Помоги проекту - поделись книгой:
— Посадите его, — велел Шувалов.
Плещеева ловко усадили на скамью, напротив Шувалова.
Скажи мне, ибо честный твой ответ избавит тебя от многих мучений, что за слова ты говорил будто бы о том, — тут граф глянул в бумагу, которую ему подали в самом начале, — что невеста твоя — царская племянница? Ведь говорил?
— Говорил, говорил, — забормотал Плещеев.
— Зачем ты это выдумал? — резко спросил Шувалов.
— Я не выдумывал… Это она, ее слова…
— Чьи слова?
— Наташины…
— Кто она?
— Дочь Обрескова Петра Николаевича…
— Как же ты поверил этим словам, если знаешь, кто ее родители?
— Они ей не родители… Она приемная у них дочь…
Шувалов замолчал. Мальчишка, испугавшись, похоже, говорил правду… Однако с его слов графу померещилось…
— Чья же она дочь? Что она говорила тебе?
— Что она дочь… Нет, внучка царевны Натальи Алексеевны…
— Та-ак! — Шувалов вроде бы даже обрадовался от подобного сообщения.
— Значит, она утверждала, что является особою царской крови?
— Да.
— А чего она хотела от тебя?
— Ничего…
Плещеев был окончательно раздавлен. Сначала он не понимал сути вопросов и своих ответов, но теперь, припомнив все опасения Наташи, медленно прозревал. Он начинал понимать, к чему ведут все эти вопросы и могут привести его ответы.
— А не было ли у означенной девицы Обресковой каких умышлений?
— Каких… Каких умышлений?
— Противу власти? Противу Ее Величества?
— Нет, не было…
— Не было? А заговор вы разве не составляли, дабы императрицу свергнуть, а оную девицу на престол усадить?
— Нет… Нет! — крикнул Александр. — Не было этого! Да как это возможно, у нее права такого нет!
— Верно, права нет… А умысел был, — продолжал граф. — Сознайся чистосердечно, и тебе выйдет послабление.
— Нет, нет! Не было этого!
Шувалов сделал знак палачу и тот потащил молодого человека к дыбе.
«Я стерплю, я стерплю», — твердил себе Александр, но когда его во второй раз подняли над полом и он услышал хруст своих суставов, которые выворотило совсем назад, Плещеев не выдержал.
— Было, было, — захрипел он.
— Пишите, — указал Шувалов.
Плещеев указал и заговор, и злоумышление, когда после третьего раза отлили его ледяной водой.
По законам положено было пытать всего три раза, но ежели заключенный речи переменял, то пытки должно было употреблять до тех пор, пока с трех пыток одинаково не скажет.
Плещеева вынесли без чувств из пыточной камеры.
И караульных послали в дом Обресковых, за Натальей Петровной…
11
Когда солдаты пришли за Наташей, в доме поднялся страшный переполох, Аграфена Ильинична не вынесла, сомлела, и дворня носилась вокруг нее. Петра Николаевича дома не было, объяснить и защитить женщин некому было.
Наташа держала себя в руках: только яркий румянец, а затем сменившая его бледность выдавали ее состояние. Ей позволили только накинуть верхнее платье и не медля увезли из дому.
В карете она, все-таки не выдержав, потеряла сознание и очнулась уже на соломенной подстилке в камере.
Тут у нее была возможность поразмыслить обо всем произошедшем. Холод и сырость пробирали ее до костей, она стала дрожать и услышала, как ее собственные зубы стали выбивать дробь. Она поднялась с пола и пересела на низенькую лавку, стоявшую у стены.
И вот только туг Наташа испугалась по-настоящему, хотя она только предполагала причину своего заключения, но пока не могла быть ни в чем уверенной.
Через некоторое время, которое показалось ей вечностью, дверь отворилась, и в ее камеру взошел караульный, неся с собою низкий табурет. В Наташе проснулась робкая надежда, что сейчас все объяснится и, быть может, это страшное происшествие рассеется как дым.
Караульный меж тем вышел, и вошел мужчина в богатом камзоле и парике, со странно дергавшимся лицом. Он уселся на табурет и пристально взглянул на девушку.
— Догадываетесь ли вы, сударыня, о месте вашего пребывания? — медленно проговорил он.
— Нет, — только и имела силы ответить Наташа.
— Тайная канцелярия… А я — граф Шувалов…
Наташа вспомнила, что говорили при дворе об этом человеке, не знавшем ни к кому жалости, и теперь просто умирала от страха, вглядываясь в странное лицо Шувалова.
— Зачем я здесь? — пробормотала девушка.
Шувалов усмехнулся.
— Ты, что ли, подговаривала Плещеева занять трон? — неожиданно спросил он.
— Я? Трон? Это неправда…
— А он говорил, что ты… Что будто ты — царская племянница и хотела занять принадлежащее тебе якобы по праву место… Это было?
— Нет, нет… Я не говорила этого…
— Значит, все неправда… Плещеев говорил, что есть у тебя некие доказательства твоей причастности к царскому роду.
Наташа замерла. Вот о чем ее предупреждали и мать, и Нарышкины. Вот теперь она поплатится за все: за глупость свою, за доверчивость. Но как мог Александр все это рассказать? Он же клялся сохранить все в тайне.
— Такие вещи, — внезапно произнес Шувалов, — держатся в тайне. Любовник твой в хмельной компании хвастал, что роднится с царской фамилией. А тут, под пытками, доложил то, о чем умолчал ранее…
— Под пытками…
Строки из письма матери так страшно материализовались и вступили в жизнь, как пророчества. Теперь и ее ждала страшная участь.
— Да, под пытками люди становятся ох как разговорчивы… Но ты не бойся, пока я пришел только поговорить с тобой. В комнате твоей произведен был обыск и найдены некие бумаги, которые говорят…
Шувалов вгляделся в бледное лицо собеседницы.
— …Которые говорят о твоем происхождении. Если это ложь, то за такую ложь положено отвечать… Ежели правда, то и за это придется ответить. Сложное дело, — прибавил он. — Решать его будут те, до кого оно напрямую касается.
Граф поднялся.
— Пока ты, сударыня, будешь находиться здесь, а дело твое будет разбираться… Да, разбираться… И не мною…
Он отвернулся, не дожидаясь никакого ответа, и медленно вышел из камеры. Караульный зашел и вынес табурет.
Наташа медленно сползла на пол и заплакала.
12
Петр Николаевич, вернувшись домой, застал домочадцев в ужасном состоянии. Аграфена Ильинична уже опамятовалась и теперь дала волю неудержимым слезам. Дворня, женская ее часть, рыдала, как и хозяйка, мужская половина была совершенно обескуражена такой женской слабостью и также пребывала в ничегонеделанье.
Петр Николаевич с трудом добился от жены объяснений, но ничего не понял. Он уяснил только, что дочь его увезли двое солдат и офицер, что увезли ее в Тайную канцелярию (при этих словах Аграфена Ильинична страшно побледнела и чуть было вновь не лишилась чувств) и что теперь совершенно неизвестно, что с нею будет.
Обресков оставил жену, ушел в свой кабинет и там, в тишине, крепко задумался. Ситуация была странной и опасной. Чем такое происшествие могло грозить Наташе, а следом и всей семье было ясно, как Божий день. И это повергало его в страшное смятение. С другой стороны, при дворе уже бывало такое, когда какую-либо из дам или девиц забирали в Тайную канцелярию, но происходило эта только из-за их длинного языка и короткого ума, и оканчивалось обычно хорошим внушением от Шувалова, но не наносило вреда ни здоровью, ни семейству оной дамы или девицы.
О Наташе что-то подобное трудно было подумать: она мало бывала при дворе, а когда бывала, вызывала неизменно милость императрицы. Так что же могло произойти? И как это выяснить, к кому обратиться, чтобы не причинить еще большего вреда ни дочери, ни себе?
В дверь постучали.
— Кто там? — Обресков был раздражен неожиданной помехой его мыслям.
— Барин, там господин Нарышкин пожаловали, Василий Федорович, — доложил слуга.
— Да что еще? Что ему нужно?
— Петр Николаевич, простите за своевольство…
Оказывается, Нарышкин уже поднялся и стоял в дверях его кабинета.
Обресков нахмурился: такое самовольство было большой дерзостью.
— Я слышал от прислуги, что произошло, — начал молодой человек.
Петр Николаевич отвернулся к окну и резко спросил:
— А вам-то что до этого за дело?
— Я… Я люблю Наталью Петровну. И ее положение… Вы не можете не понимать, как оно волнует меня!
— Любите… Что теперь можно сделать? Чем может помочь ваша любовь? — Обресков был совершенно подавлен.
— Вы знаете, я в дружбе с Иваном Шуваловым, а он ныне в фаворе…
— Да, и что?
— Я могу через него все узнать…
Обресков повернулся к гостю.
— Дельная мысль, Василий Федорович. А вы не боитесь навлечь, на себя гнев Ее Императорского Величества?
— Нет, не боюсь, — спокойно ответил Нарышкин.
Петр Николаевич посмотрел на него и, помедлив, сказал:
— Я был бы вам очень благодарен, ежели б вы узнали о том, что произошло с Наташей… И что теперь будет со всей нашей семьей. Я не знаю, что могло случиться… Не знаю…
— Стало быть, вы позволяете мне действовать в этом деле от своего имени?
— Да. И я буду вам только благодарен.
На том мужчины расстались, пожав друг другу руки, и Василий Федорович, который места себе не находил с того момента, как узнал о неуместной болтливости Плещеева и последовавшим затем аресте Наташи, обрел наконец цель, а вместе с нею и спокойствие.
13
Первым делом Нарышкин бросился к Ивану Шувалову. Иван, в отличие от своих кузенов Петра и Александра, был человеком простым и нечестолюбивым. Главным в своей жизни почитал он покровительство изящным искусствам и по природе был человеком добрым. Судьба привела его в объятия Елизаветы, еще более тем укрепив фамилию Шуваловых у власти. Но, отдавая должное Ивану, можно было сказать, что он никогда не пользовался оной властью в собственных интересах и отказывался от многих подарков императрицы.
Нарышкин с Шуваловым могли бы назваться добрыми знакомцами, но не друзьями. Однако, зная добрый нрав Ивана, Василий без колебаний бросился к нему со своей просьбой.
Тем временем старший из Шуваловых, граф Александр, уже был с докладом у царицы. Такое тонкое дело, как появление родственника царского дома, мнимого или действительного, требовало тщательнейшего рассмотрения. Причем решение по данному делу должна была принять императрица самолично.
Императрица была не злой женщиной, однако находилась в затруднительном положении со дня своего восшествия на престол. Переворот, ею учиненный, поставил ее царствование невольно под угрозу, ибо жил в крепости наследник Иоанн, отпрыск Брауншвейгского дома, который имел все законные претензии на российский престол.
Поделиться книгой: