Смертельный треугольник

Как бы не так.

Конечно, ему приходилось выслушивать подобные вещи, но сейчас это было крайне странно. Делом Милы Монаховой он еще толком и заняться не успел, а уже пошли угрозы. Вывод однозначен — за действиями ее сестры пристально следят. Кому это не нравится — гадать сейчас бесполезно. И главное, как грамотно говорил человек — ничего лишнего, короткие внятные фразы, очень интеллигентный голос. Грозят не жизни в целом, а конкретно утратой речевых функций. Может, для яркости примера. А может, и вполне конкретно. Для адвоката это нешуточная вещь, кстати сказать. Даже за душу берет.

Ладно. Надо работать.

Гордеев твердо знал, что, если в минуту полного хаоса человек сможет думать о порядке и дробить факты на звенья, которые надлежит собрать в ящичек, где складывают детские фигурки из разноцветных камушков, тогда только этот человек победит. Если он начнет поддаваться эмоциям, иллюзиям и прочим химерам, его сомнет и раздавит. Итак, только работа излечит нас от всех напастей. Вот что на самом деле значит — без страха и сомнений.

Почему же все вдруг прекратили писать об истории Монаховой? Все, конечно, когда-то проходит, но что-то уж больно одновременно…

Он немного подумал и позвонил Маевской.

— Яна, — осторожно сказал Гордеев, услышав ее бодрый голос, — это говорит ваш адвокат. Вы сейчас где?

— А зачем вы представляетесь? Ваш номер у меня сразу высвечивается. Я на репетиции. У нас сейчас такая интересная штуковина ставится — одного англичанина. Там у одного парня отца убили, и он никак не может решить, должны те, кто это сделал, отвечать или нет…

— «Гамлет»?

— Вы уже знаете? Неужели слухи пошли? У нас же все в полной секретности готовится. Эта такая бомба должна быть…

— Просто до вас этот сюжет пару раз использовали.

— Правда? — расстроилась она. Но тут же воспряла духом: — Ну ничего, Сергеев обязательно так все повернет, никто ничего не узнает.

— Не сомневаюсь. Я хотел вас спросить; что вы делаете сегодня вечером?

— А что?

— Вы где ночуете?

— Хм… Хотите меня куда-нибудь пригласить?

— Я не об этом. Хотя с удовольствием, — тут же поправился Гордеев. — Просто мне важно знать ваши планы.

Она немного помолчала. Потом созналась.

— Я ночую в общежитии ГИТИСа вместе с ребятами, которые заняты в съемках. У нас полностью молодежный состав.

— Молодцы, — похвалил Гордеев. — Не сомневаюсь, у вас все получится… Яна, я хотел бы вас попросить и продолжать там ночевать, если можно.

— Что-то случилось?

— Я вам потом объясню. Но, поверьте на слово, так для всех будет спокойней. Сможете?

— Да запросто. Все равно я со своим бойфрендом пока что разругалась.

— Вот и отлично. То есть я другое хотел сказать. В общем, вы поняли. Так что же, будем сегодня ужинать вместе?

— А то! Куда пойдем?

— Хотите в «Пушкинъ»?

— А не слишком пафосно?

— В самый раз, — заверил Гордеев. — Вы же звезда сериала, забыли?

Он положил трубку и задумался, глядя на записи на экране компьютера. Итак, накануне своей гибели Мила Монахова пила бренди. Кстати, что именно? Ведь часто, заблуждаясь, считают это конкретным напитком. А между тем понятие «бренди» на самом деле означает не более чем технологию производства. Изучая краткую историю появления арманьяка, Гордеев узнал заодно, что бренди возникло на рубеже пятнадцатого и шестнадцатого веков, когда голландские купцы и моряки, занимавшиеся закупками соли в бассейне реки Шаранта, попутно забирали производившееся там вино — очень вкусное, но очень нестабильное. Чтобы, во-первых, сохранить вино, часто портившееся во время перевозок, а во-вторых, сократить число бочек, они начали подвергать это вино перегонке (дистилляции), а получившийся продукт получил название «brandewijn» — пережженное или перегнанное вино. Слово «brandewijn» постепенно трансформировалось в «бренди», и хотя голландцы были далеко не первыми, кто подвергал вино перегонке, именно им принадлежит честь дать название семейству самых разных спиртных напитков.

Тут в офис доставили посылку. По размерам Гордеев сразу же понял, что это картина. Он расписался в получении, дал курьеру на чай и запер дверь своего кабинета. Снял галстук и не торопясь, отодвигая приятные мгновения, разорвал упаковку. Картина оказалась размером примерно метр на восемьдесят сантиметров. Рама на ней была, видимо, более современная, чем сама картина. Что именно было нарисовано, разобрать действительно оказалось мудрено. Гордеев, например, никаких лошадей не увидел, а что касаемо натюрморта, то кое-что имелось. Например, когда он отходил от картины на пару метров, ему казалось, что он видит женщину, запрокинувшую голову и пьющую что-то из бокала. Но если он переворачивал картину, то все изменялось самым невообразимым образом: женщина больше не пила вино, он занималась любовью с неким загадочным существом. Ну и ну! А в нижнем правом углу картины стояла надпись «Chag». Даты, впрочем, не было.

Хотя Гордеев помнил, что великий художник прожил чуть ли не сто лет и умер в восьмидесятые годы прошлого века, картина могла быть самое позднее — двадцатых годов, ведь потом Шагал уже жил на Западе, и едва ли советский инженер-мостостроитель, каким бы он фанатичным коллекционером ни был, смог бы привезти Шагала из-за границы.

Гордеев даже понюхал картину, зажмурив глаза от удовольствия. Разумеется, она ничем не пахла. А не заделаться ли коллекционером, подумал Юрий Петрович и тут же Мысленно добавил: а на какие шиши? Он машинально осмотрел стены, но тут же себя и одернул: Шагала он конечно же отвезет домой… Что ж, до вечера время еще было, и Гордеев вернулся к текущим проблемам.

Позвонил Денис Грязнов, сказал, что вечером уже можно будет заехать за киношным удостоверением.

— На что оно тебе, кстати? — уточнил директор «Глории». — Надеюсь, ты им пользоваться не собираешься?

— Как это не собираюсь! Я с ним в Испанию поеду.

— Тяжело тебе приходится, — посочувствовал частный сыщик.

Затем Гордеев позвонил Турецкому и прозрачно намекнул, что было бы славно, если друг, товарищ и брат по оружию и борьбе организовал ему доступ к материалам дела о гибели Людмилы Монаховой-Зингер.

Турецкий немного подышал в трубку, потом сказал:

— Дело я тебе, конечно, не принесу, сам понимаешь. Но сам заглянуть в него вполне могу. Затребую сегодня же из архива. Скажи мне, что конкретно тебя интересует, и я попробую отыскать.

— Я хочу знать, что она пила на сон грядущий, из которого ей не суждено было вырваться. — Гордеев вздохнул, понимая, что просит от своего друга слишком многого. Хотя кто знает. — Вещдоки, которые были найдены на месте гибели, и заключение судмедэкспертизы о содержимом желудка и крови.

— Ладно. — Турецкий вдруг хихикнул.

— Ты чего? — удивился Гордеев.

— У нас шеф новый.

— В смысле?

— Заместитель генерального. Ты что, телевизор не смотришь? Новый зам генерального прокурора.

— И кто же?

— Носков Михаил Павлович.

— Никогда про такого не слышал.

— Ну да, рассказывай! Бывший главный военный прокурор.

— Ах этот…

— Этот, этот! О Юрка, включи ящик прямо сейчас, он интервью дает.

Михаил Павлович Носков, представительный мужчина лет сорока пяти, давал пресс-конференцию.

В тот момент, когда Гордеев увеличил звук, Носков сказал:

«Я выступаю за то, чтобы скрывшиеся от следствия и суда несли уголовную ответственность — именно за то, что они скрываются. Мы не обязаны бегать за ними и искать: ты знаешь, что тебя обвиняют, приди и дай показания».

Гордеев засмеялся над этой абракадаброй.

— Нет, ну каков индюк, а? — пожаловался Турецкий. Разговор они еще не закончили. — Вообще, знаешь, смотрю и не верю. Похоже на сон. Неужели это все с нами происходит, а?

— Гегеля помнишь? — сказал адвокат. — «Все разумное действительно и все действительное разумно».

— Ты считаешь? — засомневался Турецкий.

— Саня, я надеюсь, он к следствию никакого отношения иметь не будет, — предположил Гордеев.

— Нет, Меркулов остается со всеми своими полномочиями.

— Так чем же тогда этот будет заниматься? У него такой решительный вид. Ему надо зоной какой-нибудь командовать.

— Да хрен его знает, ходят слухи, что кремлевский протеже. А насчет лагеря — хорошая мысль, надо подсказать генеральному.

— Ты бы поосторожней, по телефону-то…

— Плевать.

7

Гордеев позвонил в Киев семейному доктору Маевских — Михаилу Яковлевичу Рубину. Рубин подтвердил, что у Милы последние полгода были проблемы со сном, и он лично выписал ей снотворное. Причем старался, чтобы это не было нечто радикальное, к чему можно привыкнуть и затем тяжело отвыкать, — посоветовал феназепам. Весьма умеренными дозами. Конечно, ни о каких горстях не могло быть и речи. Вот и все. Бедная девочка мучилась, он искренне старался ей помочь. Депрессия? Нервные болезни? Ничего подобного! Может быть, небольшая усталость и большое недоедание — эти голливудские диеты кого хочешь угробят. Посмотрите на Шварценеггера — это же кожа да кости! Милочкину семью он знает не один десяток лет. Слава богу, ее отец не дожил до этого ужаса! Максимум — по полторы таблетки в 0,05 грамма на ночь. Ну в чем же здесь криминал? Может быть, кто-то собирается его в чем-то обвинить? Нет? Большое спасибо, ему нужно заниматься делами, принимать больных. Нет, из Московской прокуратуры его никто не беспокоил. Нет, из друзей Милы тоже. Ну а теперь он все-таки положит трубку…

Яна позвонила в половине девятого вечера, когда Гордеев уже подъезжал к «Пушкину», извинилась и сказала, что сегодня ничего не получится. Она плотно завязла на репетиции, которая переместилась в актерское общежитие. Но Гордеев, если хочет, может к ней присоединиться. Гордеев подумал и согласился.

Он включил радио в fm-диапазоне. Через минуту Земфира перестала петь и пошли всякие легковесные новости.

«Не удивит ли вас, если вы узнаете, что большинство людей в течение всей своей сексуальной жизни никогда не задавали себе вопрос, почему они это делают? Недавний опрос Диксона людей разного пола выявил такие ответы на вопрос о том, почему они занимаются любовью?

«Потому что это приятно» — 20%

Потому что я очень сексуальна (сексуален) — 16%

Потому что этого ждут от меня мужчины — 11 %

«Вы что, смеетесь?» — 53%

В общем, как можно обнаружить, никто даже не пытался вдуматься, почему он вступает в самые интимные отношения, какие только могут быть на свете…»

Гордеев выключил радио. Он приехал.

Ужин у Маевской в общежитии оказался ничем не хуже того, что мог бы быть в ресторане. Во всяком случае, подумалось Гордееву, в компании всегда есть кому заполнять паузы. Ибо хоть она и просто клиентка, но все-таки — ужин, все-таки — ресторан, все-таки — вдвоем.

А здесь все было просто и демократично. Большая комната, много народу, молодые лица, половина из них — смутно знакома благодаря телевизионной рекламе и непонятно чему еще… Сидели кто на диване, кто в продавленных креслах, кто просто на полу. Общались, сдержанно веселились — видно, устали после съемочного дня. Тарелки были на письменном столе, на шкафу, на ковре — везде. Кажется, каждый ел откуда хотел и пил так же. Гордееву было от этого немного не по себе. В роли главного оратора в основном выступал знакомый ему режиссер Сергеев.

С Сергеевым Юрий Петрович поздоровался как со старым приятелем и, улучив момент, задал вопрос:

— Сергей Юрьевич, ты же работал с Монаховой?

— Было дело… Давно довольно. На заре ее карьеры, так сказать. Когда она еще не брезговала в России сниматься.

— Ага. А потом, значит, брезговала?

— Сколько ни приглашал — бесполезно.

Адвокат подумал, что, возможно, дело было конкретно в Сергееве, но ничего по этому поводу не сказал.

— Ну так какая она тогда была?

— Я помню, у нас в съемочной группе говорили про Монахову примерно так: слишком открыта, слишком много хохочет, но подчеркивали: характер о-го-го! И добавляли: станет отличной актрисой, если внезапно свалившаяся слава не испортит. Не каждая молодая актриса получает «Нику» за лучшую женскую роль в своей второй картине.

— На призы-то ей везло, — заметил Гордеев.

— Это точно, — не без зависти подтвердил Сергеев. — Да плюнь ты на нее! Вот молодые таланты, — он плотоядно посмотрел на женственного молодого человека с серьгой, — это да!

Гордеев наклонился к уху Маевской:

— Яна, я должен вам сказать. Сегодня случилась одна вещь… Я думаю, вам нужно взять телохранителя.

Она посмотрела на него непонимающими глазами. Гордеев повторил. Она глянула на него теперь удивленно и медленно отрицательно покачала головой.

За окном вдруг громыхнуло так, что все невольно туда посмотрели. В этот момент Сергеев сказал, видно продолжая какой-то спор:

— Не так уж Бог и всемогущ: например, даже он не в состоянии побить козырного туза простой двойкой.

Ему ответил молодой человек с серьгой в ухе:

— Допустимо, однако, считать, что Бог не ограничен ни в чем…

— Черта с два! — возразил Сергеев. — Попробуй раскрыть понятие всесовершенного существа.

— Пожалуйста. Первый признак, конечно, всезнание. Второй — всемогущество. Пока — достаточно?

— Хватит. Является ли в самом деле всезнание признаком совершеннейшего существа?

Все слушали их диалог с таким выражением, будто присутствуют при рождении какого-то шедевра философской мысли.

Богема, твою мать, подумал Гордеев со смешанным чувством. В общем-то, тоже люди, конечно, как ни странно.