Дороже жизни

— Если б и меня так кто-нибудь любил, как он любил свою жену, мир ее праху, — набожно перекрестилась обычно смешливая Мария.

— А разве я не так люблю вас, моя дорогая?

— А разве, синьор Тони, вы меня любите?

— Конечно! Если бы вы только согласились…

— О-о! — Мария рассмеялась и проворно уклонилась от объятий садовника, которыми тот вздумал доказать свои чувства. — Нет, Тони, так дело не пойдет!

— Как вы жестоки, Мария.

В ответ на этот упрек бойкая камеристка скрылась с глаз влюбленного в нее молодого человека, бережно неся в руках корзинку с цветами.

Девушка вошла в дом, взбежала по лестнице на второй этаж и тихонько вошла в комнату хозяйки. Хозяйка же ее обладала прекрасным, крепким сном и весь шум, уже с полчаса поднятый в доме и на кухне, не мог ее разбудить. Мария раздвинула занавески, поставила розы в воду и повернулась к хозяйкиной постели. Девушка упорно не просыпалась, хотя лучи солнца падали ей на лицо.

— Синьорина, синьорина…

Мария начала тормошить хозяйку.

— Просыпайтесь, синьорина! Ваш отец проснулся давно, он ждет вас!

— Не-ет, — протянула соня и сладко потянулась.

— Уже утро, уже надо вставать.

Девушка открыла глаза и заслонилась рукой от солнца.

— Как не хочется, — томно протянула она.

— Синьор Базилио давно уже проснулся. Он будет сердиться.

— И как это батюшке не спится в этакую рань.

— По правде сказать, синьорина, он, я думаю, всю ночь не спал, — произнесла Мария.

— Да? — Девушка села на постели. — Опять?

— Опять… Он, мне думается, давно не спит. Как супруга его, матушка ваша, оставили нас, так и каждую ночь он то думает о ней, то на могилу к ней ходит.

Девушка помолчала.

— Бедный батюшка… Мне кажется, он никогда горевать не перестанет. Я тоже скучаю по маме, но… Это как-то все иначе.

Между тем она поднялась с постели и подошла к окну.

— Я-то маменьку плохо помню, а он…

— Да, тяжело мужчине потерять любимую женщину, если он любил ее так, как любил ваш отец… Но скорее умывайтесь! — заторопила Мария.

Девушка послушно умылась, оделась и пошла вниз.

— Вот и ты, Наташа, — отец увидел дочь и приветливо ей улыбнулся. — Встала, наконец.

— Доброе утро, батюшка. Благословите. — Девушка подошла к отцу и склонилась для благословения.

— Благослови тебя Господь, дитя мое.

Отец и дочь сели за маленький круглый стол, за которым им накрыли завтрак.

— Ты опять не спал сегодня? — спросила Наташа.

— Да.

— Ты не должен так поступать, батюшка. — Девушка запнулась. — Я… я боюсь… Боюсь, как бы и ты не покинул меня…

Отец посмотрел на нее:

— Прости меня, Наташа, прости. — Он взял ее за руку. — Я действительно не думал о тебе, прости…

— Нет, я не виню тебя, только… Только, я ведь тоже люблю маму, но… Я не знаю, как тебе сказать!

Отец с легкой улыбкой посмотрел на дочь.

— Я понимаю тебя, дорогая. Ты ведь, наверное, даже не помнишь ее толком, а я… Я никогда не рассказывал тебе о нашей жизни, о том, что мы когда-то вместе пережили. Но, смею тебя уверить, это так связало нас, что даже после ее смерти для меня никого не существует, кроме нее. И тебя, конечно.

Наташа улыбнулась отцу.

— Тебя ведь не зря зовут так же, как и твою матушку. А что касается твоих опасений, то ты права, я уже думал об этом и вот что пришло мне в голову…

— Что? — Глаза девушки разгорелись, и она с любопытством ждала продолжения.

Мы напрасно так долго жили вдалеке от родины. Здесь, если ты останешься одна, у тебя нет никакой поддержки. Хоть мы и не бедны, а все-таки родственные и дружеские связи дело не лишнее. К тому же надо нам подумать о том, как представить тебя в свете. Ты девушка уже взрослая, тебе нужен муж.

— Муж?

— Отчего ты так удивляешься?

— Я не думала пока об этом…

— А о чем ты думала? — улыбнулся отец.

— Да так…

Наташа смутилась и замолчала. О замужестве она действительно еще не думала, но нельзя сказать, чтобы мысли о любви совсем не приходили ей в голову. Здесь, в Италии, в этом теплом благодатном климате, в этом воздухе, напоенном ароматами музыки и поэзии, посвященными любви, нельзя было о любви не знать и не думать.

— Так что же мы будем делать? — спросила Наташа.

— Полагаю, нам необходимо вернуться в Россию, но это связано для нас с некоторыми трудностями и я должен сначала решить кое-какие вопросы.

Василий Федорович поднялся из-за стола и направился в кабинет, ему надо было подумать об их возвращении: возможно ли оно?

Обдумать следовало очень многое. Василий Федорович, помимо воли своей, стал вспоминать перипетии собственной жизни…

После венчания с Натальей Петровной была им, долгая дорога в Томск. Несколько лет провели они в этом городе, сначала под тщательным надзором, затем более свободно. Да, там им обоим, привыкшим к столичной блестящей жизни, пришлось нелегко, но ни он, ни она ни разу не пожалели о случившемся. Должно быть, эта жизнь — тяжелая и простая, была предназначена для них. Кто знает, останься они в Петербурге, не поглотил бы все их внимание свет? Не разлюбили бы они друг друга, прельстясь иными увлечениями, иными лицами?

Семейная жизнь Нарышкиных сложилась удачно. С редкой оказией они передавали о себе сообщения родным, сообщая о своем счастье. Но верил им только один Семен Петрович, который только и мог понять их нынешнюю жизнь.

Затем, после нескольких лет брака, в ответ на их общее желание, наконец-то родилась у них дочь. Василий настоял, чтобы ее назвали Наташей, в честь матери. Одной ему явно было мало. Он делил любовь между обеими, с упоением ощущая себя отцом и мужем. Рождение дочери придало им сил, а после и вовсе показалось счастливейшим знамением.

Елизавета Петровна скончалась, не прошло еще и года после рождения маленькой Наташи. Родственники их удвоили усилия в столице и благодаря такому участию, а также благодаря тому, что император Петр Федорович не очень-то любил тетку и уж совсем не почитал ее, ему показалось надобным вернуть из опалы ссыльную семью. Причины их ссылки почти никто не знал, документы все были давно уничтожены, и известие о прощении быстро помчалось в Томск.

Узнав о том, что они могут вернуться в столицу вовсе жить так, как им заблагорассудится и где им будет угодно, Нарышкины, не медля ни единой лишней минуты, выехали из Томска. Совершив долгое путешествие, они прибыли в Петербург и оттуда, согласно вольности дворянской, что существовала отныне, уехали за границу.

Что ни говори, а Сибирь расстроила здоровье Натальи Петровны, и теплый итальянский климат был ей весьма желателен. Тут же подоспело им довольно большое наследства от тетки Василия Федоровича. Она находилась под сильным впечатлением от жизни племянника и от его нынешнего прощения и составила завещание в его пользу не без участия Семена Петровича, сумевшего преподнести сестрице такую любовную историю, что сердце ее целиком и полностью было навеки завоевано племянником.

Итак, они уехали в Италию и только там уже узнали о воцарении императрицы Екатерины Второй. Василий Федорович благословлял судьбу за то, что им удалось успеть так быстро оказаться за границей. А иначе с ними все могло случиться. Кто знает, как бы милость Петра Федоровича обернулась теперь для них.

А потом… Потом жена его умерла… Сибирь погубила ее здоровье. Наталья Петровна еще в Петербурге была нездорова. Поездка была ей тяжела. На некоторое время Италия оздоровила ее, но полностью исцелить не смогла. Она долго болела, попеременно то чувствуя себя совсем здоровой, то будучи очень слабой. Болезнь измучила ее вконец. Она потеряла прежнюю красоту и жизнерадостность немедленно увядала на чужой стороне.

Василий Федорович снял для нее виллу, нанял лучших врачей, делал все для того, чтобы развлечь жену, но тут уже ничего нельзя было сделать. В конце кондов даже ему, человеку пылко любящему, стало понятно, что для бедной жены смерть станет избавлением от страданий.

Она умерла в 1767 году. Василий Федорович оплакал жену и похоронил ее неподалеку от виллы, на которой они жили. Любви своей он не забыл и у него даже мысли после не возникало о том, чтоб жениться снова. Их супружеская жизнь казалась ему чуть ли не священной, и он даже подумать не мог, чтоб какая-то другая женщина была так же дорога ему, как его жена. Никто никогда не вызывал в нем таких чувств и стремлений, какие когда-то пробудила Наташа.

Он довольно быстро взял себя в руки, решив не губить себя ради дочери своей. Был характером ровен и сдержан, даже весел. Наташа стала смыслом его жизни: памятью и долгом его покойной жене. Ее счастье, ее благополучие стали сосредоточием его жизни, и он благодарил Бога, что остался с ним этот залог их супружеского счастья как смысл его существований.

Лишь иногда, а вовсе не постоянно, как утверждала прислуга, он не спал ночами, проводя их в размышлениях о былом и навещая могилу жены. С годами эта потребность в нем уменьшалась. Он не стал отшельником, не стал монахом, умел предаваться радостям простого повседневного бытия, подчас грешного, но принципов своей жизни он не изменил и не испытывал желания их менять.

Внизу раздался стук колес. Это был экипаж синьоры Маргериты Джанчини. Нарышкин поднялся и выглянул в окно. Увидев приехавшую, он улыбнулся и поспешил вниз, боясь, как бы его дочь чего не выкинула. Между Наташей и синьорой Джанчини существовала тайная, но непримиримая вражда. Обе дамы ревновали его друг к другу, не желая одна уступать отца, другая — мужчину.

Синьора Джанчини была вдовой богатого, но не очень знатного итальянца. Она обратила внимание на русского «отшельника», когда тот, в один из дней, имел удовольствие прогуливаться верхом неподалеку от виллы синьоры Джанчини и оказал ей некую мелкую услугу, которую мы оставим в тайне, так как она совершенно неважна для нашего повествования.

Вдова пригласила нечаянного знакомого к себе, и поскольку она была женщиной молодой, красивой и не обремененной излишней моралью, то очень скоро соблазнила синьора Базилио, как она его называла. Нарышкин же, в свою очередь, не отказывался от предложенного ему, но и не проявлял излишнего усердия. Случай открыл ему намерения прекрасной Маргериты, которая, будучи богата, теперь желала бы сделаться знатна, полагая русское княжество ничуть не худшим приобретением, чем ее родовое имя.

Она стала появляться в доме Нарышкина, свела знакомство с Наташей, притворяясь доброй соседкой, но Наташа быстро выяснила истинную причину посещений прекрасной вдовы и тут же объявила войну сопернице. Она было разозлилась и на отца, но тот объяснил ей, что жениться не собирается ни в коем случае, и отец и дочь скоро помирились.

Однако Наташа считала необходимым при каждом появлений синьоры Джанчини давать ей понять, насколько та нежеланная гостья в их доме. Синьора же Маргерита, в свою очередь, не стеснялась неудовольствием девушки, открыто кокетничая с ее отцом.

Василий Федорович, зная все это, решил спуститься побыстрее вниз и успел вовремя, так как его дочь и синьора Маргерита о чем-то уже спорили.

— Как! — воскликнула Маргерита, — Правда ли то, что я узнала?

— Что именно, друг мой? — Нарышкин склонился к руке красавицы, приветствуя ее.

— Вы возвращаетесь в Россию?

— Увы, да. Долг зовет, — ответил Василий Федорович.

— О каком долге идет речь? — Пылкая итальянка проявила весь свой темперамент в этом вопросе, задав его с той особой интонацией, которая указывала окружающим на ее прямое право спрашивать такие вещи.

— О долге перед дочерью, синьора, о долге перед Отечеством и перед моей семьей.

— О-о! — Собственно, ей нечего было возразить.

Довольная Наташа улыбнулась.

— Но разве это так уж необходимо? — спросила Маргерита.

— Да. Я решил это твердо, — ответил Василий Федорович. — Друг мой, — обратился он к дочери, — я прошу тебя оставить нас на несколько минут.

Хотя девушке это было неприятно, она, ушла, сделав знак Марии следовать за нею.

Василий Федорович подал руку синьоре Маргерите и провел ее в свой кабинет.

— О Базилио, зачем вы покидаете меня? — Она бросилась к нему на шею.

— Ну-ну, к чему это? — Василий Федорович обнял ее усмехнувшись. — Я никогда не поверю, что ваше сердце разобьется с моим отъездом. Наверняка у вас есть в запасе несколько поклонников, которые и утешат вас. К тому же я не молод и не могу быть вам подходящим спутником в этой жизни.

— О, как вы ошибаетесь! Вы знаете, что я люблю вас! Знаете, что у меня никого нет, кроме вас. А что касается вашего возраста, то это все глупости!

— Полно. Вам двадцать и я сгодился бы вам в отцы по своим летам. К тому же вы забываете, что вы католичка, а я православный.

— Для вас я готова сменить веру.

— К чему? Вас отвергнут семья и родина. А на новой родине… Вряд ли вам понравится жить в России. — Он усадил Маргериту на диван и сел рядом с нею. — У нас в России девять месяцев в году стоит холод и только три, ежели повезет, бывает тепло. И то наше тепло похоже на вашу южную зиму. Представьте, каково вам будет в таком климате?

— Когда любят, — упорно продолжала Маргерита, — могут вытерпеть все.

— Ну хватит. — Василий Федорович поднялся. — Я вам, кажется, уже давно все объяснил. А кроме прочих причин, позвольте напомнить вам еще одну: моя дочь.

— Что ваша дочь? — Маргерита упрямо взглянула на него.

— Вы не нравитесь ей, она не нравится вам. Как вы будете жить в одном доме? К тому же я обещал ей…

— Что?

— Я обещал никогда не жениться. Вас это обидит, но я должен сказать вам, что чту память ее матери и своей жены, и хотя я и не сделался монахом и грешен, но жениться я не буду. На том свете мне хотелось бы быть только рядом с ней, — тихо добавил он.

— Вы обманули меня! — воскликнула Маргарита, разозлившись.

— Я? Помилуй Бог! В чем? Разве я что-то обещал вам?

Она сидела, опустив голову. Василий Федорович подошел к ней и приподнял ее лицо за подбородок, заставив взглянуть ему в глаза.

— Я разве что-то обещал вам? — повторил он.