Смертельный треугольник

— По-моему, нет, — сказал парень с серьгой. — Всезнание — это несчастье, настоящее несчастье, и к тому же такое обидное и позорное. Вперед все предвидеть, все всегда понимать — что может быть скучнее? Для того, кто все знает, нет иного выхода, как пустить себе пулю в лоб. Есть ведь и на земле всезнающие люди. Они, конечно, не знают всего, и даже, в сущности, ничего, или почти ничего, не знают и только притворяются всезнающими, и то от них веет такой злой и удручающей скукой, что их можно выносить только в малых дозах и с большим трудом. Нет уж! Всесовершенное существо никак не должно быть всезнающим! Много знать — это хорошо, прекрасно, но все знать — ужасно. То же и с всемогуществом. Кто все может, тому ничего не нужно. И это мы можем запросто проследить: миллиардеры пропадают, буквально сходят с ума с тоски — их богатства им только в тягость, скажете — нет?

— Н-не знаю, — покачал головой Сергеев. — А третий признак всесовершенного существа: оно находится в вечном покое. Господи! Ведь такого удела не пожелаешь и злейшему врагу. Я мог бы перечислить все обычные признаки всесовершенного существа — и они оказались бы не лучше уже разобранных нами. У нас ценится знание, могущество, покой — если все это возвести в превосходную степень, которая тоже у нас ценится, то получится совершенство. Но ведь это чистое ребячество. Хорошо, если у человека большие глаза, но глаза величиной с маленькое блюдце или даже с серебряный рубль обезобразили бы даже самое красивое лицо. И, главное, люди, приписывая те или иные качества совершенному существу, руководствуются не интересами этого существа, а своими собственными. Им, конечно, нужно, чтобы высшее существо было всезнающим, тогда ему можно без опасения вверить свою судьбу. И хорошо, чтоб оно было всемогущим: из всякой беды выручит. И чтоб было спокойное, бесстрастное и так далее. Но каково-то придется этому существу, если оно окажется таким, каким оно вышло из человеческих рук? Об этом никто не думает! И не думайте! Настолько оно, я надеюсь, могущественно, чтобы быть таким, каким оно хочет, а не таким, каким бы его сделала человеческая мудрость, если бы ее слова превращались в дела… А что скажет господин юрист? — неожиданно сказал Сергеев и передал Гордееву кружку, наполовину заполненную водкой.

От водки Гордеев отказался со смешанным чувством — он был за рулем, но не мог понять, его радует такое объяснение или печалит. Но потер лоб и все-таки сказал:

— Понятия не имею… Ларошфуко, которого все знают, но плохо читали, если вообще читали, однажды высказал такую мысль: серьезность — это уловка тела, призванная скрыть изъяны духа.

Краем глаза он уловил, что Маевская посмотрела на него с нескрываемым восхищением. У Гордеева шевельнулась по ее поводу какая-то смутная ассоциация, но он не смог удержать ее в голове.

Снаружи за окном еще раз прогрохотал гром, и через мгновение перегретая атмосфера породила первые крупные капли дождя, забарабанившие по крыше. Ну хоть так, подумал Гордеев, это все ж таки больше на весну смахивает.

Сергеев, поднимая стакан, сказал:

— Каждому из нас отпущен в жизни только один шанс, мы знаем это, но все равно торопимся или медлим, в конце концов получаем тот шанс, который был уготован другому, отсюда весь бедлам на нашей планете.

Гордеев подумал, что Сергеев обладает удивительным даром не слышать то, что ему не хочется слышать. К сожалению, он, Гордеев, в силу юридической своей профессии, этого начисто лишен. Он вздохнул. Яна, вдруг уловив этот момент, положила ему голову на плечо и прошептала:

— Хочешь удерем отсюда?

Он с благодарностью кивнул и шепнул в ответ:

— Только давай останемся на «вы», ты — клиентка. И это важно для меня.

Он вышел первым, как бы в туалет. Через несколько минут они сидели в его машине — новеньком «опеле-корса».

— Классная тачка, — оценила Яна.

— А ты на чем ездишь?

— На «жуке». На «фольксвагене». Вон он стоит, красненький. — Она показала пальчиком.

— Тоже недурно.

— А то. Мне положено быть стильной штучкой. — Она засмеялась, словно зазвонила в серебряный колокольчик.

Крупные капли стучали по крыше машины.

— Обожаю дождь, — сказала она.

— Аналогично.

— Я рада, что мы похожи. И что мы теперь станем делать?

— Можем поехать ко мне на чашечку кофе, — пошутил Гордеев.

— Можем, — вполне серьезно сказала она.

Через пять минут езды Гордееву показалось, что его преследует машина — темная «шестерка». Впрочем, возможно, он и ошибся: в Москве дождливой ночью встретить темную «шестерку» — не большая редкость.

В его квартире они даже не стали зажигать свет. Сразу набросились друг на друга. Она впилась в его в губы, подпрыгнула и обвила ногами. Он отнес ее на кровать. В сто первый раз нарушаю главную заповедь, подумал Гордеев: не спать с клиентами.

Они, кстати, почти и не спали — некогда было.

— Ты знаешь, — шепнула она в какой-то момент, — мне кажется, я тебя люблю..

— Мы на «вы», — полушутя-полусерьезно поправил он, и она кивнула.

— Принесите мне выпить, пожалуйста.

Он пошлепал на кухню и попытался припомнить себя в ее возрасте… Пожалуй…

В восемнадцать — двадцать лет все говорят и думают о любви. Душа изнемогает, выпутываясь из пеленок, тело определенно хочет только одного. Весь мир словно закручивается вокруг секса, ты теряешь голову от первого настоящего безумия. Дух приключений и сумасбродства пока еще не погашен полной предопределенностью жизни. Будущее представляется волшебным путешествием, и непременно с хорошим концом. Сегодняшняя молодежь немного не такая. Они обуржуазились, они обожают роскошь, у них плохие манеры и нет никакого уважения к авторитетам, они высказывают неуважение к старшим, слоняются без дела и постоянно сплетничают. Они все время спорят с родителями, они постоянно вмешиваются в разговоры и привлекают к себе внимание, они прожорливы и тиранят учителей… Ну и что же? Не этим ли самым они чрезвычайно привлекательны?..

Проснувшийся человек не сразу понимает, где он находится, в первую секунду он даже не помнит, кто он такой. Простое ощущение собственного существования, но такое ощущение может биться и в груди у животного. Воспоминание, словно помощь свыше, вытаскивает из небытия, оно восстанавливает все века цивилизации, окружающие предметы обретают смысл, как все последние дни обретали себя его депрессия и плохое настроение.

Все не так было в это утро. Проснувшись, он почувствовал необыкновенный прилив сил. Слово «депрессия» скользнуло где-то на туманном горизонте и упорхнуло, — хотелось надеяться, навсегда.

Гордеев недавно слышал в каком-то ток-шоу мнение психолога: мужчина не должен пожирать глазами голое тело женщины, чтобы не создать у нее впечатления, что лишь только ее нагота способна вызвать у него желание. Гордеев не был с этим согласен на сто процентов, особенно сейчас. Впрочем, с другой стороны, исходя из своего личного опыта, он полагал, что грубое поведение может лишь развить скромность и стыдливость, которые большинство женщин не теряют, хотя и живут замужем. Эти женщины обычно мало и умеренно страстные, и они представляют серьезную проблему для их мужей. В общем, хорошо, что холост, подумал адвокат и сосредоточился на той женщине, которая сейчас лежала в его постели.

— Я не только тебя люблю, — уточнила Яна. — Я сегодня всех люблю.

И Гордеев подумал, что барышня явно перенасыщена волнениями плоти, отчего у нее однообразное представление об окружающем ее человечестве.

8

В половине одиннадцатого в юрконсультацию на Таганку заехал хмурый Турецкий, он вручил адвокату два листа бумаги, исписанные собственноручно.

— По ознакомлении сжечь, — внятно сказал Александр Борисович.

— Само собой. С меня причитается…

— Это вопрос или утверждение?

— Ну… Пусть будет вопрос.

— Тогда — само собой.

Турецкий сказал, не глядя на Гордеева:

— Между прочим, трагедия многих аналитиков заключается в том, что они тонут в потоке информации, безвольно идут за ней. Надо поступать наоборот, надо организовывать информацию в идею, подчинять ее себе, бесстрашно и раскованно фантазировать. Я никого конкретно не имею в виду, — на всякий стучай подчеркнул Александр Борисович.

— Действительно, — сказал Гордеев, прикидываясь совершенным шлангом и делая вид, что он не понял, что как раз именно он конкретно и имелся в виду. — Действительно, любая настоящая идея обязана быть сумасшедшей, только тогда она интересна и продуктивна. Саня, а ты чего такой мрачный?

— Этот индюк Носков, новый зам генерального, затеял реорганизацию всех отделов, представляешь?! И самое ужасное, что генеральный его поддержал. У нас сейчас — полный дурдом.

— Н-да, — посочувствовал Гордеев, некогда тоже работавший в Генпрокуратуре и представляющий себе, что это такое. — А ты ему скажи, Саня, что реорганизация — это превращение одной организации в другую, достигающее такой степени дезорганизации, при которой становится очевидным преимущество первой организации перед второй и необходимость новой реорганизации. Впрочем, боюсь, он потребует изложить это на бумаге.

— Смешно, — безо всякой интонации сказал Александр Борисович и отбыл.

Гордеев внимательно изучил то, что привез Турецкий. На ночном столике Монаховой стояла бутылка бренди. И точка. Больше ничего сказано не было. Название отсутствовало. В организме была изрядная доля алкоголя пополам со снотворным. Ну и так далее. Обычные слова. Таких заключений и ничего конкретного не говорящих улик Гордеев видел на своем веку вагон и маленькую тележку. Главное, что никаких следов проникновения в жилище Монаховой посторонних лиц отмечено не было. Гордеев таким документам привык доверять. Конечно, в жизни всякое может случиться, но заключение экспертизы есть заключение экспертизы.

Он снова позвонил Турецкому, у которого на сей раз молчали все рабочие и мобильные телефоны, кроме одного, того, который Александр Борисович оставлял включенным в любое время дня и ночи и который знали только ближайшие друзья. И который даже жене был не всегда доступен — Турецкий не только безопасности ради и «усиления остроты жизненных впечатлений для» периодически его менял.

— Саня, у меня еще просьба.

— Не уверен, что смогу вам помочь, товарищ генерал-лейтенант…

— Ты что, охренел? — изумился Гордеев. — Какой я тебе генерал…

— Вот-вот, — сказал Турецкий, — и я о том же. Уж больно щекотливая ситуация. — И отключился.

Гордеев озадаченно потер виски и потянулся к холодильнику, в котором лежала спасительная бутылка нарзана. А то засадить бы сейчас рюмочку-другую арманьяка, мелькнула лихая мысль.

— Но-но, — сказал Гордеев сам себе вслух.

Турецкий перезвонил через час с лишним и говорил уже нормальным голосом. Тон его был несколько назидательным.

— Юрка, сколько раз тебя просить, если ничего срочного, не нужно звонить по этому телефону. Мало ли где я могу быть…

— И где же ты был?

— Это неважно. Тебя же не убивали, верно?

— Как знать, — протянул Гордеев. — С угрозами мне уже звонили. Когда убивать начнут — не уверен, что предупредят.

— Почему ты мне ничего не сказал? — возмутился Турецкий.

— А что бы ты сделал? Выслал кавалерию?

— А почему бы и нет? Позвонил бы Денису Грязнову, попросил бы его орлов тебя покараулить.

— Это я и сам могу сделать. А от тебя мне другое нужно.

— Ну конечно, государственные бумаги тырить — вот что тебе от меня нужно.

— Вот и не угадал. Ты можешь для меня узнать состав бригады, которая выезжала на труп Монаховой? Я хотел бы поговорить с оперативниками и криминалистами.

— Юрка, — укоризненно сказал Турецкий, — ты совсем обалдел со своей частной практикой. Не совался бы ты в это дело, а?

— Почему это? — быстро спросил Гордеев. — Ты что-то знаешь, чего не можешь сказать?

— Да ничего я не знаю. Просто гниловатое оно какое-то. Ты обратил внимание, как пресса разом примолкла, будто кто-то рот ей заткнул?

— Заметил.

— Тебе этого недостаточно?

— Не знаю, — вздохнул Гордеев. — Я чувствую, что тут какая-то интересная интрига скрыта. Головоломка. Может очень интересное дельце оказаться.

— Вот именно что головоломка. Хочешь башку себе свернуть?

— Будто ты никогда так себя не ведешь…

В разговоре возникла очередная пауза.

— Ладно, я позвоню, — буркнул наконец Турецкий.

Гордеев еще посидел задумчиво перед телефоном, словно Турецкий мог перезвонить через несколько минут. Улыбнулся этой мысли.

Вышел из офиса и сквозь солнечный полдень побрел пообедать в кафе неподалеку, очень непрезентабельное, но с вполне сносной кухней. Когда он ел в обеденный перерыв один, всегда приходил сюда. В большом темном помещении с рядами обычных пластиковых столиков и растениями в горшках у каждого окна он взял себе отбивные с жареным картофелем. Это были такие серьезные куски мяса, что Гордеев — эпикуреец и гастроном — поразился. Челюстями пришлось работать минут пятнадцать. После обеда он выпил бокал пива и закурил сигарету. Полумрак и антураж советской столовки ничуть его не смущали. Он размышлял о давешнем разговоре с Турецким.

Ты, как всегда, все придумываешь, сказал себе он. Ну и что, что интуиция велит тебе заниматься этим чертовым бренди? Оперы занимались, криминалисты занимались. Следователь занимался. Ничего не нашли. А с другой стороны… Может, это и правильно? Может, надо незаметно постоянно и неутомимо навязывать явлениям и людям, тебя окружающим, свою точку зрения, и тогда постепенно твоя концепция, твои идеи обретут право на существование, более того — материализуются, только надо быть уверенным в том, что поступаешь правильно и что твоя идея не есть зло, хотя бы даже неизбежное………

Через пару часов Турецкий прислал по электронной почте список бригады, которая прибыла на место гибели Монаховой. Одного из оперативников Гордеев знал, это был знаменитый муровский опер Пушкин. Ему-то первому он и позвонил. Пушкин встретиться не мог, у него вечером намечалась какая-то важная операция, но по телефону поговорить не отказался. Помнил он все очень хорошо, знал, что мелочей в его работе не бывает, и сразу сказал Гордееву, что на столике Монаховой стояла наполовину опорожненная бутылка коньяка «Наполеон» и пустой стакан. Может, бренди? — поинтересовался Гордеев. Коньяк, отрезал Пушкин. Гордеев поблагодарил за помощь и позвонил в ЦСЭ — Центр судмедэкспертизы, где работал эксперт Лапшин, составлявший бумагу, выдержки из которой для Гордеева переписал Турецкий. Как правильно разговаривать с экспертами, Гордеев хорошо помнил еще со времен своей работы следователем. Кроме того, он кое-что предварительно выяснил про Лапшина. В общем и целом это был неплохой профессионал, с некоторыми, правда, нюансами и отступлениями от стандарта. Лапшина на месте не оказалось, но Гордеев смог раздобыть его мобильный телефон. Позвонил по нему, представился и сказал, что занимается делом, по которому тот в свое время работал и в котором возникли непредсказуемые осложнения. Эксперт заволновался и попросил уточнить, про какому именно. Гордеев сказал, что это слишком щепетильный момент, чтобы озвучивать его вот так, в телефонном разговоре, да еще по сотовой связи. Лапшин сказал, что готов встретиться немедленно, но в данный момент он фотографирует труп в Орехове-Борисове, так что это физически невозможно. Чтобы освободиться, ему понадобится еще не меньше трех часов. Договорились встретиться у Гордеева в офисе. Юрий Петрович вполне готов был пойти попить с Лапшиным пивка или даже угостить его арманьяком, если это поможет делу. Но пока он знал, что делу поможет только максимальный официоз и дистанция. Лапшин был из породы экспертов, которые трепетали из-за своей репутации и готовы были смывать ошибки кровью.

Юрий Петрович проверил электронную почту и, к радости своей, увидел, что пришло наконец сообщение от Филиппа Агеева, которое он так ждал.

«Гордееву от Агеева

Юра!

Отчет мой будет кратким и деловым, несмотря на игривую рифму, в которую сложились наши с тобой фамилии.

Экс-супруг покойной госпожи Монаховой мне категорически не понравился — как творческая личность. Шучу. Вообще не понравился. Хлыст какой-то. Правильно Монахова сделала, что от него ушла. Хотя, как теперь мы уже с исторической высоты знаем, все равно ничего хорошего (если забыть про «Оскар», но как же про него забыть?!) ей это не принесло. Я встречался с ним, используя довольно простую и действенную легенду: я — журналист, начинающий писатель, собираю материалы для книги про звезду экрана Монахову-Зингер. Первое, что сказал мне этот фрукт, это надо «фамилию Зингер от Милки отстегнуть — цивильней будет». Вообще же у меня сложилось впечатление, что супруги Монаховы, современные циничные деловые люди от искусства, в меру друг друга использовали, а когда уже нечего было взять — натурально разбежались. После развода они не встречались и не общались. С младшей сестрой Милы — Яной Маевской — никаких контактов не поддерживал. Косвенные источники это подтверждают. После беседы с Монаховым я провел небольшое «журналистское» расследование. И вот что выяснил. Совершенно однозначно, что Валерий Монахов — фигура не самостоятельная. Я установил, что он тесно связан с одним мафиозными боссом Подмосковья, имя не указываю. Этот социально сознательный гражданин всячески способствует карьере Монахова, продвигает его, как только может.

Особенно эта помощь была действенна на начальном этапе карьеры, когда нужна была какая-то раскрутка и ангажемент за границей. Грубо говоря, Юра, своей карьерой Монахов обязан бандитам. Представляешь себе — человек, поющий «Темная ночь», «Священная война» и прочие всенародные хиты?! Уписаться можно. Впрочем, вольному воля. Голос-то у него, кажется, неплохой. Разумеется, у таких людей, как гражданин из Подмосковья, спонсорская помощь бескорыстной не бывает. Теперь, когда Монахов собирает полные залы и активно ездит за границу — выступает перед эмигрантами, благодаря которым там залы собираются побольше наших (и билеты по-другому стоят, Юра!), — ему, конечно, приходится делиться. Даты денежных вливаний в Монахова прилагаю… Надеюсь, ты понимаешь, что информация эксклюзивная, и официально ею размахивать не стоит…»

Прочитав это, Гордеев удивился, но не слишком. Нельзя сказать, чтобы он ожидал именно такого поворота — предвидел, что своей карьерой господин Монахов обязан криминальной среде. Нет, но такая информация вызвала у адвоката не особый всплеск эмоций, а естественную профессиональную реакцию. Гордеев сравнил некоторые даты, и получилось, что начало активной помощи Монахову со стороны сознательных граждан Подмосковья совпало с его разводом с Милой, точнее даже — с тем моментом, когда они стали жить раздельно. Это красноречиво свидетельствовало об одном: Мила женщина была неглупая и с уродами в цепях и наколках ничего общего иметь не желала. (Хотя опять же, справедливости ради, можно было заметить, что однажды она сыграла в кино подругу главаря русской мафии в Лос-Анджелесе).

Итак, что получалось? Мог ли Валерий Монахов иметь отношение к гибели своей бывшей жены? Только в том случае, если она погибла действительно случайно — от передозировки снотворного. Потому что он, паразит такой, конечно, внес свою лепту в то, что по ночам кинозвезда спала не очень хорошо.

9

В кабинет постучали, и Гордеев попросил войти, здраво рассудив, что раз уж кто-то прошел в их офисе так далеко — вплоть до его кабинета, то, значит, это не случайный человек, на худой конец, шеф решил зайти, Генрих Афанасьевич, — потрепаться о погоде и последнем футбольном матче. Но это оказался эксперт-криминалист Лапшин.

Лапшин подтвердил, что на ночном столике Монаховой была бутылка из-под бренди «Наполеон» и… пустой бокал.

— Может быть, коньяка?

— В заключении сказано бренди?

— Да.

— Значит, бренди.

— Хорошо, а как быть насчет бокала? Может быть, там стоял стакан? — уточнил Гордеев.

— Что же я, бокал от стакана не отличу? — обиделся Лапшин. — Настоящий коньячный бокал!

— А что представляет собой настоящий коньячный бокал, по-вашему?

— Ну, если налить в него коньяку столько, сколько нужно, и положить на стол горизонтально, то жидкость дойдет до края, но не перельется.

— Ага, — удовлетворенно кивнул Гордеев. — Согласен. А вы можете мне его изобразить?

— Что? — поразился Лапшин.