Дороже жизни

— Нет, — нехотя ответила она.

— Я говорил, что брака между нами быть не может, и вы соглашались, так?

— Да, так…

— Не надо, не злитесь на меня, — мягко продолжил он, сев снова рядом с нею.

В ответ на эти слова синьора Джанчини заплакала.

— О Господи, — произнес Василий Федорович. — Я, верно, поступил слишком опрометчиво… Но вы казались мне сильной женщиной. Я думал, что вы понимаете меня и в решающий момент отнесетесь ко всему спокойно и разумно.

— Любящая женщина не может быть разумной! — воскликнула она.

— Ну вот снова, — устало произнес он. — Как изволите, сударыня, но мы скоро уезжаем и, позвольте вам заметить, что любящий мужчина также не может быть разумным.

— Вы? Любите? Кого?! Вы не можете любить! — Маргерита ломала руки в отчаянии.

— Я любил и люблю свою жену и, кроме нее никто, вы слышите, никто не будет подле меня ни на этом, ни на том свете. Вам этого достаточно? — Василий Федорович разозлился, но постарался взять себя в руки. — Успокойтесь. Ваших слез никто не должен видеть. И так вы уже всех взбаламутили своими криками. Ну?

Она подняла лицо, посмотрела на него пристально и ответила:

— Я никогда не оставлю вас. Вы любили свою жену, стало быть, знаете, что делает с человеком это чувство. А я люблю вас и ничего не могу с собой поделать, я последую за вами в Россию, хотите вы того или нет.

— Делайте что хотите. Только потом не пожалейте. В России с вами может случиться то, чего вы совсем не ожидаете.

— Вы угрожаете мне? — встрепенулась она.

— Нет. Предупреждаю об опасности. Впрочем, меня вы можете не опасаться, я никогда не причиню вам вреда. Но кто знает, как вам там придется…

— Она ушла? — Наташа тихо скользнула в комнату.

— Ушла… — ответил ей отец. — Но позволь тебе заметить, друг мой, что так себя вести все-таки не следует.

— Прости, но я не могу сдержаться. Она меня, кстати сказать, так же терпеть не может и не чает, как от меня отделаться.

— Вздор, — тихо сказал он. — Тебе это кажется.

— Нет, не кажется, и ты это тоже знаешь. Зачем она ездит сюда? Надоедает. Я не понимаю…

— Это хорошо. Тебе еще не надо этого понимать, — улыбнулся Василий Федорович.

— Ты уже подумал о нашем возвращении? — спросила Наташа.

— Когда бы я успел? — Нарышкин взял дочь за руку. — Вот что, ступай сейчас. Подумай, что тебе надобно, чтоб приготовиться к отъезду. Мы вскоре поедем в Рим, там будем дожидаться ответа от моих друзей из Петербурга. А потом, в зависимости от тех известий, мы поедем или не поедем в Россию.

Сборы были недолгими. Особенно не медля, Нарышкины поднялись с места, прихватив с собою из прислуги только горничную и камердинера. Они покинули виллу чуть ли не налегке и отправились в Рим.

2

В Риме они сняли целый этаж в доме неподалеку от площади Св. Апостолов. И пока Наташа располагалась со всеми подобающими удобствами, устраивала комнаты для себя и своего батюшки при помощи прибывших с ними слуг, Нарышкин отправился в некий дом, где его встретили с радостью и изумлением. Там, несколько времени переговорив с человеком, чья помощь могла быть ему полезна, он оставил письмо, которое в скором времени направилось прямиком в Санкт-Петербург к адресату, коим был Семен Петрович Нарышкин, уже очень старый, но сохранивший прежнюю живость ума и любовь к племяннику человек. В письме Василий Федорович спрашивал: возможно ли его возвращение на родину с дочерью, не опасно ли это? Ответа следовало ждать довольно скоро, но время обещало тянуться так медленно в ожидании его, как только возможно.

Несколько дней прошли своим чередом и вот уже Василий Федорович ждал дочь с прогулки, чтобы сообщить ей новость об их возвращении на родину. Письмо ему привез от того самого таинственного человека, которого Василий Федорович навестил в первый же день по приезде в Рим, князь Серебряный-Оболенский Федор Иванович.

Федор Иванович был человеком молодым, ему только исполнилось двадцать восемь лет, он долгое время прожил в Италии и теперь собирался возвращаться домой. Его возвращение также было затруднено из-за того, что покинул он родину при крайне неблагоприятных для себя обстоятельствах.

Шестнадцати лет попав в гвардию, а затем и ко двору, князь Федор с упоением влился в роскошную столичную жизнь. В один миг он сумел сделать карьеру и свести дружбу с самим Потемкиным благодаря уму, необычайной своей смелости и благосклонности Фортуны. К тому же он верил в свою звезду и не боялся риска.

Беспокойный характер Федора Ивановича проявлялся и на ниве амурных похождений. Амурные же дела и привели князя в изгнание. Связь его с некоей замужней дамой привела его к тому, что разгневанный муж потребовал наказания обидчика. Муж поступил коварно: он не стал вызывать князя на дуэль, так как был уверен, что победа останется за врагом. Напирая на свои связи, он потребовал заключения обидчика в крепость. Императрица вынуждена была дать согласие, хоть и не считала князя Федора достойным такого наказания. Князь отнесся к приключению с должным спокойствием и, покорясь судьбе, три дня сладко проспал, отдыхая от придворных баталий, на пучке соломы, брошенной ему вместо постели. Через три дня дверь его узилища отворилась, и князь вышел на свободу с предписанием немедленно, сопровождаемый стражами до границы, покинуть Россию с тем, чтобы вернуться в нее только после особого монаршего соизволения.

Нисколько не печалясь, князь сел в карету и нашел там все, что было ему необходимо для путешествия: одежду, деньги и письмо от друга Григория, в котором тот, понося разными словами Федора, писал, что, дескать, он дешево еще отделался. И то только благодаря тому, что друг его (Потемкин то бишь) не забыл той службы, в которой весьма отличен был князюшка Оболенский. Под конец письма тон его смягчился и возвращение было обещано князю в самом скором времени, ежели только тот не выкинет чего в заморских странах. Ехать ему предписывалось в Италию, в тамошнее посольство на службу.

Проведя пять лет в чужой стране, князь Федор, служа исправно и исправно же шаля, наконец получил соизволение вернуться. Но вернуться не просто так, а исполнив некое поручение, о котором будет упомянуто ниже. Теперь же в качестве дружеской услуги он должен был помочь семейству Нарышкиных добраться до Петербурга в целости и сохранности.

Итак, именно Оболенский привез письмо Нарышкину с разрешением возвращаться домой. Василий Федорович принял его с распростертыми объятиями и пригласил к ужину, выяснив, что им предстоит совершить возвращение домой вместе. Василию Федоровичу показалось, что стоит установить дружеское общение с этим молодым человеком, и ужин он счел для этого самым подходящим поводом. Василий Федорович пообещал князю познакомить его со своею дочерью и послал за Наташей.

— Вот, дочка, позволь тебе рекомендовать князя Серебряного-Оболенского Федора Ивановича, — проговорил при этом Нарышкин.

Девушка сдержанно поклонилась в ответ на поклон князя Федора, который незамедлительно преклонил перед Наташей голову, едва увидел ее.

— А это дочка моя — Наталья Васильевна, — продолжал Василий Федорович.

— Весьма польщен знакомством, — ответил Оболенский.

Как она была хороша! Черные кудри, ниспадающие волною к тонкой талии, гармоничные черты лица, пламенные уста и ярко блестящие глаза, выдававшие натуру живую, так очаровательно сдерживавшуюся хорошими манерами, — все это было просто чудно. Князь Федор, замерев от восхищения, едва не потерял дар речи, но вовремя спохватился.

Наташа же, в свою очередь, также с интересом вглядывалась в первого соотечественника, которого видела воочию. Он показался ей весьма приятным и симпатичным молодым человеком. Она не могла не заметить, какое произвела на него впечатление, и это втайне польстило ей. Наташа, однако, ничем не выдала своего знания и скромно потупила взор.

Затем Федор Иванович сказал Нарышкину, что с удовольствием составит им компанию и, более того, найдет охрану для такого сложного и опасного путешествия, а Василий Федорович с удовольствием принял это предложение. И новые знакомые распрощались, чтобы утром встретиться вновь и окончательно договориться о совместном возвращении на родину.

3

Экипаж, сопровождаемый несколькими вооруженными верховыми, медленно въезжал в город Ригу, в пределы Российской империи. Здесь путешественники должны были передохнуть и освоиться с пребыванием своим в пределах родины. У Оболенского же тут было то самое дело, о котором мы упомянули выше.

Наташа, полная впечатлений от путешествия по Европе, с огромным интересом вглядывалась в новый город и в новую страну, столь отличные от родной ей Италии. Немало интересного узнала она за время путешествия от Оболенского, который с удовольствием поведал спутнице о нравах и обычаях российских вообще и русского двора в частности, разумеется, опуская кое-какие детали, неуместные в разговоре с девицей.

Молодые люди, несмотря на разницу в возрасте, которая составляла десять лет, и несмотря на разницу в жизненном опыте за время пути прониклись к другу симпатией. Но какая может быть симпатия у молодых людей? Князь попросту уж был почти влюблен, Наташа же была очарована невиданными светскостью манер и необычайностью характера, которые предстали в этом человеке. Она увлеклась молодым человеком и в последнее время часто вспоминала слова отца о том, что ей надо когда-нибудь да выйти замуж. Но влюблена Наташи все ж не была…

А легкое увлечение князя разгорелось пожаром: необходимость видеть именно Наташу рядом, царить в ее мыслях, обладать ее вниманием и быть в ее жизни главным — вот что сделалось насущной необходимостью для Оболенского. Было ли это возможно? Как знать… Но князь Федор не привык сдаваться, и препятствия в любви, как и в любом другом деле, заставляли его действовать и искать способов добиться победы.

В Риге князь должен был встретиться с бароном фон Эйленгофом, к которому имел тайное поручение из Санкт-Петербурга. Дело было крайне деликатное и сложное. Касалось оно Польши и вечных интриг, вертевшихся в дипломатических головах аж трех государств: России, Пруссии и Австрии.

Готовилось некое событие, частью которою должен был бы стать барон Эйленгоф. Серебряному-Оболенскому было поручено встретить барона, обсудить с ним некоторые подробности и привезти Эйленгофа в Петербург, если князь сочтет это возможным.

Федор Иванович с Эйленгофом встретились, обсудили все свои дела, и барон был представлен Нарышкиным. Василий Федорович и Наташа приняли его любезно. Поскольку Эйленгоф также следовал в Петербург, то с этого момента путешествующих стало уже четверо.

Прошло еще несколько дней, и спутники прибыли в столицу.

4

Василий Федоровичи Наташа расстались со своими добровольными попутчиками при въезде в Санкт-Петербург. Нарышкины распрощались с Оболенским и Эйленгофом и отправились в дом, который принадлежал старому Семену Петровичу Нарышкину.

Молодые люди отправились на квартиру, которую всегда нанимал Оболенский и которая, как князь знал, уже ждала его.

— Где лавр да мирт, а тут квас да спирт, — пробормотал князь Федор, обозревая раскинувшееся перед ним пространство города.

Стоило оглянуться по сторонам, и становилось заметно, что европейская цивилизация осталась далеко позади. Хотя Петербург был имперской столицей, но то, что находился он в России, накладывало свой отпечаток на это творение державной воли. И дело было даже не в том, что город как-то особенно отличался от своих европейских собратьев. Нет. Люди, ходившие по его улицам, атмосфера — все было другим. По лицу Эйленгофа почти ничего нельзя было прочесть, кроме одного: страдания по оставленной чистенькой и аккуратной, мощеной и черепичной родине.

Но оставим молодых людей разбираться со своими впечатлениями и устраиваться на новом месте, а сами обратимся к Наташе. Войдя в богатый дом Семена Нарышкина, украшенный, как ему и подобало, со всей возможной роскошью, доступной и необходимой столь высокородному семейству, она обомлела. Итальянская вилла и вполовину не была так роскошна, как этот петербургский дом. Да что там! Это был не дом, а истинный дворец.

Навстречу им вышел хозяин. Он крепко обнял племянника и едва не расплакался. Потом посмотрел на Наташу и, улыбнувшись, сказал:

— Рад видеть тебя в этом доме, Наталья Васильевна. Надеюсь, что жизнь здесь принесет тебе удовольствие и счастье, — добавил он несколько печальным тоном.

Девушка нерешительно приблизилась к высокому и мощному старику и сделала реверанс.

— Ну что за обычай такой — реверансы деду делать? — рассмеялся Семен Петрович. — Дай обнять тебя, внучка!

Затем Семен Петрович стал расспрашивать ее о дороге, о жизни в Италии и удовлетворенно кивал головой на ее ответы.

— Да ты по-русски говоришь лучше многих столичных дам. Это хорошо, — сказал Семен Петрович.

— Ну чем еще в чужих землях было заниматься? — сказал Василий Федорович. Хочешь не хочешь, говорили мы по-русски, иначе совсем бы уже все позабыли и стали чистыми итальянцами.

Наташа была смущена и одновременно обрадована всем происходящим. До сей поры из родных людей знала она только отца своего, а теперь вот у нее появляется дедушка, а там поди еще кто сыщется. Отец же говорил ей, что в России имеет много родни.

— Совсем ты не похожа на здешних девиц, — сказал Семен Петрович.

— Ну как же ей быть на них похожей, — ответил Василий Федорович. — Она чистая итальянка.

— Только не по лицу, — возразил Семен Петрович. — В ее чертах я вижу другие, — задумчиво добавил он.

На несколько секунд оба — дядя и племянник — замешкались, глядя друг на друга, но Семен Петрович не дал затянуться молчанию:

— Я вас тут уморил поди разговорами. Ступайте в комнаты, вам надобно отдохнуть.

Тут в комнату вошла высокая дородная женщина в сарафане и поклонилась.

— Вот, это Домна Егоровна, экономка моя, — усмехнулся Нарышкин. — Она вас проводит.

Наташа оказалась одна. Ее провели в комнату, украшенную с царской роскошью. В комнате ее окружили девки, помогая раздеваться. Наташа растерялась. Девушка не привыкла к такому количеству прислуги, ей было неловко. То, что видно было здесь в обычае, показалось ей диким. Она испуганно обернулась и заметила в дверях Марию.

— Мария! — знакомое лицо придало Наташе решимости. — Поди сюда! — Девушка довольно решительно отпихнула девок.

Девки, а числом их было три, нерешительно остановились, погладывая на Домну Егоровну.

— Я хочу, чтобы мне прислуживала моя горничная, — покраснев, сказала Наташа. — А вы все ступайте.

— Как прикажете, барышня, — ответила Домна Егоровна. — Только это теперь ваша прислуга. — Она указала на девок. — Барин их вам дарит.

— То есть как дарит? — удивилась Наташа.

Мария ровным счетом — ничего не понимала, ведь разговор велся по-русски, но все происходящее ей было чрезвычайно любопытно.

— Ну как крепостных девок дарят? — спокойно сказала экономка. — Просто, чтоб вам ими владеть. Зовут их Аглая, Марфа и Васса.

— Но мне не надо… Пусть они сейчас уйдут.

Девки поклонились в пояс и вышли следом за Домной Егоровной.

— Странные тут обычаи, — по-итальянски обратилась Наташа к Марии. — Надо отца как следует порасспросить.

— Что она вам сказала? — спросила горничная.

— Что дедушка подарил мне этих девушек, — ответила Наташа.

— То есть как подарил? — изумилась Мария.

— Не знаю… Помоги мне раздеться!

Наташа занималась туалетом, попутно разглядывая роскошно убранную свою комнату. Затем некоторое время Наташа отдыхала, лежа на роскошном своем ложе, и болтала с Марией, разбиравшей ее нехитрый багаж, но вскоре в дверь стукнули, и вошли Марфа и Аглая, неся на вытянутых руках платье.

— Что это? — спросила изумленная Наташа.

Богатое, нежно-зеленого цвета, отделанное дорогими кружевами, платье блистало отделкой из самоцветов.

— Барин приказали вам это принести надеть, чтоб спускаться обедать, — ответила Марфа.

И тут же проворные девки, показывая Марии все, что надо было ей теперь знать, бросились обряжать Наташу. Ей были принесены тонкие чулки, туфельки, украшенные изумрудами, вставленными в пряжки, и другие принадлежности, столь необходимые дамскому туалету.

Только приступили к одеванию, как вошел куафер. Свой, из крепостных, Терентий Михалыч, а попросту Терешка, обученный у французского мастера, рьяно взялся за дело. Обомлевшую девушку искусно причесали. Наташа носила длинные волосы и их следовало, придав им особый вид, также напудрить.

Цокнув языком, Терентий принялся за дело. Под его искусными руками волосы принимали совсем иной вид, и Наташа, глядя на себя в зеркало, просто не узнавала своего лица.

Когда она спустилась вниз, то выяснилось, что обедать они будут не одни. Из столовой слышался сдержанный гул, и Марфа шепнула девушке, что барин назвал гостей. Наташа растерялась и чуть не убежала, но тут ей навстречу вышел отец и, взяв ее за руку, вывел ее к гостям. И началась ее петербургская жизнь.

5

Наташа довольно скоро освоилась в роскошных нарядах и обычаях, до сей поры ей чуждых. Отец ее, раскаиваясь в том, что Наташа многого не умеет и не знает из того, что положено было бы ей знать, нанял ей учителей. Самое главное, чему девушке предстояло обучиться, это манерам, которые приняты были при дворе, и танцам.

Наташа так от всего этого устала, что уже и выход в свет стал казаться ей ужасной обязанностью, которой хотелось всячески избежать. Единственное, что доставляло отраду, это воспоминания о дороге и о любезном попутчике — князе Оболенском. Девушка с удивлением поняла, что скучает по нему. Смогут ли они еще встретиться? Наташа отгоняла от себя эти мысли, огорчавшие ее. Разве мало чудесного и особенного случилось уже у нее в жизни? Будет еще одно чудо, и само собой все уладится.

А пока Наташа брала уроки танцев, принимала и отдавала визиты, редко виделась с отцом и довольно часто с Семеном Петровичем, который находил особое удовольствие в том, чтобы вывозить ее в гости и на гулянья, представлять ей сверстниц, кавалеров и так далее.

Все находило отклик в душе молодой девушки. Новая жизнь, невиданные доселе обычаи, новые люди, из которых одни были ей приятны, а другие вызывали неприязнь. Она доверчиво сообщала свои впечатления отцу и деду (именно так Семен Петрович просил его называть) и находила в них одобрение своим оценкам.

Вскоре Наташа была представлена при дворе, вошла в самое изысканное общество. Балы сменялись балами, самые блестящие кавалеры были к ее услугам. Богатая и красивая наследница обширного состояния, которое, как уж про то все знали, собирался оставить ей старый Семен Петрович стала желанной гостьей в любом доме.