Смертельный треугольник

— Нарисуйте в натуральную величину.

Добившись необходимого, Гордеев отправил в МУР факс на имя Пушкина — с этим самым рисунком.

— Хорошо, — сказал Гордеев, потирая руки. — Теперь, коллега, вернемся к отравлению. Вы же проводили экспертизу. Вы медик?

— Да, я медик, но не я изучал состав крови трупа и содержимое желудка, если вас конкретно это интересует. А в чем, собственно, вообще дело? Разве есть какие-то основания для пересмотра нашего заключения?

— Не волнуйтесь, — успокаивающе кивнул Гордеев и протянул эксперту конверт с вознаграждением. — Это вам за хлопоты… Просто родственница покойной хочет восстановить всю картину.

— Понимаю.

— Так, значит, вы медик? И вы подписали заключение экспертизы, верно?

— Да. У меня не было оснований сомневаться!

— Это то, что я хотел услышать, большое вам спасибо!

Лапшин встал.

— Это вам спасибо… — Он явно не знал, в какой карман сунуть конверт.

— А вы его в дипломат, — посоветовал Гордеев.

— Нельзя, дипломат жена проверит, — объяснил Лапшин.

— Вот видите, как в жизни! Над каждым экспертом есть еще один, свой уже эксперт. Значит, у Монаховой была передозировка снотворного, я правильно все понял?

— Ну да… просто спиртное… снотворное…

— А какое снотворное она пила, я запамятовал?

— Да просто феназепам. Но понимаете, буквально горстями.

— Странноватые привычки, да? — пробормотал Гордеев. — Ну всего вам доброго… — И уже совсем как бы невзначай добавил: — А пустые облатки от таблеток вы нашли?

— Да, — сказал Лапшин, стоя в дверях.

— Много?

— Там корзина стояла возле кровати, под ночным столиком, — для бумаг, мусора всякого, там их много валялось.

— Адекватно принятому?

— Вполне.

Эксперт уехал, и тут же перезвонил Пушкин и, не здороваясь, в своей обычной грубоватой манере сказал:

— Юра, ну чего государственное учреждение бумагами засорять? Я же сказал: стакан, он и есть стакан.

— Это бокал, а не стакан.

— А по мне — стакан.

— Понятно… Пушкин, а Пушкин? — вкрадчиво заметил адвокат. — Корзина для мусора под ночным столиком у Монаховой стояла?

— Стояла.

— А домработницы у нее не было, так?

— Не помню… Вообще-то корзина полная была — на ночь глядя-то. Правильно, значит, не было домработницы.

— И облатки от снотворного где лежали?

— В корзине.

— Пушкин, смотри, что происходит: человек глотает кучу снотворного, просто нереально много, пьет коньяк, как ты говоришь, из стакана, а облатки педантично убирает в мусорную корзину. Это как?

— Это — хорошие манеры.

— Допустим, допустим, — не стал ни на чем настаивать Гордеев. — А они где лежали — вверху мусорной корзины или внизу?

— Кто?

— Ну облатки же пустые!

— Так, — сказал Пушкин. — Корзина же полная была, мы потом каждую бумажку изучали на предмет предсмертной записки или еще чего… Внизу они лежали, я точно помню… Но как же тогда… О черт!!!

— Пушкин, рот на замке, понятно?

— Да я…

— Рот — на замке. Следствие официально закрыто.

После этого разговора Гордеев позвонил в ресторан «Пушкинъ», который с легкой руки Турецкого их компания облюбовала уже довольно давно[1], и попросил знакомого метрдотеля устроить ему встречу с сомелье. Он знал, человек, отвечавший в «Пушкине» за карту спиртных напитков, был асом своего дела. Метрдотель сказал, что перезвонит. Перезвонил через четверть часа и тут же передал трубку сомелье. Его звали Даниэль, он говорил с легким французским акцентом. Гордеев договорился с ним о встрече в «Пушкине» через двадцать минут. До «Пушкина» на машине было — рукой подать.

10

Даниэль был крепким молодым мужчиной лет тридцати пяти с длинными черными волосами и высоким лбом. Он предложил Гордееву присесть за столик и выпить минеральной воды «перье».

— Если я правильно понял, вам нужна профессиональная консультация, верно? Уж простите, я не пью на работе. — Он засмеялся: — Понимаю, как это комично звучит… Впрочем, вы, конечно, можете заказать все, что хотите.

Гордеев остановил его движением руки и сказал, что его интересует профессиональная трактовка слова «бренди».

Даниэль сказал:

— Общепринято под названием «бренди» понимать крепкие спиртные напитки, получаемые в результате перегонки (дистилляции) виноградного вина или сброженных плодово-ягодных соков.

— А существует какая-нибудь устоявшаяся классификация бренди?

— Увы, нет. Или, может быть, к счастью, нет, потому что с остальными спиртными напитками, практически со всеми, все ровно наоборот. Бренди, так сказать, выгодно контрастирует. В общем, нам, профессионалам, поэтому приходится довольствоваться классификацией, основанной на способе производства этого напитка и на исходном сырье. Согласно этой классификации бренди делится на три основных типа: виноградное бренди, бренди из выжимок и фруктовое бренди. Если на бренди не указано, из какого сырья оно изготовлено, то это означает, что оно относится к виноградным бренди. В противном случае обязательно указывается сырье. Прилавки магазинов пестрят разнообразием марок и сортов бренди, однако наиболее популярными и почитаемыми являются бренди, имеющие собственные названия, так как в этом случае существуют жесткие требования к качеству напитков, включая технологию производства. Так, Франция прославилась изысканным дворянином Коньяком, благородным гасконцем Арманьяком, достойным гражданином Кальвадосом (это бренди делается из яблок). Америка славится своим яблочным бренди Эпплджек. Франция, Испания и Италия поставляют на мировые рынки бренди из выжимок под названиями, соответственно, Марк, Багасейра и Граппа. Но все-таки главная особенность бренди заключается в том, что до сих пор не существует каких-либо строгих рамок, устанавливающих правила его производства. Поэтому неудивительно, что на вашу попытку блеснуть познаниями и заказать в ресторане, скажем в Англии, бутылочку бренди вам могут принести и великолепный напиток из Франции, и какое-нибудь, извините за выражение, пойло… Дело тут в том, что во всех странах, где развито виноградарство и виноделие, а также производство напитков из других плодов и ягод, изготавливают бренди. И если в этой стране не существует официальных требований и определений для этого напитка (в отличие, скажем, от Франции), то производитель укажет на этикетке «бренди», добавит к этому слова типа «наполеон», V.S.O.P. или еще что-либо подобное, и это «творение» может попасть в ваш бокал. Представляя собой виноградный (в лучшем случае) спирт с добавлением большого количества карамели — для цвета. Данное печальное обстоятельство привело к тому, что термин «бренди» употребляется все реже и реже — его зачастую заменяют термином «водка». Согласитесь, для России такие манипуляции с названием национальной гордости должны быть оскорбительны — при том, что наши напитки, ранее именовавшиеся коньяками, нас заставили именовать «бренди». Короче, нет в родном отечестве настоящего бизнесмена, который бы навел порядок с терминологией. А ведь на этом можно было бы неплохо заработать… Еще вопросы будут?

— Слушайте, — сказал Гордеев, — я не мог вас видеть где-то раньше?

— Ну, если вы наш постоянный клиент…

— Нет-нет, в ресторане я бы вас запомнил. У меня странное чувство, будто мы общались когда-то очень давно. Память на лица меня обычно не подводит… Где бы это могло быть?.. Вы давно в России работаете, если не секрет?

— Последние семь лет.

— А до того во Франции, да?

— Разумеется. Я родом из Марселя.

— Тогда, наверно, я просто ошибся. Мне почему-то показалось, что я видел вас немногим меньше десяти лет назад в Костроме. И звали вас тогда вроде бы Дмитрий… Но раз вы говорите, что вы Даниэль из Марселя, то я, конечно, умолкаю…

Сомелье по имени Даниэль заметно побледнел.

Видно было, что он почувствовал себя не слишком уютно.

— Я вас умоляю, — прошептал он. — Что угодно. Я вам заплачу… Только не сообщайте нашим менеджерам, я потеряю место.

— Да бог с вами, — улыбнулся Гордеев. — Я ничего против вас не имею. Даниэль так Даниэль. Раз вам удалось занять такое место и раз вас так высоко ценят, значит, вы того стоите. Хотите быть французом — будьте им на здоровье, мне-то что.

Действительно, девять лет назад Гордеев, работая в Генпрокуратуре под руководством Турецкого, расследовал громкую аферу, в которой участвовали отцы славного города Кострома. В столицу ими была поставлена партия импортных спиртных напитков. У одного из руководителей Костромы были тесные связи с французскими виноделами, которыми он с успехом воспользовался. В Москву пришел целый железнодорожный состав отборных вин, которые на деле оказались молдавского производства. Среди многих мелких сошек проходил молодой человек по имени Дмитрий, работавший профессиональным дегустатором. Он тогда получил два года условно. Выходит, карьеру винных дел специалиста Дмитрий-Даниэль все-таки продолжил.

11

В конце дня Гордеев заехал на Арбат и там в первом же подходящем магазине купил альбом Марка Шагала, он назывался «Возвращение мастера», на суперобложке была репродукция картины — на синем фоне красная лошадь, а на ней стоял какой-то тип с цветами.

Прямо скажем, странный сюжет, но Гордеев решил, что отныне он будет коллекционировать только странную живопись. Начало этому положено. И какое! Продавец альбома, одобрительно глядя на Гордеева, сказал не совсем трезвым голосом:

— Любите Шагала?

— Жить без него не могу, — заверил Гордеев.

— Приятно встретить человека с таким вкусом. Между прочим, сегодня лекция о его творчестве, тут неподалеку, в одной галерее. Читает очень знающий человек. Не интересуетесь? — И продавец протянул ему рекламный флайерс.

А почему бы и нет? — в творческом порыве подумал Гордеев. Он сходил в пиццерию, пошлялся еще по старому Арбату и живо скоротал время.

Лекция была занимательная, она сопровождалась музыкой и показом слайдов на большом экране, которые Гордеев смотрел с замиранием сердца: а вдруг сейчас выскочит его картина?! Не выскочила. Ну и слава богу.

А вдруг у меня не Шагал? — тревожно подумал Гордеев.

Потом оценил свои рефлексии немного отстранившись и даже похихикал со стороны. Надо же, как коллекцинерский раж ударил в голову.

Гордеев осмотрелся. Публики было немного, но по всему было видно, что люди просвещенные. А лектор, между прочим, оказался… продавцом альбома. Он подмигнул Гордееву как старому знакомому, и Юрий подмигнул в ответ. Знаток знатока видит издалека. Правда, лектор показался Гордееву еще более нетрезвым, чем прежде, ну так и что же?

Лектор между тем говорил:

— Скульптура, живопись, музыка, кажущиеся нам изобильными искусствами, на деле от века осуждены вращаться в кругу вечных тем. Традиционно сложившийся набор тем и сюжетов не удавалось расширить даже гениальным художникам: и в их произведениях мы встречаем умирающего человека, любящую женщину, страдающую мать и прочее в этом роде. Более того! Эстетическая мощь творений этих мастеров провозглашает себя тем полнее, чем решительнее они высвобождают эти темы от всех и всяческих наслоений, от всего пустячного и малохудожественного, чем их «обогащали» заурядные художники, и возвращают на авансцену искусства в их изначальной простоте и вместе с тем способности излучать бесконечное богатство тонов и оттенков…

Любящая женщина, подумал Гордеев. У меня на картине — любящая женщина.

— Каждая эпоха, выходя на историческую авансцену, приносит с собой особенную восприимчивость к тем или иным великим проблемам, игнорируя при этом все другие или же относясь к ним крайне небрежно. Так и отдельные люди нередко бывают одарены настолько утонченно организованным органом зрения, что это позволяет им видеть мир как сокровищницу блистательных чудес, тогда как их слух, увы, препятствует восприятию мировой гармонии в целом. Итак, извечные темы искусства в творчестве Шагала мы вправе рассматривать как откровения истории…

Откровения истории, подумал Гордеев. Настоящий коллекционер рассматривает «своего» Шагала как откровение истории!

— Каждая эпоха тем самым провозглашает свои фундаментальные склонности, целостную структуру своей души. Зная об этом, мы можем выбрать какую-нибудь конкретную тему Шагала и проследить за изменениями, происходившими с ней на протяжении всего его творчества. Но я бы хотел обратиться к теме вина в его творчестве.

В зале одобрительно зашумели.

— Вино представляется мне по-настоящему космической проблемой. Вам кажется забавным то, что я вижу в вине космическую проблему? Это не удивляет меня, напротив, ваша реакция только подтверждает правоту моей мысли. Вино действительно является настолько серьезной, подлинно космической проблемой, что наше время, в ряду других эпох, тоже не смогло обойти ее вниманием, пытаясь по-своему решить ее! Найдется ли сегодня кто-нибудь настолько проницательный, кто сумел бы увидеть за алкоголизмом — ибо по данному вопросу статистики ухитрились обнародовать горы разного рода сведений — просто образ прихотливо вьющейся виноградной лозы и тяжелых гроздьев винограда, насквозь пронизанных золотом солнечных лучей?! Едва ли найдется… и не следует этим обольщаться: ведь наше истолкование темы вина только одно из многих возможных, к тому же оно по времени самое последнее, следовательно, незрелое…

Вино, подумал Гордеев, вино, черт побери! Ему же как раз и показалось, что женщина на картине что-то пьет из бокала!

Тут лектор вдруг достал из кармана маленькую плоскую фляжку и сделал хороший глоток. Вытер губы и продолжил:

— В старину перед человеком, напротив, представал живой, цельный, не разбитый на части космос! Впечатления о дневном времени образовывались у него в связи с великими проявлениями природных стихий, например со случавшимися время от времени грандиозными пожарами степного травостоя, тогда как ночь он наделял восстанавливающей силой: в его воображении она являлась временем, когда из могил восстают мертвецы. И в вине оцепеневший от изумления человек этого первобытного мира, казалось, тоже встречался с некой извечной силой. В его сознании виноградины запечатлевались как концентрации света, представлялись сгустками загадочнейшей силы, которая подчиняет людей и животных и увлекает в иную, лучшую жизнь. В такую, когда природа вокруг кажется просто великолепной, когда воспламеняются сердца, возжигаются взоры, а ноги непроизвольно пускаются в пляс. Вино — это мудрый, плодоносный и ветреный бог. Дионис, Вакх — в этих именах слышится гомон нескончаемого веселья. Подобно жаркому ветру тропических лесов, он добирается до потаенных глубин жизни и там взбаламучивает ее! — Тут лектор громко икнул.

Ну хватит с меня, подумал Гордеев. Пора домой.

Едва он переступил порог квартиры, позвонил Турецкий.

— Ну и как дела?

— Так… По всякому, в общем… Но уже лучше.

— Ясно, — резюмировал Турецкий. — По-прежнему куксишься.

— Да не очень. — Честно говоря, Гордеев немного испугался, что приятель сейчас приедет к нему пить водку.

— А ты знаешь, Юрец, почему ангелы летают? — спросил Турецкий.

— Нет, а почему? — сказал Гордеев, хотя в голове что-то такое шевельнулось.

— Потому что легко к себе относятся!

Они посмеялись, на том разговор и кончился.

Гордеев разогрел себе ужин в микроволновке и уселся перед телевизором с бокалом «божоле». Бездумно крутил каналы, не останавливаясь, как обычно, на спорте и погоде. Поужинав, немного подумал и захватил на кухне бутылку арманьяка — того самого, который презентовала восходящая звезда телеэкрана. Плеснул в бокал янтарную жидкость, развалился на диване и стал наслаждаться Шагалом, который висел на стене напротив. Через несколько минут ему стало неловко — оттого, что не сказал ни слова Турецкому: ей-богу, Александр Борисович заслуживал лучшего с его, гордеевской, стороны к себе отношения. Он, конечно, не такой уж был эстет и едва ли бы проникся ситуацией — приобретением безусловного шедевра, но разделить с товарищем радость конечно бы не отказался. И потом… Гордеев вспомнил, что не так уж чужд миру искусств был Турецкий, потому что еще в бытность свою «важняком» Генпрокуратры, то есть, в сущности, не так давно, он расследовал дело о кражах картин и убийствах коллекционеров живописи[2].

Ночью Гордееву приснился ангел. Он не летал, зато играл на скрипке. Гордеев еще там, во сне, сообразил, что и то и другое — довольно устойчивый мотив в творчестве Шагала.

Утром, приняв душ и сварив себе чашечку кофе по-турецки (кипятить три раза с паузами в несколько минут), который А. Б. Турецкий, между прочим, терпеть не мог, он вышел на балкон и, медленно просыпаясь, обозревал окрестности. Что-то такое ворочалось в голове. Ах да, сон. Ангел со скрипкой… нет, все же не сон. Но что тогда? Хм… Что-нибудь, связанное с делом? Может быть, может быть. Он уже насобирал кучу всякой информации, и она, пока что не отфильтрованная, могла беспокоить подкорку. Или, может, это было связано с делом альпиниста Мохнаткина? Гордееву стало немного неловко. Мохнаткин сказал ему, что уезжает на тренировочные сборы в какие-то горы, куда-то не то на Памир, не то на Кавказ, а тут появилась Яна, и Мохнаткин плавно отошел на второй план. А если уж быть совсем честным, то его делом Гордеев с тех пор и не занимался. Надо будет сегодня же… Однако, вспомнив о Мохнаткине, Гордеев облегчения не почувствовал. Так в чем же было дело? Он поневоле все возвращался ко сну, еще не выветрившемуся из головы, хотя кофе в чашке уже не осталось. Гордеев вернулся на кухню и занялся завтраком. Особенно не мудрствуя, он приготовил омлет с ветчиной и помидорами. Снова вспомнился Турецкий. Что-то такое он вчера… Ах да, «почему ангелы летают — потому что легко к себе относятся». Очень остроумно. И мудро. В общем, вполне в стиле Александра Борисовича, вполне может статься, он сам и сочинил. Или нет, какая разница?

Разница, однако, была, и именно она не давала адвокату покоя. Он позвонил Турецкому. Дома его уже не застал, Турецкий был в машине. Вежливый Гордеев спросил о здоровье и делах.