Смертельный треугольник

— Познание бесконечности требует бесконечного времени, — неожиданно отозвался Турецкий. — А потому работай не работай — все едино.

— Это что такое? — удивился Гордеев.

— Восточная мудрость.

— Вот тебе на! У кого из нас депрессия, я что-то не пойму?

— Ладно, не будь занудой, говори, что нужно.

— Саня, насчет ангелов ты сам придумал?

— Каких еще ангелов? — огрызнулся Турецкий.

— Ну вчера говорил, помнишь? Почему они не летают. То есть тьфу ты, наоборот, как раз почему летают!

— Ах это… Не, это я где-то слышал недавно.

— А где? — Гордеев сам не совсем понимал, зачем спрашивает.

— В Ленинграде, наверно, больше негде. То есть в Санкт… ну в Питере, в общем. Я же там был в командировке… сейчас соображу. А, ну конечно. Меня приятельница потащила на одно богемное сборище и еще предупредила, чтобы я там не говорил, что из прокурорских, а я обиделся и сказал, а она…

— Да подожди! Что за сборище-то хоть?

— Понятия не имею. Музыканты, наверно. Поэты какие-нибудь прибабахнутые. Ну ты понимаешь, что за публика.

— Художники?

— Может быть.

— Значит, ты там это слышал?

— Говорю же — да.

— Саня, а это не митьки были? — спросил Гордеев упавшим голосом.

— Какие митьки?.. А, это такие приколисты питерские, да? Ну я же не знаком с ними, не знаю. Кажется, они там упоминались. Пили, во всяком случае, все крепко. По нашему, по-бразильски.

— Не сомневаюсь, — буркнул Гордеев и отключил телефон.

Вернулся к комнату, где висел Шагал, и долго и внимательно разглядывал картину. Взял альбом, который купил накануне, и полистал его. Не помогло. Гордеев понял, что ничего не понимает в искусстве. Когда он думал, что перед ним классик, достоинства картины казались ему очевидными. Теперь, когда он сомневался в том, что картине много лет и она принадлежит кисти знаменитого художника, он начинал видеть в ней сущую ерунду, так как же быть, черт возьми?!

Юрий Петрович позвонил в «Глорию» и попросил своих друзей навести справки о Яне Маевской, в частности, о ее артистической жизни с тех пор, как она оторвалась от родительских корней. Сыщики обещали не затягивать, и вечером следующего дня из «Глории» пришла электронная почта. Это была краткая справка о «неофициальной карьере» Яны Маевской — где бывала, с кем дружила и прочее. Ничего особенно примечательного там не было. Разве что в прошлом году в течение нескольких месяцев она жила в Санкт-Петербурге в мастерской одного художника, который в свою очередь поддерживал дружеские отношения с митьками.

Гордееву было все ясно. Вольно или невольно, но его надули.

У него на стене висел не Шагал. Это был ленинградский художник Шагин, автор того самого афоризма про ангелов. Подпись «Chag» совпадала с начальными буквами фамилии обоих художников. Шагин, едва ли не больше чем художник, был известен своими литературными опытами. И шутку про ангелов Гордеев слышал когда-то, уже порядочно лет назад, очевидно, она не укрепилась в памяти, но какой-то след оставила, потому что, когда ее пересказал Турецкий, в голове у адвоката все же что-то шевельнулось.

Ну ладно. И что теперь делать?

Недолго думая, он позвонил Яне и сказал, что у него для нее важная новость и что по этому поводу надо встретиться у него в офисе. Она страшно обрадовалась, но сказала, что приехать, к сожалению, не сможет: она не в Москве — на один день уехала на съемки в Санкт-Петербург. Гордеев чуть не сказал: как, кстати, не выслать ли тебе туда картину, милочка, чтобы ты ее автору вернула?! Но вовремя прикусил язык. В конце концов, при чем тут автор? Он, наверное, вообще ни сном ни духом, что его за Шагала принимают… И тут он с ужасом вспомнил дословно свой первый разговор с Яной Маевской — в качестве клиентки. Да ведь он сам себя надул! Она ведь не смогла точно вспомнить фамилию художника, она тогда сказала: «Какой-то Шагов… нет, Шагуль или…» А Шагала он ей навязал! Вернее, сделал так, что в результате она ему навязала.

Нужно было срочно на что-то переключиться. Гордеев перезвонил в «Глорию» и попросил своих друзей заняться выяснением биографических данных двух известных спортсменов-экстремалов — тех данных, что были за пределами привычной официальной информации о «глянцевых» героях.

Заместитель Дениса, Сева Голованов, узнав, о ком идет речь, видимо, почесал затылок, потому что в трубке воцарилась пауза, не то чтобы напряженная, нет, скорее оперативник размышлял, что ему потребуется для такого рода архивной работы. Потом он осторожно сказал:

— Видишь ли, Юра, тут вообще непонятно, с какого бока к этим скалолазам подбираться, если ты не хочешь, чтобы об этом знали посторонние.

— Не хочу, — подтвердил Гордеев.

Голованов хмыкнул и уточнил:

— А вот интересно, мы с тобой под посторонними имеем в виду одних и тех же людей?

После этого Гордеев снова позвонил Яне, но она не откликалась.

Оставшееся до вылета в Испанию время он проводил в каком-то унылом онемении. Пытался читать древнеримских классиков, но все напрасно, только бессмысленно мелькали строчки. В какой-то момент раз пять кряду он прочитал слова: «Юлий Цезарь отличался выдающейся воинской отвагой», но не понял даже этого и бросил книгу. Зачем-то залез в душ и помыл голову. Потом подумал и побрился. В голове от этих нехитрых процедур не прояснилось.

Часть вторая

Дальние путешествия

1

Утром Турецкий не поругался с женой (она успела уже уйти на работу) и счел это дурным предзнаменованием. Так и вышло. В пробку он не попал, на службу не опоздал, но едва переступил порог своего служебного кабинета, как раздался звонок от нового заместителя генерального прокурора. Новый зам, в отличие от всех предыдущих (и даже от ныне действующего параллельно К. Д. Меркулова), принципиально не прибегал к услугам секретарши, всеми своими действиями подчеркивая облик прогрессивного и динамичного руководителя. Турецкому, как помощнику генерального прокурора, это не то чтобы действовало на нервы, скорее, такая игра в демократию была ему просто не по нутру.

И вот звонок.

— Александр Борисович, загляните ко мне, пожалуйста.

Турецкий пожал плечами и ждать себя не заставил. Несмотря на сложившийся уже имидж Носкова, у Турецкого все же не было четкого мнения о бывшем главном военном прокуроре — ведь именно эту должность до недавнего времени занимал Михаил Павлович Носков. Проглядывало в Михаиле Павловиче иной раз нечто, вызывающее безотчетную симпатию и заставляющее предположить, что он, например, имеет успех у женщин. Одна хитрющая улыбка, на доли секунды вдруг мелькавшая на его сытом лице, вдруг напрочь разбивала образ недалекого словоблуда, сложившийся благодаря бесконечным телеинтервью.

— Александр Борисович, — сказал Носков, когда Турецкий появился в его кабинете, — я думаю, что в этом вопросе я ни на кого не смогу положиться в той же степени, как на вас.

Вслед за этой фразой последовала пауза, из которой Турецкий должен был, очевидно, вынести некое новое знание о себе. Но Турецкий был искушенным в аппаратных играх бойцом и он изобразил равнодушное внимание.

— Александр Борисович, не секрет, что реорганизация отделов Генеральной прокуратуры не дает пока того результата, на который мы все рассчитывали…

«Ты рассчитывал, — подумал Турецкий, — уточнять надо, ты на что-то там рассчитывал, а не мы все. Нам всем по барабану, на что ты рассчитывал».

— …в связи с чем было принято решение ее приостановить…

«Не приостановить, — подумал Турецкий, — а отменить. Называл бы вещи своими именами».

— …однако я получил инструкции продумать план возможных мероприятий по изменению профиля и функций…

«О господи ты боже мой, — подумал Турецкий, — все ж таки неймется».

— …в связи с чем… И тут я ей как засадил! — неожиданно добавил Носков с лукавой улыбкой.

— И как она отреагировала? — немедленно поинтересовался Турецкий.

Носков довольно рассмеялся:

— Извините, я просто хотел понять, насколько внимательно вы слушаете все это мое занудство. Все же реакция у вас отменная.

Турецкий пожал плечами: ничего, мол, не поделаешь, служба есть служба.

— Вот о чем я хотел вас попросить, Александр Борисович. Составьте для меня небольшую справочку о том, как, с вашей точки зрения, сейчас функционирует наша служба и что можно исправить в нужную сторону, независимо от того, требует ли это увеличения штата или уменьшения.

— Вы это серьезно? — спросил удивленный Турецкий.

— Вполне.

— Но почему я? Это малопонятная для меня аналитическая работа и…

— Не скромничайте. Вы помощник генерального прокурора и вообще много лет работаете здесь на самых разных должностях. Кому, как не вам, знать весь механизм?

— Я — помощник генерального прокурора, а не его заместителя, — сварливо уточнил Турецкий.

Носков откинулся в кресле и закурил длинную коричневую сигарету.

— Александр Борисович, я очень ценю вашу независимость, ваш опыт и ваши знания. Именно поэтому я прошу именно вас выполнить эту работу. Согласитесь, мы в правоохранительных органах последние годы живем словно бы разрубленные надвое: эмоции говорят нам одно, а логика — то есть обязанность подчиняться указаниям и выполнять приказы — уводит совсем в другую сторону. Пора что-то с этим делать. Согласны?

Турецкий скривился:

— Вы, Михаил Павлович, кажется, все еще считаете себя военным человеком и все явления жизни стараетесь привести к единой формуле порядка. А он невозможен, ибо, когда логика отделена от эмоций, начинается хаос.

— Вы так считаете? — удивился Носков.

— Проверено практикой. И потом… — Турецкий немного помолчал и сказал: — Может быть, вы знаете такую историю? Екатерина Великая как-то раз поручила своему семнадцатилетнему сыну Павлу написать доклад о состоянии Российской империи. Тот рьяно принялся за работу и через некоторое время буквально шокировал мать, приготовив для нее донесение, в котором утверждал, что Россия находится в бедственном положении и должна, чтобы спастись от гибели, отозвать свои войска из Европы, сократить армию минимум вдвое и все сэкономленные средства обратить на хозяйственные нужды.

Носков слушал, молчал, не улыбался. Спросил:

— Какова же была императорская реакция?

— Екатерина просто рассмеялась, предположив, что ее сын элементарно несведущ в вопросах государственной важности. Она сказала, что армия приносит стране славу, слава же возвышает нацию в собственном мнении, иного народ ей никогда не простит. Она действительно только рассмеялась, но с той поры не доверяла сыну и… его наследственные права многократно подвергала сомнению.

— Я понимаю ваши резонные сомнения, — задумчиво сказал Носков. — Знаете что? Давайте действительно повременим, просто отложим, но имейте в виду, что скоро я вернусь к этому разговору. А сейчас есть чем заняться. Я пригласил к нам в контору одного узкого специалиста, психолога-криминалиста, и хочу вас с ним познакомить…

Турецкий подумал: если одна причина возможных неприятностей заранее устранена, то всегда найдется другая.

2

В аэропорт Гордеев поехал на такси, ему не хотелось оставлять свою новенькую машину на шереметьевской стоянке, про которую он был наслышан. По пути в аэропорт позвонил Турецкий и очень деловым тоном сказал:

— Юра, ты еще не улетел?

— Пока нет.

— Очень кстати. Значит, так. Эта история случилась с одной девушкой.

— Слушаю.

— Во время похорон ее собственной матери девушка увидела мужчину, которого она не знала. Мужчина ей понравился, так как полностью походил на человека ее мечты. Она влюбилась в него с первого взгляда, понимаешь?

— Бывает, — сдержанно сказал Гордеев.

— Вот. А через несколько дней девушка убила свою сестру.

— О господи! — не удержался Гордеев.

— В связи с этим у меня к тебе вопрос. Какие мотивы двигали девушкой?

— Подожди, Саня, а что это за дело? Кто фигуранты? Когда случилось? Более подробные характеристики ты можешь мне выдать?

— Не тарахти, — оборвал Турецкий. — Этого еще не случилось.

— Не понимаю, как это? Но ты знаешь, что случится?!

— Нет. Это тест, понимаешь?

— Тьфу ты! — раздосадованно, но в то же время и облегченно вздохнул Гордеев. — И что за тест?

— Я же сказал, мне нужен твой ответ. Какие мотивы ею двигали?

— Понятия не имею.

— Вот и подумай.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Мне важно это знать.

— Хорошо, я подумаю и перезвоню.

В Шереметьеве-2 случилась приятная встреча.

— Юрий Петрович! Как я рад тебя видеть!

Гордеев, готовый было поставить сумку на транспортер, который провезет ее через рентген, обернулся и широко улыбнулся. К нему широко шагал худой мужчина лет сорока пяти.

— Вадим! А как я рад…

Это был Вадим Тихоненко, с которым он неоднократно сталкивался, работая в Генпрокуратуре. Лет десять назад Тихоненко работал в экспертно-криминалистическом отделе МВД, отвечающем за борьбу с наркотиками, а еще раньше в спецназе ГРУ и много чего интересного рассказывал Гордееву о тактико-специальной подготовке разведчиков. Последнее время Вадим Тихоненко служил в Шереметьеве — ловил контрабандистов всех мастей, и, по слухам, у него это здорово получалось. Сейчас у него на руке был длиннющий поводок, который заканчивался неизвестно где. Гордеев невольно проследил направление и засмеялся, когда увидел, как в пяти метрах от Тихоненко из-за груды дорожных сумок и чемоданов вынырнуло неказистое существо — рыже-белая дворняга скромных размеров.

— А и напрасно ты так, — с обидой в голосе произнес Тихоненко. — Винтик — зверь собака! Ты, кстати, куда вообще собрался?

— В Испанию. Я ведь нынче не на государевой службе.

— Наслышаны, — кивнул шереметьевский сыщик. — В Испанию, значит, намылился? На солнышко? Завидую, — добавил адвокат.