доме. Сделав необходимые визиты лицам свиты и фрейлинам, я узнал, что Императрица очень плохо Себя чувствует и почти все время лежит, а Государь ожидается на другой день утром на яхте «Штандарт», вышедшей уже из Одессы.
Все искренно сокрушались над нездоровьем Ее Величества, предупреждая меня, что мое дежурство пройдет скучно и монотонно, так как Государь не отходит от Ее Величества.
На другой день наблюдательные посты на берегу начали извещать о благополучном приближении яхты «Штандарт». Когда яхта прошла Ай-Тодор [337] , лица свиты выехали на томобилях на пристань для встречи Государя.
При подходе яхты к пристани начальствующие лица и свита были предупреждены о немедленном отбытии Государя в Ливадию. В это время неожиданно на набережной Ялты показались два автомобиля, на которых на первом находились Государыня Императрица и Августейшие Дети, подъехавшие к яхте как раз ко времени установки сходни.
Государь Император, находясь на мостике, приветствовал Ее Величество и Детей, а также собравшихся для встречи. В это время Ее Величество приказала открыть дверцы автомобиля, вышла с Детьми из него и довольно бодрым шагом поднялась по сходне на яхту, где была встречена Государем и экипажем яхты.
Минут через 10 все ожидающие на пристани были приглашены на яхту к Высочайшему завтраку, во время которого Ее Величество сидела, как всегда, по правую руку Государя.
После завтрака все отбыли в Ливадию, счастливые видеть Государя благополучно прибывшим из путешествия в Италию и выздоровлением Ее Величества.
Жизнь в Ливадии протекала следующим образом: Государь, вставая, как всегда, рано, около 9 часов утра выходил на прогулку по Ливадийскому саду, возвращался часам к 11 и занимался делами или принимал представляющихся. В 12 1/2 часов начинался Высочайший завтрак, к которому ежедневно приглашались все лица, проживающие в Ливадии и составляющие Двор и свиту Их Величеств. Часов около 2-х Его Величество в сопровождении приглашенных лиц совершал прогулку или поездку на автомобиле с прогулкой, возвращаясь во дворец к 5 часам. После чая в интимном кругу Государь принимал доклады министра Двора, гофмаршала, Походной канцелярии и т. д. В 8 часов Их Величества обедали у Себя, а для лиц свиты накрывался гофмаршальский стол в столовой дворца. По воскресеньям и праздничным дням к завтраку после Богослужения приглашались начальствующие лица и офицеры яхты «Штандарт».
Мне, как вновь приехавшему, пришлось ездить представляться Великим Князьям, жившим со Своими Семьями в лично принадлежащих Им имениях недалеко от Ливадии. В это время в Своих имениях жили: Великий Князь Георгий Михайлович, Александр Михайлович [338] , Николай Николаевич [339] и Петр Николаевич [340] .
На другой день Своего приезда Государь приказал мне через Своего камердинера явиться к 2 часам к подъезду дворца, где и ожидать Его выхода. Не зная цели вызова, я явился в полной дежурной форме. Увидя меня, Государь приказал снять оружие, ордена и шарф и затем спросил меня, люблю ли я ходить пешком. Пришлось чистосердечно признаться, что по роду службы своей мне редко приходилось заниматься прогулками, так как вся жизнь моя прошла или на корабле или в казармах. «Ну, ничего, – сказал Государь, – Мы попробуем первый раз легкую, небольшую прогулку, для чего пойдем по горизонтальной дорожке на “Харакс”, а назад по нижней дороге через “Ореанду”» [341] . С этими словами Государь тронулся в путь спокойным, размеренным шагом, задавая мне по пути различные вопросы, касающиеся, главным образом, флота, службы в нем и т. п.
Прогулка продолжалась 2 1/2 часа без перерыва с одной остановкой у «Харакса» на время закуривания папиросы. К концу прогулки я едва шел, двигаясь лишь силой воли и терпя мучительные боли от мелких камней на дорогах, которые через тонкую подошву парадных сапог, казалось, проникали до мяса.
Когда, дойдя до дворца, Государь, поблагодарив за прогулку, удалился в покои, я едва дошел до своей комнаты, где немедленно переодел обувь.
На другой день повторилась прогулка, но я шел уже сравнительно легко, так как предусмотрительно был в строевых сапогах на толстой подошве и с разрешения Его Величества с палкой.
Прогулки продолжались ежедневно, при чем продолжительность их все время увеличивалась, доходя иногда до пятичасовых. Шли все время безостановочно, останавливались или для закуривания, или же чтобы полюбоваться открывшимся видом.
В Ливадии Государя окружали следующие лица: министр Двора, гофмаршал, дворцовый комендант, флаг-капитан Его Величества, начальник Походной канцелярии, командир Сводного полка, командир конвоя [342] , лейб-медик, духовник и дежурный флигель-адъютант. При Ее Величестве – одна дежурная свитная фрейлина и гостила Анна Александровна Вырубова, в то время уже разошедшаяся с мужем.
Утром до завтрака каждый занимался своим делом. После завтрака, если не были приглашены на прогулку, ожидали возвращения Его Величества, чтобы между 5 и 8 часами иметь свой очередной доклад. После доклада все были совершенно свободны и могли уезжать из района «Ливадии», для чего каждому полагался отдельный парный экипаж.
Очень часто вечерами лица свиты в Свитском доме играли в карты или же ездили к знакомым или в театр в Ялту.
Лично я, как дежурный, никогда из дворца удаляться не мог. На двенадцатый день моего пребывания во время утреннего моего доклада Его Величеству о представляющихся Государь задал мне вопрос: «Вас ничего не вызывает срочно в Петербург?» На что я ответил, что личных дел у меня нет, но мое присутствие необходимо в экипаже по занимаемой мною должности. «Это я знаю, – ответил Государь, – в экипаже могут Вас подождать. Прошу Вас остаться после дежурства в Ливадии в Моем распоряжении, о чем Я лично скажу министру Двора». Мне оставалось только выразить свои чувства глубочайшей благодарности. Начался прием представляющихся, а я предался думам, как такая милость Государя будет принята свитой и вообще публикой, с завистью и недоброжелательством которой мне пришлось по опыту хорошо ознакомиться сейчас же после назначения флигель-адъютантом.
Наступило время завтрака. Одним из последних в столовую вошел министр Двора и, как всегда, любезно обошел всех присутствующих, здороваясь с каждым и находя чуть ли не каждому сказать какую-либо любезность.
Через несколько минут открыли двери внутренних покоев и в столовую вошли Их Величества с Августейшими Детьми. Государь, поздоровавшись с министром Двора, что-то ему передал на словах вполголоса, после чего министр направился прямо ко мне и отдал мне следующее приказание: «Его Величество приказал Вам после окончания дежурств остаться в Его распоряжении на неопределенное время». «Слушаю, Ваше Высокопревосходительство», – ответил я.
К 1-му ноября приехал новый дежурный флигель-адъютант полковник граф Шереметьев [343] , которому я сдал текущие дела, а сам остался как бы гостем.
Жизнь продолжалась почти в том же порядке. Государь совершал прогулки один, причем дважды, чтобы испытать удобства нового боевого снаряжения для пехоты, сделал большие прогулки в полном снаряжении и с ружьем. После завтрака совершались ежедневные прогулки с приглашенными лицами. Ежедневно во время своего пятнадцатидневного дежурства был приглашаем граф Шереметьев, близкий Государю с детства, очень часто полковник флигель-адъютант Дрентельн, иногда свиты Его Величества генерал-майор Комаров [344] , командир Сводного полка, и ежедневно я. В это же время Ее Величество с Августейшими Детьми совершали прогулки в экипажах или в автомобилях. Вечером после обеда иногда Их Величества приглашали к Себе небольшую группу лиц, при чем Государь обыкновенно садился играть в домино с тремя партнерами, а Ее Величество занимала остальных приглашенных разговором, чаруя всех Своей ласковостью, умом, знаниями и красотой. Часов около 11 Их Величества отпускали приглашенных, а сами удалялись на покой.
Несколько раз по утрам от 10 часов до 12 состоялась игра в теннис. К сожалению, среди лиц свиты или окружающих офицеров не было подходящих к Государю по силе игроков. Ее Величество не принимала участия в игре, но сидела около играющих, окруженная Детьми и приглашенными.
Обыкновенно, если дневная прогулка совершалась без приглашенных, я по опыту знал, что Его Величество будет вести беседу о чем-нибудь, касающемся морского ведомства. И действительно, сделав несколько шагов, Государь задавал мне вопрос, на который требовал самого подробного разъяснения. В таком порядке были затронуты вопросы о прохождении службы во флоте, о снабжении судов по материальной части, о подготовке кадет Морского корпуса к офицерству, о положении во флоте лиц свиты и адъютантов Великих Князей, об обучении новобранцев и много других.
Подробный доклад мой о снабжении судов продолжался более двух часов беспрерывно, и Государь, прослушав его до конца с полным вниманием и задав несколько вопросов, сказал: «Вот вы более двух часов обстоятельно докладывали мне этот интересный во всех отношениях вопрос. Морской министр имеет раз в неделю один час для доклада. Он начинается обыкновенно докладом мне Высочайших приказов, о награждении пенсией, об увольнении в отставку по выслуге лет, затем кое-какие текущие дела. Далее мне приходится выпытывать у морского министра ответы на интересующие меня вопросы. Что касается дела снабжения судов, то, хотя Я и Самодержавный Государь, но уверяю Вас, что после предъявления мною требования пересмотреть это положение, морской министр испросил разрешения сформировать специальную комиссию, работа которой затянется до бесконечности. Я буду напоминать, требовать скорейшего окончания работ комиссии, а дело так на этом и замрет».
Из таких неоднократных бесед о различных делах я понял, с каким недоверием Государь относился чуть ли не ко всем министрам или к их докладчикам и в каком одиночестве чувствовал Себя Государь.
Как-то получил я письмо от сослуживцев по Гвардейскому экипажу, в котором они, между прочим, просили меня узнать непосредственно от Государя, верен ли разошедшийся слух по Петербургу об уничтожении чина капитан-лейтенанта, в каковой они предполагали быть произведенными 6 декабря. Во время одной из прогулок я спросил об этом Государя, на что получил такой ответ: «Не думаю, так как об этом мне ничего неизвестно». Вскоре очередной курьер, приехавший с докладами на подпись Государю, привез заготовленный приказ об уничтожении чина капитан-лейтенанта и о введении нового чина старшего лейтенанта.
Во время одной из прогулок зашел разговор о трудности управления большими частями или соединениями и Государь, вспомнив о Своем неожиданном вступлении на Престол, сказал: «Когда мой Отец умер, Я был просто командир Лейб-эскадрона Гусар и первый год царствования только присматривался к управлению страной. В это время статс-секретарь Финляндии генерал фон Д., занимавший эту должность еще при покойном Моем Батюшке, воспользовался Моим доверием к себе и, дав Мне на утверждение доклад, затем подшил к нему многое, о чем у нас не было речи. Прошло несколько дней. Как-то камердинер докладывает Мне, что военный министр генерал Ванновский [345] просит разрешения немедленно прибыть с докладом по экстренному делу. Разрешаю. Через 1/2 часа входит в кабинет взволнованный Ванновский, кланяется и говорит: «За что Ваше Величество изволили обидеть меня, Своего верного слугу». «Ничего не понимаю, объясните, в чем дело», – сказал Я. На это генерал Ванновский протягивает Мне готовый печатный лист из Сенатской типографии с утвержденным Мною новым положением о Финляндии, которое должно было на другой день быть обнародованным. Рассмотрев его, Я лично убедился в подлоге, так как на первой странице было то, что Я утвердил, а обо всем остальном никогда у Меня и речи не было со статс-секретарем. После этого пришлось сказать генералу фон Д. о невозможности его службы со Мной».
Мое оставление после дежурства в Ливадии и ежедневные прогулки не остались, как я и предполагал, бесследны для меня. С одной стороны, ко мне обращались с всевозможными просьбами, а с другой все, у кого была какая-нибудь возможность, старались уязвить меня. В последнем, к сожалению, принимали участие даже и Великие Князья, нужно думать по наущению лиц Их свиты.
В один из дней после прогулки Государь приказал мне прийти без четверти восемь к подъезду для поездки на «Штандарт», где должен был состояться обед в кают-компании. Уже факт, что таковой мне не был известен, был довольно знаменательным, так как я сам не только был офицером Гвардейского экипажа, в составе которого состояла яхта, но был флигель-адъютантом Государя и помощником командира экипажа по строевой части.
Обед был сервирован в кают-компании и не носил характера званого, а был лишь немного улучшенного типа против обыкновенного. После обеда играли в лото, при чем выигравшему Императрица дарила какую-либо безделушку на память.
Прошло несколько дней. Вечером у Дворцового коменданта генерал-адъютанта Дедюлина [346] играли в карты: генерал Комаров, контр-адмирал Чагин, командир яхты «Штандарт» и я. По окончании игры генерал Дедюлин выразил сожаление, что нельзя будет продолжать игру на другой день вечером ввиду предстоящего Высочайшего обеда на яхте. На это я сказал, что, наоборот, как не приглашенный на яхту, буду совершенно свободен. Тогда генерал Дедюлин обратился к Чагину с недоумевающим вопросом, правда ли это и как могу я не быть приглашенным? Чагин ответил: «Приглашения делаются Государем».
На следующий день, не получив приглашения от Государя по окончании прогулки, я воспользовался, очевидно, свободным вечером, и уехал в Ялту к знакомым.
На следующее утро поступило приглашение на теннис.
Подойдя к площадке, я застал двух приглашенных на игру офицеров яхты «Штандарт», которые, увидя меня, подошли поздороваться и, взволнованные, рассказали, что вчера меня искали по всему городу, так как Государь и Императрица, приехав на яхту и получив приглашение командира пройти в кают-компанию, спросили, приехал ли я. Получив отрицательный ответ, сказали, что подождут моего приезда. Были немедленно посланы гонцы на мои розыски, и только когда они вернулись без результата, Их Величества пошли обедать.
По окончании игры был сервирован чай, во время которого Государь, посмотрев на меня с улыбкой, спросил, как понравилось мне вчерашнее кинематографическое представление на «Штандарте». «Вчера я не был на яхте, Ваше Величество», – ответил я. «Ах да, я забыл. А почему вы не были?» – спросил Государь. Я ответил, что не был приглашен. На этом разговор закончился.
С этих пор на бывшие еще обеды на яхте меня приглашал Сам Государь.
В то же время ко мне зашел как-то полковник Сводного полка К. и спросил, играю ли я в бридж и смогу ли я освободиться на один вечер, чтобы участвовать в игре на приз, устраиваемой Великим Князем Георгием Михайловичем, так как один из предположенных участников неожиданно заболел. Уверенный, что Их Величества всегда охотно отпустят меня к Великому Князю, я ответил утвердительно. Довольный успехом, полковник К., которому Великий Князь поручил срочно найти заместителя заболевшему, отбыл немедленно в «Харокс» (
Задолго до 6-го ноября, день особо празднуемый Великим Князем Николаем Николаевичем, всей свите Государя было известно о приглашении на парадный обед всех из Ливадии. И действительно, 6-го ноября Их Величества и вся свита, кроме меня, провели почти весь день в имении Великого Князя Николая Николаевича. У Великого Князя Александра Михайловича состоялась как-то большая охота, на которую были приглашены Их Величества со всей свитой, кроме меня.
Наступал день 6-го декабря, Тезоименитства Государя и праздник Гвардейского экипажа. В Петербурге обычно в этот день назначался большой парад тем частям войск, которые в этот день праздновали праздник части.
В этом году Государь приказал назначить парад на площадке Ливадийского дворца всем частям войск, находящимся в Крыму, и представить Ему на утверждение офицера, для командования парадом. Для этой цели состоялось небольшое заседание под председательством министра Двора, на котором после распланировки парада приступили к выбору командующего. Флаг-капитан Нилов предложил назначить меня, как имеющего большой опыт и совершенно свободного в данное время от службы и офицера части, празднующей в этот день свой праздник. На это министр Двора, от внимания которого мало что скрывалось, сказал: «Оставим лучше его в покое, хоть он и вполне подходит к этому назначению, и без того достаточно его мучают и о нем говорят». Парадом командовал генерал Думбадзе [347] . Вспоминаю это не по чувству злобы, которой ни тогда, ни теперь ни к кому не испытываю, а лишь с целью показать, в каких трудных условиях жилось Русскому Самодержавному Царю.
«Стоит Нам приблизить к Себе кого-нибудь, чтобы про этого человека начали бы сейчас говорить дурное», – сказал мне как-то Государь в присутствии Императрицы, молча согласившейся с этим. И Они были глубоко правы, так как людской зависти и злобе нет границ, и в этом не щадили даже и Их Величеств, подававших между тем пример исключительного супружеского счастья и почти святой жизни.
Пребывание мое в Ливадии затянулось до 9 декабря, когда, наконец, Государь разрешил мне ехать в Петербург, где мое присутствие становилось уже необходимым.
Прожив в Ливадии с 15 октября по 9 декабря, находясь в беспрерывном общении с Их Величествами и наблюдая Их в различное время и при различных обстановках, мне удалось составить себе ясное представление об Их характерах. Настанет время, когда беспристрастный историк воздаст должное Царю-Мученику и Его многострадальной Семье, положивших жизнь Свою за народ Свой. В своих воспоминаниях я хочу лишь дать самое правдивое описание того, что я видел и слышал.
X.
Государь Император Николай II обладал характером ровным, спокойным и при этом был редко выдержанным и воспитанным человеком. Это сочетание производило на людей, мало знакомых с Его Величеством, впечатление как бы мягкости Его характера. В самые тяжелые моменты царствования, в бесконечно тяжелые минуты болезни Супруги или Детей, Его Величество всегда сохранял хладнокровие и кажущееся полное спокойствие, что многие объясняли бессердечием.
Доброты и справедливости Государь был необычайной. Всегда при всех решениях Его Величество руководился желанием не обидеть кого-либо хотя бы случайно, почему и не принимал почти никогда быстрых решений, что и породило слухи о Его нерешительности и о нелюбви Его к людям с решительным характером. Как доказательство противного, могу привести пример беспрерывных ровных отношений Государя к таким людям, как например: генерал-лейтенант барон Фридерикс и граф Бенкендорф, генерал-адъютант Ванновский, генерал-адъютант Ломен, свиты Его Величества генерал-майор Орлов, генерал-адъютант Дубасов, генерал-адъютант Григорович, генерал Думбадзе и т. д. Все эти личности, игравшие видную роль в царствование Государя, обладали исключительными решительными характерами и вместе с тем всегда неизменно пользовались доверием и уважением Своего Монарха.
Как человек исключительно воспитанный, Государь не понимал и не допускал грубости, шумных споров, доходящих до оскорблений, что так свойственно людям, резкостей и т. п. Отсюда пошел слух, что Государь не любит правды и что министры и близкие люди не смели говорить правдиво из боязни впасть в немилость. Это абсолютно неправильно, так как Его Величество не любил фальшивых людей, льстецов, прислуживающихся и вообще не допускал возможности лгать, так как сам абсолютно не был способен на какую-либо малейшую фальшь или ложь. Люди же резкие, мнящие о себе много, думающие спасать Россию грубой и резкой правдой, весьма односторонней и подозрительной, получающие холодный отпор от Государя на свои неуместные и бестактные выходки или выступления, имели потом дерзость распускать слухи о нелюбви Государя к правде. Не допускаю возможности, чтобы такие выдающиеся личности, как военный министр Ванновский, морской – адмирал Григорович, обер-прокурор Синода – Победоносцев [348] , Председатель Совета Министров – Столыпин [349] и многие еще в таком же роде позволили себе когда-либо сказать Государю неправду, что не помешало, однако, им пользоваться до смерти полным уважением и доверием Госу]даря. И обратно, такие личности, как С.Ю. Витте, адмирал Алексеев, Председатель Государственной Думы Родзянко [350] и многие, многие, к сожалению, сами фальшивые, не допускающие возможности говорить всегда правду, играющие всегда на несколько фронтов, естественно, не находили сочувствия у Своего Государя, хотя Ему и приходилось, скрепя сердце, пользоваться их услугами, как людьми талантливыми и государственных способностей, что не так просто найти среди массы русских людей.
Как яркий пример любви Государя к людям решительным и правдивым, приведу пример отношения Его Величества к своему единственному близкому человеку, смело можно сказать – другу, к генералу Александру Афиногеновичу Орлову. Кто знал эту светлую личность, этого рыцаря без страха и упрека, преданного Своему Монарху без лести, тот подтвердит, что генерал Орлов неспособен был сказать неправду и обладал исключительно решительным характером, что при его дарованиях и дало ему возможность сделать такую блестящую, вполне заслуженную карьеру.
Как-то раз генерал Орлов и я были приглашены на вечер к Анне Александровне Вырубовой. Вскоре прибыли Их Величества. Встреченные хозяйкой дома в передней, Ее Величество прошла во внутренние комнаты, а Государь вошел в гостиную, где находились мы. Нельзя было не заметить, что Государь быт чем-то очень не то озабочен, не то огорчен. Поздоровавшись с нами, Государь сел и немедленно же поделился своим огорчением, сообщив, что получил недавно донесение, что одна из рот Брестского пехотного полка, выведенная на строевое учение, убила своих офицеров и под влиянием агитаторов имела намерение взбунтовать весь полк. Наступила невольная пауза, так как такое печальное и неслыханное в те времена известие не могло не подействовать на нас удручающе. Не успели мы что-либо ответить, как Государь обратился к генералу Орлову с вопросом: «Александр Афиногенович, как по Вашему следовало поступить с ротой этой?» На это генерал Орлов громким и ясным голосом ответил: «Нужно всю роту до единого человека расстрелять». Трудно было себе представить более решительный ответ. Государь Император подумал немного и ответил: «Да, пожалуй, вы правы».
В действительности, конечно, было поступлено по закону, т. е. назначено следствие, тянувшееся бесконечно долгое время, а за это время было много случаев убийства офицеров и бунтов в войсковых частях, чего, конечно, не было бы, если бы, ввиду особой важности преступления, было поступлено по совету генерала Орлова, как бы ни жестоко было бы такое решение.
Поделиться книгой: