Император Николай II. Тайны Российского Императорского двора (сборник)

Государь был страшно скромен, не любил рисовки, многословных речей, всевозможных тостов, парадных приемов, балов, любил во всем простоту и предпочитал всему на свете тихий семейный уют.

Поэтому все рассказы о властолюбии Государя, о деспотизме Его, о нежелании поступиться Самодержавием ради каких-то личных выгод абсолютно неверны.

Если бы не чувство долга перед Родиной и сознание, что Он должен царствовать на пользу безгранично любимой Им России, должен до последнего дня своей жизни нести все тяготы правления, Государь с радостью передал бы Престол другому лицу и удалился бы для частной жизни. Но сознание долга перед Родиной всосалось с молоком матери и, как часовой на посту, Государь не считал возможным покинуть его.

Не присутствуя лично при отречении Государя Императора Николая II от Престола, не могу себе представить, какими доводами и убеждениями г-да Рузский [351] , Гучков [352] и Шульгин [353] смогли поколебать эти убеждения и уговорить Государя на такое кошмарное и гибельное для Родины решение. Как много, по-видимому, пришлось бедному Государю пережить и перенести тяжелых разочарований еще задолго до этого, а главное потерять веру в людей и своих ближайших помощников.

Государь Император обладал исключительным терпением и отличался поразительной снисходительностью к своим подданным, невзирая на их положение.

Государь был страшно трудолюбив. Вставал обыкновенно в 7 часов утра, брал ванну, одевался и в 8 часов был уже на ногах, проводя почти весь день до поздней ночи за работою.

О том, как распределялся день Государя, я говорил уже выше, добавлю лишь, что раз в неделю, по средам, с 11 часов и до 2, Государю Императору представлялись различные лица, получившие какое-либо назначение или приехавшие в отпуск из провинции. Право представления имели все лица, начиная от командира полка и равных должностей в гражданском ведомстве.

Каждую среду Государю представлялось около 45 человек, причем лица, занимающиеся высокие должности, представлялись отдельно с глазу на глаз в собственном кабинете, а остальные в так называемом «новом кабинете» все сразу, хотя, однако, Государь лично с каждым здоровался, задавал вопросы и выслушивал ответы. Много раз мне приходилось лично убеждаться, как представляющиеся поражались памятью Государя на лица и факты и знанием Его различных мелочей.

К этой характеристике Государя Императора Николая II в опровержение слухов и толков чуть ли не о малом развитии Его могу привести рассказ одного моего родственника, сенатора и профессора университета, В.Т. Судейкина [354] , при этом человека убеждений политических довольно левых, как многие из нашей интеллигенции.

До назначения сенатором он долгое время был правителем канцелярии у генерал-губернатора Литовского края генерал-адъютанта Троцкого [355] . На его обязанности, между прочим, лежало составление ежегодно годового Высочайшего отчета, который представлялся от всех губерний, областей и краев непосредственно Его Величеству и возвращался обратно уже с Высочайшими пометками и резолюциями. Та к вот он сознавался мне, что неоднократно, перечитывая вернувшийся отчет и знакомясь с Высочайшими отметками, задавал себе вопрос, мог ли он сам так ярко, ясно и точно в кратчайших выражениях выразить свою мысль, сделать указание или замечание или выразить одобрение? И признавал, что в большинстве случаев поражался способностям Государя и Его знаниям, зная, что Государь пишет все эти пометки в тиши Своего кабинета и, следовательно, без чьей-либо помощи.

Та к протекали дни Всероссийского Императора, которого левая печать называла «кровавым». Скромно, незаметно, без театральных эффектов управлял своей многомиллионной страной Император, беззаветно любя Свою Родину и гордясь Ею. Все силы Свои и помыслы отдавал Государь на служение Своему народу, столь горячо любимому и в верности которого Государь никогда не сомневался. Только Семья – единственное утешение и радость Государя вне служения Своего. И этой Семье отдается ничтожная часть дня – часы завтрака и обеда. Все остальное время, расписанное по минутам, отдается исполнению долга перед Родиной и заботе о народе Своем. И тяжело сознание Государя, что нет помощников, что люди, выбранные Им, заботятся больше о собственном благе или о благосостоянии своих близких, а не о порученном им деле. Интриги, подвохи, зависть, сплетни, доносы, подлость и измена – вот что окружает Престол и предает Его вместе с Родиной. И несмотря на ужас одиночества, вполне сознаваемого, несмотря на твердое убеждение в невозможности доверять окружающим людям, Государь бодро, вдохновляемый беспредельно любящей и любимой Супругой, стоит на своем посту, давая возможность народу благоденствовать, богатеть, гордиться могуществом и богатством Своей Родины.

Вот почему злые люди, добивающиеся обезличения Государя и унижения Родины, сеявшие смуту и раздор среди русского народа, так ненавидели Государыню Императрицу Александру Федоровну.

После Родины и Семьи Государь больше всего любил армию и флот. Доклады военного и морского министров были Ему всегда приятны. С особой охотой Государь отдавал время на смотры войск или посещениям флота. Ему казалось, что многомиллионная армия Его искренно Ему предана и благодарна за заботы об ней, а молодой флот горит желанием порадовать Своего Державного Вождя, отдававшего столько труда и времени на заботы о нем. Да оно так и было. Не нужно смешивать настоящую Русскую Армию, доблестную и храбрую, легшую костьми в первые же годы войны, с армией, изменившей Своему Государю, предавшей Его и покинувшей фронт ради мира «без аннексий и контрибуции». Последняя была в сущности не армия, а милиция, созданная требованиями войны. Та к же, как нельзя винить и флот, созданный из ничего после Японской войны, энергией адмиралов Григоровича и Эссена. Последний умер, и флот, потерявший свою голову, в кратчайшее время изменился до неузнаваемости. Ошибка была исправлена, но время было уже утеряно.

После армии и флота Государь любил еще охоту, но не так называемую «Царскую охоту», когда выгоняют на охотников чуть ли не ручных зверей или специально разведенных фазанов, а охоту трудную, когда нужно уметь стрелять и обладать должным хладнокровием.

Помню, как в первое шхерное плавание на яхте «Полярная Звезда» на одном из островов на Транзундском рейде была устроена охота. Все участники вернулись с нее на яхту сильно удрученными, говоря, что за всю охоту только один раз какая-то птица вылетела на Государя и Ему пришлось стрелять всего один только раз. Вскоре сели обедать. Вдруг за обедом Государь начал вспоминать бывшую охоту и высказал Свое полное удовольствие, так как за все время всего-то и была одна птица и Ему удалось ее убить, хотя выстрел и был очень трудный. Засияли от радости организаторы охоты и участники ее.

Государь был искренно верующим человеком и убежденным фаталистом. Ничто не могло поколебать веру Государя в Господа Бога и убеждение, что «ни один волос не упадет помимо Воли Всевышнего». В самые тяжелые минуты жизни Государя, когда, например, был тяжело болен любимый сын, Наследник Цесаревич, или смуты народной, вера в Бога и Промысел Его не покидала Государя и давала Ему силы перенести горе и ужас. И во время царствования Своего, в самые блестящие его периоды, Государь возносил горячие молитвы к Господу Богу и говел три раза в год.

В силу этого Государь не верил в возможность охранить Его какими-то полицейскими мерами и всегда подсмеивался над усиленными охранами, различными предосторожностями и т. д.

Помню, как во время посещения вновь построенного форта Инонеми Государь, выйдя на берег и увидав, что рабочие, принимавшие участие в постройке, поставлены в какое-то особое веревочное оцепление, немедленно приказал уничтожить оцепление и выпустить рабочих на свободу. Мера эта не изменила порядка во все время Высочайшего посещения и глубоко тронула рабочих. Почти такой же случай повторился во время Полтавских торжеств, когда Государь неожиданно, едучи по расписанию на всенощную в храм на месте могилы, по дороге увидел какие-то бараки, оказавшиеся построенными специально для представителей от крестьян, собранных со всей России и находящихся как бы во временном заключении. Государь приказал, несмотря на уговоры губернатора, повернуть к баракам и более 2-х часов провел среди крестьян, разговаривая с ними, расспрашивая их нужды, совершенно без всякой охраны.

В довершение характеристики Государя Императора Николая II необходимо упомянуть о Его исключительном безразличии к удобствам жизни и комфорту, о Его скромности в пище и вине и о Его полном равнодушии к деньгам. Все Свои доходы Государь отдавал русским людям или в виде денежной помощи, когда за этим к Нему обращались, или на воспитание детей, или же на улучшение принадлежащих лично Государю имений, делая из пустынь плодороднейшие пространства. На Себя, Свою Семью, на Свой стол Государь тратил минимум возможного, урезывая Себя во всем, прекратив балы, парадные обеды и т. п.

Августейшая Супруга Императрица Александра Федоровна исключительно подходила к Нему, будучи также очень скромной, трогательной матерью, простой в обращении, заботливой о всех близких и редкой доброты. Муж и дети – в этом вся жизнь и счастье. И ради обожаемого Супруга невольная заинтересованность в делах Государственных настолько, насколько Государю угодно было обращаться за советом или поддержкой к Своему единственному верному другу – Супруге. Можно допустить, что Императрица ошибалась и невольно советовала Государю неправильно, не будучи в курсе всех дел в особенности последнее время, когда состояние Ее здоровья не давало возможности быть всегда в курсе дел, но нельзя не верить, что Ее Величеством всегда руководило чувство любви к России, а никак не к Германии, в чем дерзновенно обвиняли Государыню чуть ли не с Думской кафедры.

Помню, как Их Величества вернулись из Гомбурга [356] , куда специально ездили для прохождения курса лечения Императрицей. Сколько было тогда рассказов об немецком этикете, столь чуждом Императрице, воспитанной королевой Викторией, а затем привыкшей к Русскому Двору. Только естественная любовь к брату и связывала Императрицу еще с Германией, но и только. Недаром Император Вильгельм [357] не любил Александру Федоровну, прекрасно понимая, что Она стала настоящей Русской и истинно православной. Государыня обладала довольно вспыльчивым характером, но умела сдерживаться, а затем очень быстро отходила и забывала свой гнев.

Та к же, как и Государь, Императрица была очень застенчива, не любила парадных приемов, балов, раутов и т. п., отдаваясь всецело обязанностям Супруги и матери. Воспитание Детей шло исключительно под Ее личным надзором, т. е. совсем не так, как было принято в России даже в средне зажиточных домах, где воспитание возлагалось на гувернанток и гувернеров.

Императрица любила свой дом больше всего, почему Ей было неприятно принимать в тесный и дружный круг Своей Семьи посторонних людей в лице воспитательниц.

Застенчивость Ее Величества сказывалась на каждом шагу, а в особенности во время торжественных или парадных приемов. Наружно это выражалось каким-то особенным выражением лица. Получалось со стороны впечатление, что Императрица в это время переживала нечто мучительное. Поэтому у многих, кто не знал близко Ее Величества, составлялось впечатление о ней как о женщине нелюбезной и неласковой.

Императрица была исключительно доброй и снисходительной. Как-то раз, накануне ухода на яхте «Штандарт» в шхерное плавание, очередному камердинеру Ее Величества не понравилась отведенная ему по положению каюта. Нужно заметить, что такие каюты должностным лицам были предназначены еще при постройке яхты и обозначены надписями, причем в них были проведены звонки из соответствующих Высочайших кают. Прислуга прибыла накануне, когда на яхте никого еще не было, и камердинер мог свободно осмотреть все помещения. Таким образом, он выбрал себе одну из свитских кают и попросил офицера, заведующего Царскими помещениями на яхте, позволить ему перебраться в выбранную им каюту. Естественно, офицер отклонил такое ходатайство, объяснив, что он не может выбирать себе каюты, так как они все именные. Тогда камердинер заявил, что он не пойдет в плавание. На это офицер ответил, что это его никак не касается, и на всякий случай доложил об этом командиру яхты капитану 1 ранга И.И. Чагину. Командир подтвердил отказ.

На другой день часам к 11 прибыли Их Величества с Семьей и свитой и, конечно, первым делом после встречи спустились в свои каюты, в которых Они так давно уже не были.

Прошло короткое время, когда командиру доложили, что его просит к Себе Императрица. Не успел капитан Чагин войти в каюту, как Ее Величество почти дословно сказала следующее: «Иван Иванович, у меня к Вам большая просьба, надеюсь, что Вы ее исполните». На это капитан Чагин ответил, что просьба Ее Величества есть приказание и, конечно, будет немедленно исполнена. «Я знаю, Иван Иванович, что я делаю неправильно, что я не имею права просить Вас об этом, но если Вы не хотите отравить мне все плавание, то исполните мою просьбу». Такое вступление привело капитана Чагина в полное недоумение и он просил Ее Величество сказать, в чем заключается просьба. «Дайте, пожалуйста, моему камердинеру каюту, которую он выбрал себе, а то он испортит мне пребывание на яхте». Капитан Чагин ответил, что, конечно, желание Ее Величества будет исполнено, но он считает долгом доложить, что это незаконно. «Я знаю, – ответила Ее Величество, – но очень прошу». Поневоле пришлось исполнить каприз камердинера.

Доброта Ее Величества сказывалась во всем, но в особенности в Ее отношениях к людям, в Ее постоянных заботах о всех мало-мальски Ей известных лицах, впавших во временное тяжелое положение, при заболевании и т. п. Помощь оказывалась широкая, как денежная, так и моральная. Трудно себе представить, какой массе лиц Ее Величество помогала выйти из материальных затруднений, скольким детям оказала помощь в воспитании и какую массу больных призрела в различных санаториях.

У многих русских составилось понятие об Императрице как о женщине суровой, с твердым упорным характером, с огромной силой воли, не ласковой, сухой, которая сильно влияла на Своего Августейшего Супруга и руководила Его решениями по Своему усмотрению. Этот взгляд совершенно ошибочен. Ее Величество не только сердечно относилась ко всем окружающим, но скорее баловала всех, волновалась постоянно о других, заботилась о них, а Детей Своих баловала чрезмерно и Ей постоянно приходилось обращаться за содействием к Супругу, так как Наследник Цесаревич Алексей Николаевич признавал волю только Отца Своего и дядьки матроса Деревенько, Мать же Свою совершенно не слушался. Малолетние Великие Княжны тоже мало слушались Мать.

В кругу Семьи Государь имел всегда решающий голос, а если в делах государственных Ее Величество иногда и подсказывала, допустим, решения, то только постольку, поскольку Сам Государь искал этого совета.

Императрица Александра Федоровна была редко образованной и воспитанной женщиной. По своим знаниям Ее Величество была ходячей энциклопедией, при этом отлично рисовала, играла, знала рукоделия и владела несколькими языками в совершенстве. Любимый язык после русского, на котором через несколько лет царствования Ее Величество говорила и писала свободно и читала наших классиков, был английский, а затем французский. По-немецки никогда во Дворце не говорили, хотя Ее Величество, конечно, владела им в совершенстве. Между собой Государь с Императрицей обыкновенно говорили на английском языке с исключительной целью, чтобы Его Величество не мог бы забыть этот язык. С Детьми сначала долгие годы говорилось только по-русски, а затем по очереди по-английски и по-французски, дабы дать возможность Детям изучить практически эти оба языка.

Ее Величество обладала редко развитым чувством долга, и это как бы давало Ей возможность быть упорной во многих случаях, когда по Ее понятиям так требовал Ее долг.

Та к же, как и Государь, Императрица была исключительно верующей и православной, изучив особенности нашей религии до тонкости. Религиозность Ее порой впадала в мистицизм, в особенности в последние годы в связи с Ее серьезным сердечным недомоганием и после пережитых волнений за мужа и сына во время первой революции 1905–1906 годов. Все церковные службы Ее Величество простаивала от начала и до конца, ничем не отвлекаясь и все время усердно молясь. Когда здоровье не позволяло больше Ее Величеству долго стоять на ногах, Она сидела во время служб, но посещала их аккуратно.

К характеристике Государыни Императрицы Александры Федоровны надо добавить, что Она была в полном смысле слова красавицей, в которой соединилось все: царственная осанка, правильные черты лица, большой рост, правильная фигура, изящная походка, грация, большой ум, огромная начитанность и образованность, талант к искусствам, прекрасная память, сердечная доброта и т. п., но у Нее не было искусства очаровывать, не было умения и желания нравиться толпе. А это, по-видимому, для царственных особ необходимо.

В кругу близких людей, когда застенчивость проходила, Ее Величество была центром веселья и с Ней скучать было невозможно. Среди же людей мало знакомых Ее Величество точно уходила в Свою скорлупу и представлялась людям в совсем другом свете. Впоследствии, когда Императрица стала сильно болеть и зачастую проводила лежа целые дни, Ее Величество редко уже веселилась и проводила время большей частью в интимном кругу Семьи, куда допускалась лишь одна А.А. Вырубова. Огромную в этом роль играла также постоянная болезнь Августейшего Сына, обожаемого Ее Величеством. Каждая мать убивается над болезнью ребенка, а здесь же было волнение не только любящей матери, но и Императрицы за Свою Страну, Престол которой должен был унаследовать сын.

По разъяснениям, данным мне по дружбе лейб-медиком Острогорским [358] , состоявшим постоянным врачом Наследника Цесаревича, болезнь была опасна лишь до известного возраста, приблизительно до 16, 17 лет.

Бесконечно тяжело было видеть очаровательного во всех отношениях ребенка, отличавшегося большими способностями, огромной памятью, сообразительностью не по летам и физической красотой, страдающим хроническими заболеваниями, происходящими, главным образом, от малейшей неосторожности при играх. Случайный удар по руке или ноге или же резкое движение могло вызвать разрыв кровеносного сосуда и местный разрыв крови, трудно поддающийся излечиванию.

Наследника Цесаревича я знал с пеленок и в выборе няньки Его матроса Деревенько сыграл первенствующую роль, назначив его по Высочайшему приказанию в помощь няне Наследника в первое шхерное плавание на яхте «Полярная Звезда». В дни моих дежурств при Государе Деревенько приходил ко мне, уложив спать своего Воспитанника, и рассказывал о своей жизни при Дворе и о Наследнике.

Я видел Алексея Николаевича на яхте при обходе фронта команды, при играх с юнгами, при различных представлениях Ему, в минуты детских шалостей и т. д. Он всегда прельщал всех своим ясным взором, решительным видом, быстрыми решениями, громким голосом и вместе с тем мягкостью, ласковостью и внимательным отношением ко всем и всему.

Великие Княжны в описываемое время были прелестными девочками, скромно и просто воспитанными, относившимися ко всем с ласковостью и вежливостью, а зачастую с трогательной заботливостью. Все они обожали Наследника и баловали его всячески.

Как Августейшие Родители к Детям, так и Дети к ним проявляли на каждом шагу пример трогательной любви, и искренно можно сказать, что трудно было найти иную, более совершенную семью.

XI.

По возвращении из Ливадии в Петербург я получил назначение состоять при герцоге Зюдерманландском [359] и Его Супруге Великой Княгине Марии Павловне [360] , приезжающих в Петербург на похороны Великого Князя Михаила Николаевича [361] , неожиданно скончавшегося в Ницце.

Пришлось выехать в Або [362] , где и встретить Высоких Гостей. При первой же встрече Великая Княгиня произвела самое чарующее впечатление, чего нельзя было сказать про Ее Супруга.

По приезде в Петербург Великокняжескую Чету встретил Августейший Брат Вел. Кн. Марии Павловны Великий Князь Дмитрий Павлович [363] , пригласивший до переезда в Царское всех на завтрак к Себе, где присутствовала и Великая Княгиня Елизавета Федоровна [364] , которой мне пришлось представляться впервые.

После завтрака переехали в Царское Село в собственный Его Величества Дворец, где были отведены покои для Высоких Гостей, а для свиты и меня в Большом Царскосельском Дворце. Свита состояла из двух лиц: камердинера [365] , состоящего при Герцоге, и статс-дамы [366] при Великой Княгине.

Приятно вспомнить, с каким уважением и любовью относились эти лица к своей новой Герцогине, восхваляя Ее всячески, рассказывая, какой популярностью она начала пользоваться среди придворных и народа в Швеции, как быстро выучилась говорить по-шведски и усвоила себе все обычаи и традиции. В то же время они отзывались далеко не симпатично о своем Герцоге, обвиняя его в бессердечии, лености, порой грубости и небрежности по отношению к Своей молодой Супруге.

Пребывание Их Высочеств в Царском Селе продолжалось 15 дней и протекало в интимном кругу Царской Семьи, с редкими выездами в Петербург для отдания необходимых визитов. Мне же пришлось показать свите Петербург и два раза быть с ними в театрах.

На обратном пути 4-й Финский стрелковый батальон, расположенный в Або, воспользовавшись необходимостью Их Высочествам пробыть в городе с утра до вечера в ожидании отхода парохода-ледокола на Стокгольм, приветствовал отъезжающих парадным завтраком в офицерском собрании, на котором молодая Великая Княгиня выказала много такта и умения держать себя в обществе.

Вернувшись в Петербург, я вступил в исполнение своих прямых обязанностей в Гвардейском экипаже, неся приблизительно один раз в месяц суточное дежурство при Государе и получая приглашение по воскресеньям на вечер к Их Величествам.

В этом году Гвардейский экипаж должен был праздновать 200-летний юбилей, почему было особенно много работы. Ввиду неожиданной смерти Английского Короля Эдуарда VII [367] , празднование юбилея было перенесено на весну и состоялось лишь в первых числах мая, после чего началось обычное плавание и лично мое снова старшим офицером яхты «Александрия». Еще до юбилея меня вызвал к себе начальник штаба Командующего флотом и предлагал мне получить в командование судно 2 ранга во флоте. Пришлось по просьбе командира экипажа отказаться от предлагаемого назначения ради юбилея, но осенью, понимая, что в экипаже получить в командование судно мне удастся года через два, я решил воспользоваться предложением и в конце ноября был назначен командиром эскадренного миноносца «Амурец», состоявшего в 1-м дивизионе 1-й минной дивизии.

На это решение повлиял также инцидент, случившийся со мной в экипаже, который всецело имел своим основанием с одной стороны людскую зависть и злобность, а с другой стороны сознание безнаказанности в силу бесконечной доброты Государя.

Вскоре после назначения моего флигель-адъютантом я постоянно сознавал и испытывал недоброжелательство очень многих сослуживцев по экипажу, как старших меня в чине, так и равных. Оно все усиливалось по мере большей милости ко мне Двора и повышения моего по службе. После моего пребывания как бы гостем в Ливадии оно дошло до апогея. Сознавалось ясно, что завистники оставят меня в покое лишь до юбилейных торжеств, во-первых, потому, что трудно было заменить меня на моем ответственном посту перед парадом, а во-вторых, была надежда у многих на торжествах быть назначенными флигель-адъютантами и, таким образом, возможно ослабить влияние на Государя, приписываемое мне. Лично я надеялся, что назначением, возможно нескольких лиц сразу, разрядится атмосфера.

Непонятно, по каким причинам Государю не было благоугодно осчастливить кого-либо Своей милостью. Виновным в этом можно считать только адмирала Нилова, который по своей близости к Государю мог ходатайствовать за желательных ему кандидатов.

Обиженные свое неназначение приписали моему влиянию, не понимая, что я, как офицер части, сам был поражен этим фактом, зная среди офицеров вполне достойных награждения, как по своим личным заслугам, так и по положению в обществе.

Все это разразилось некрасивой интригой, поведенной против меня группой офицеров, не знавших, что о моем назначении во флот уже возбуждено ходатайство.

Атака моих личных врагов не увенчалась успехом, но стоила мне много нервов и тяжелых, обидных, ничем не заслуженных переживаний, результатом чего я был вынужден обидеться на всю воинскую часть, столь мне дорогую, хотя девяносто процентов личного состава ее были абсолютно неповинны.

В это время Их Величества с Семьей были за границей для прохождения курса лечения Императрицы.

Немедленно по возвращении Государь потребовал к Себе лично командира экипажа с подробным докладом о происшествии, а я давал пояснения министру Двора, который познакомился уже с делом по письменным документам. Выслушав меня, генерал-адъютант граф Фредерикс сказал приблизительно следующее: «Удивляюсь поведению командира экипажа. Что касается лиц, ведших против Вас интригу, мне давно было ясно, что многие из них мечтали о своем назначении флигель-адъютантами. Не мне судить поступки Моего Государя. Значит, были какие-либо причины, почему никто из них не был назначен. Понятна их зависть к Вам и недоброжелательство. Считаю Ваше поведение вполне правильным и от души поздравляю с окончанием этого дела».

Затем я имел счастье представляться Государю, который в милостивых выражениях передал мне Его сожаление, что меня постигла такая неприятность, просил не волноваться, так как Он вполне одобряет мое поведение.

По Своей доброте Его Величество совершенно упустил из виду, что нельзя было оставлять безнаказанными офицеров, поднявших дело против своего начальника и не доказавших его виновность, и что те же лица распускали всевозможные слухи обо мне, уверяя даже, что я удален из экипажа судом чести. Несмотря на полный абсурд такого заявления, так как офицер, удаленный по суду чести, не мог бы получить повышение и остаться флигель-адъютантом, многие верили всегда охотно всякой грязи и сплетне.

После потери флота в Цусимском бою, благодаря слабо развитой технике и неотпуску денег Думой, Русский флот не имел боевой эскадры. Все прежнее устарело, было расшатано, требовало ремонта и могло служить только для учебных целей. Две дивизии миноносцев, построенные, главным образом, на добровольные пожертвования, также не представляли из себя вполне современных боевых типов.

Адмирал фон Эссен [368] , поставленный во главе Балтийского флота, правильно оценил положение и обратил все внимание на обучение и воспитание личного состава. Поэтому фактически весь флот был учебным, на котором личный состав подготовлялся к занятию ответственных должностей в будущем флоте, программа судостроения которого разрабатывалась морским министерством и проводилась в Думе. Одновременно было проведено много капитальных реформ, из которых одна из самых важных было положение о сверхсрочно служащих.

Главное свое внимание адмирал Эссен обратил на Минный флот, образовав две минные дивизии, отряд заградителей [369] и подводного плавания.

Первая минная дивизия, имевшая в своем составе 4 1/2 дивизиона лучших в то время миноносцев, базировалась на Порт Императора Александра III (Либава) [370] , использовав для этой цели начатый постройкой бассейн, доки, мастерские и казармы. 2-я минная дивизия состояла из 4-х дивизионов и базировалась на Свеаборгский порт, имея задачей, главным образом, обслуживание и изучение шхер.

Обе дивизии были, насколько это было возможно, в блестящем состоянии, имея во главе выдающихся начальников, лихой личный состав и из года в год лучше налаживающееся снабжение и снаряжение. В особенности выделялась 1-я дивизия, во главе которой стоял особо талантливый начальник контр-адмирал светлейший князь Ливен [371] , пользовавшийся во всем флоте популярностью, а в своей дивизии общим уважением и любовью подчиненных.

Сам лихой моряк, князь легко прививал эти необходимые качества своим подчиненным, и при нем 1-я минная дивизия имела своим девизом «вперед», что и было выгравировано сигнальным флагом на дивизионном жетоне.

Урок Японской войны не прошел для русского флота даром, и весь личный состав горел желанием исправить ошибки и не повторить их в будущем. Все, начиная от неутомимого адмирала Эссена, вкладывали массу энергии, терпеливо приобретая опыт, относясь снисходительно к ошибкам и подавая пример сослуживцам и подчиненным.

Миноносец «Амурец» я принял в Риге, где он стоял в капитальном ремонте в составе полудивизиона 1-й дивизии. В короткое время, ознакомившись подробно с порядками в дивизии и с ее духом, я легко забыл уход из Гвардейского экипажа, найдя на новом месте не менее дружную и сплоченную воинскую семью.

В это время город Рига, между прочим, один из красивейших городов в России, переживал еще радость по случаю бывшего летом посещения ее Государем. Жители города приняли меня исключительно ласково и в короткое время я познакомился с русским обществом. Ремонт миноносцев велся заводом «Ланге и сын» с помощью судовых команд интенсивно, и к началу июня месяца миноносцы уже вступили в строй дивизии.

Действующий флот состоял из крейсера «Рюрик», построенного после войны в Англии, на котором держал флаг командующий флотом, одной бригады линейных кораблей, одной бригады крейсеров, двух минных дивизий, одной бригады подводных лодок, одной бригады заградителей и учебных отрядов: Артиллерийского, Минного и Водолазного, а также несколько учебных кораблей, как для корабельных гардемарин, так и для унтер-офицеров.

Сбор всего флота производился на Ревельском рейде, где происходили все артиллерийские стрельбы, ведшиеся беспрерывно по строго выработанной программе. Ежемесячно производились маневры всего флота. Государь неотступно следил за работой во флоте, делая ежегодно смотры новобранцам, посещая эскадры и отдельные суда, присутствуя на смотровых стрельбах флота и знакомясь близко с успехами во время ежегодного плавания в шхерах или в заграничных водах, когда яхту конвоировали эскадренные миноносцы.

Зоркий взгляд Государя ничего не упускал, и начальникам зачастую приходилось давать самые обстоятельные разъяснения даже в мелочах.

Это было время настоящего воскресения русского флота, его полного обновления и возрождения, чему флот всецело обязан Своему Державному Шефу, относившемуся к нему с особой заботой и любовью. При своей колоссальной памяти Государь знал весь личный состав флота и легко мог делать выбор начальствующих лиц, не руководясь только докладами начальства.

Морское министерство было вручено достойнейшему адмиралу Григоровичу, который, если и имел недостатки, как строевой начальник [372] , был на исключительной высоте в должности министра. В помощь ему был придан Морской Генеральный Штаб [373] , вновь созданный и во главе которого был поставлен светлейший князь Ливен, ушедший, к сожалению, из дивизии.

Весь флот плавал беспрерывно, сохраняя всегда весь свой личный состав, становясь лишь на зимние месяцы, когда море замерзало, в резерв.

Офицеры по окончании корпуса поступали на имевшиеся вакансии на корабли и плавали на них годами, составляя с ними нечто целое, неразрывное. Сверхсрочно служащие дали прекрасный состав судовым командам, сохраняя боеспособность кораблей беспрерывно. Школы для подготовки специалистов были поставлены образцово и дали флоту прекрасный материал. Одновременно были предъявлены требования судостроительным заводам [374] , начавшим расширять свою мощность для выполнения новой судостроительной программы, предусматривавшей создание мощного флота в кратчайший срок [375] .

Бывшие ранее 20 флотских экипажей были расформированы, и создано было всего два экипажа, кроме Гвардейского в Балтийском флоте, как базы для судовых команд и где должны были начать свое первое образование и воспитание новобранцы.

Поздно осенью, в конце октября, вернулась дивизия в свою базу, продолжая выходы в море для всевозможных учений, когда я получил приказание сформировать отряд новобранцев и подготовиться для приема их в количестве не менее 2000 человек.

Оставаясь командиром миноносца, выходя на нем в море, мне пришлось, приняв от порта пустые здания казарм, произвести полную организацию, чтобы поступающие новобранцы могли бы найти пищу, обмундирование, свою койку и правильное обучение. Необходимый для этого личный состав офицеров, учителей и чинов для хозяйственных надобностей мне дали миноносцы дивизии.

Обучение новобранцев и их воспитание начиналось обычно в ноябре месяце и продолжалось до марта, когда после целого ряда смотров начальников различных степеней отряд отбывал в Царское Село на Высочайший смотр.

Последнее было единственной наградой всему персоналу отряда, несшему зимой всю тяжесть усиленных занятий, в то время как их сослуживцы наоборот отдыхали на миноносцах, находящихся в резерве.

Каково же было мое удивление, когда в первый же год моего командования отрядом новобранцев я получил от своего ближайшего начальника предупреждение, что командующий флотом надеется добиться отмены ежегодных Высочайших смотров, как абсолютно бесцельных и отнимающих только время и оттягивающих время поступления молодых матросов на суда.

В первое же свое дежурство [376] , которые я продолжал нести ежемесячно, приезжая для этой цели в Петербург, после обеда я доложил Его Величеству то глубокое впечатление грусти, которое произвело на личный состав отряда известие о предстоящей отмене смотров. «Кто Вам это сообщил?» – спросил взволнованно Государь. Не желая подводить своего начальника, я доложил Его Величеству, что во флоте идет упорный слух о таковой отмене ввиду ходатайства об этом начальствующих лиц. «Ну уж, наверно, не адмирал Эссен будет просить Меня об этом, – сказал Государь. – Передайте всем чинам отряда, что смотры будут обязательно и никто не сможет уговорить Меня их отменить».

Как ни пустячен этот случай, но он показателен тем, что еще в 1911 г. высшее начальство начало подпадать под влияние кругов, ведших пропаганду против Монархии под видом недовольства Царствующим Императором.

Смотр, действительно, состоялся, для чего весь отряд эшелонами был перевезен на несколько дней в Царское Село, где молодые матросы, набранные со всех концов России, впервые видели Своего Государя, а офицеры и матросы, потрудившиеся над обучением, имели счастье удостоиться сердечной благодарности Своего Державного Вождя [377] .

Прошел еще один год [378] – летом в плавании, зимой в обучении новобранцев и наступило лето 1913 г., когда моя группа миноносцев была назначена идти в охрану яхты «Штандарт» при шхерном плавании Государя. В этом году все плавание состояло в переходе от Кронштадта до рейда «Штандарт» и обратно. Все время яхта простояла на рейде Штандарт. Проходилось ежедневно видеть Их Величеств и Августейших Детей, а также получать приглашения на обеды и завтраки к Высочайшему столу [379] .

По окончании шхерного плавания полудивизион вернулся в свой дивизион, и плавание продолжалось до глубокой осени, при чем весь действующий флот посетил Копенгаген, где простоял несколько дней.

6-го декабря я был произведен за отличие по службе в капитаны 1-го ранга и должен был получить какое-либо новое назначение, соответствующее чину.

За несколько дней до 6-го декабря командующий флотом посетил «Порт Императора Александра III» и, проходя по стенке вдоль стоящих ошвартованных миноносцев, вызвал меня на стенку, поблагодарил за трехлетнее командование и поздравил с предстоящим производством. «Теперь придется вам немного отдохнуть», – сказал мне адмирал.

«Я совершенно здоров, Ваше превосходительство, и в отдыхе не нуждаюсь», – ответил я почтительно, понимая прекрасно, что просто начальство хотело отделаться от меня, весьма неприятного им человека, благодаря непосредственной близости к Государю. «Я просто пошутил, но, к сожалению, нет вакансий командиров, почему Вам и придется подождать назначения». К сожалению, такой курьез мог быть только в русском флоте, когда офицера, прокомандовавшего три года судном 2 ранга, производят за отличие и оставляют без назначения.

Те м более я был удивлен, когда на другой день командующий флотом предложил мне принять в командование вновь строящийся крейсер, на что, конечно, я изъявил свое полное согласие и выразил благодарность. Известно было, что на строящихся четырех сверхдредноутах [380] и четырех крейсерах 1 ранга не было еще командиров, следовательно, было, по крайней мере, 8 вакантных мест.

Несмотря на производство, мне пришлось остаться командиром миноносца до конца января месяца, когда прибыл вновь назначенный командир, а я совершенно неожиданно для себя получил в командование III дивизион эскадренных миноносцев, который одновременно был переведен из состава 1-й минной дивизии во вторую.

Такая перемена очень меня заинтересовала, так как никогда никто мне не предлагал командования дивизионом миноносцев, почему я постарался узнать ее причины. Оказалось, что Государь лично потребовал, чтобы Его флигель-адъютанты командовали плавающими частями, почему за неимением вакантной должности плавающего судна 1 ранга меня назначали на дивизион, что было почти равнозначащим. Приблизительно в это время мне пришлось с удивлением услышать о появлении при Дворе темной личности в лице Распутина и о его влиянии. К счастью моему, мне ни разу не пришлось видеть этого господина, а тем более быть знакомым с ним, что не мешало мне, однако, продолжать пользоваться благоволением Государя.

Категорично подтверждаю, что Распутин, если и писал действительно свои записочки к различным министрам с всевозможными просьбами, то только не к морскому министру адмиралу Григоровичу и никакого влияния во флоте не имел, вызывая среди чинов флота лишь отвращение. Слухи же о его близости ко Двору, о влиянии на Императрицу, о чудесном исцелении Наследника Цесаревича во время кровотечения все усиливались. Воспользовавшись моими приятельскими отношениями с лейб-медиком Острогорским, я лично спросил его, правдив ли разговор об исцелении Наследника Распутиным. Острогорский категорично опроверг это, рассказав в подробностях, как он лично оказывал помощь Наследнику и остановил кровь.

После всех частных расследований для меня стало ясно, что в деле Распутина играет огромную роль Анна Александровна Вырубова, принимавшая постоянно последнего у себя и дававшая, таким образом, возможность Императрице встречаться с ним.

В это время в обществе и печати начали усиленно говорить о неизбежности войны с Германией, которая совместно с Австрией ожидали лишь предлога для открытия военных действий. Бывая ежемесячно целые сутки при Государе, обедая и завтракая с Их Величествами, мне ни разу не приходилось слышать от Них каких-либо опасений на этот счет, так как, по-видимому, Государь верил в благоразумие Императора Вильгельма и его постоянные утверждения о нежелательности войны. Лично Государь, конечно, был ярым противником ее, понимая, как тяжело она сможет отозваться на стране, так мало к ней подготовленной. Русская техника и промышленность еще не были достаточно развиты, армия не была развернута и снабжена всем необходимым, а во флоте только начиналась постройка новых судов.

XII.

Ранней весной 1914 г. III дивизион перешел в состав 2-й минной дивизии, базировавшейся на Свеаборгский порт (Гельсингфорс).

Начались плавания по изучению шхер с возвращением на субботу и воскресенье в Гельсингфорс. Обычным порядком производились артиллерийские и минные стрельбы. Известно было о предстоящем посещении России Президентом Французской Республики и английской крейсерской эскадрой под командованием адмирала Битти [381] . Ничего не предвещало скорого начала общеевропейской войны.