Дороже жизни

Осерчав, он ходил по комнате.

— Наталья, прекрати это! Позорить и себя, и семейство наше я тебе не позволю. Нарышкин столь времени ходит, что это может вызвать уже толки. Подумай, что твоя репутация может быть загублена: у сплетников острые языки. Или отказывай ему решительно и тотчас же, или я завтра же буду говорить с ним о его намерениях, ведь неспроста он на тебя уже который месяц пялится — все глаза небось обломал. Поняла?

— Поняла, батюшка.

— И что надумала?

Девушка промолчала.

— Вот тебе, Наталья Петровна, мой совет, — остановился он перед ней. — И я прошу тебя исполнить его, для твоего же блага! Не стану говорить, сколь много я сделал для тебя, ни к чему тебе этого знать. — Наташа посмотрела на него, тотчас же догадавшись, о чем тут идет речь. — Но очень бы ты одолжила меня, сударыня, если бы приняла ухаживания Василия Федоровича и стала бы его женой.

— Откуда вы знаете, батюшка, что таковы его намерения? Может, он вовсе не оттого в наш дом ходит…

— Не оттого? А отчего же? — взорвался Петр Николаевич. — Если не оттого, так пусть больше тут не появляется и чести твоей не порочит! Но только он не так глуп, и все прекрасно понимает. И все понимают, к чему эти посещения, только ты одна чего-то косоротишься. И напрасно… Лучшего жениха тебе не найти.

— Но я не чувствую в себе сердечной склонности к нему…

— Что?! Склонность сердечная? Да о чем ты? Вам, девицам, об этом думать и вовсе не положено. Ты и слов таких знать не должна, и не вздумай никому их повторять. Молодежь нынче… Законов отцовских не чтит, обычаев не соблюдает… Я этому сопляку так все и обскажу! Не посмотрю, что он у императрицы в чести, я и сам не из последнего десятку. — Петр Николаевич помолчал. — А насчет твоей «сердечной склонности», то знаю я, куда ты клонишь. Плещеев… Род старинный, богатый… Партия подходящая, но ты уверена ли, что он с тем же к тебе, что и ты к нему, то бишь со «склонностью сердечной»?

Наташа молча опустила голову, не зная, что и сказать.

— Понятно… Ну это дело я уладить могу. По твоему слову. Сейчас же говори, с кем мне разговор вести, и днями я буду говорить с обоими.

— Плещеев, — прошептала Наташа.

— Ну дело! — воскликнул Обресков. — Наконец-то! На этой же неделе все решу. — И Петр Николаевич стремительно вышел, оставив дочь одну.

Наташа тоже все положила решить на этой неделе. На следующий же день после этого разговора отец привез в дом Плещеева и объявил его Наташиным женихом. Сговор затем состоялся по всей форме, и молодые были вполне счастливы, хотя прямого объяснения между ними и не было. Все было по старинному обычаю, по-дедовски, как велели приличия.

Наташа попросила отца позвать Семена Петровича Нарышкина. Тот было удивился этой просьбе, но удовлетворил ее.

— Странно, что ты просишь об этом. Вы будто не знакомы?

— Меня представили ему на балу. Да и вы с ним знакомы, батюшка.

— Верно. Человек он нужный, я позову и его.

Семен Петрович, прибыв, поздравил молодых а затем, найдя минутку, посмотрел на Наташу печально и сказал:

— Я был бы рад за тебя еще больше, если бы не думал о той ошибке, которую ты намереваешься совершить.

— О чем вы, Семен Петрович?

— Племянник говорил мне, что ты желаешь проверить преданность своего жениха. А уж способ этот я предчувствую.

— Вы несправедливы к Александру… — покраснела Наташа.

— Я всего лишь знаю жизнь. И знаю, что порой нельзя доверять даже себе… Послушай моего совета: хочешь быть счастливой — не открывайся никому. Молодость глупа и неосмотрительна, Наталья Петровна.

— Я поняла вас, сударь.

— Ну вот, обиделась? — Семен Петрович улыбнулся.

— Нет, — солгала она.

Нарышкин тяжело вздохнул и отошел в сторону, более ничего не говоря.

А она решила проверить…

9

Наташа готовилась к свадьбе. Сие событие должно было состояться не скоро, ибо спешка в таком деле была не в чести. Ждали будущей осени, свадебной поры, когда приличнее всего было молодым вступить в брак.

Жених почти каждый день навещал невесту. Василий Федорович, узнав о помолвке, в доме Обресковых более не являлся, но послал в подарок Наташе цветы с приличествующей случаю запискою.

Платье невесте шилось из белой парчи, шитое серебром и жемчугом. Аграфена Ильинична вся окунулась в заботы. Что платье! Приданое — вот забота. Хотя для Наташи оно собиралось уже давно, но тут оказалось, что что-то не было готова, а другого мало или вовсе нет. Дым стоял коромыслом. В Москве, конечно, было бы удобнее да сподручнее, но из Петербурга уезжать никак нельзя было: у жениха служба, у невестиного отца придворные заботы, да и неприлично это, так как свадьбою заинтересовалась сама Елизавета Петровна и даже милостиво принимала у себя жениха с невестою и дарила их подарками.

Наташа, очарованная всем произошедшим и грядущим, влюбленная и легкомысленная, решила все-таки нарушить все запреты. И теперь уже не проверять своего жениха, нет, в нем она была уверена более чем в себе… Она хотела избавиться от этой единственной тайны между ними.

И вот, во время прогулки, когда жених и невеста катались в экипаже по Невской першпективе, Наташа передала Александру все, что прочла в письме своей матери, и все, что поведал ей Семен Петрович.

Плещеев был изумлен.

— Этого не может быть, — сказал он, растерявшись. — Ты шутишь.

— Уверяю тебя, что нет. Такими вещами можно разве шутить? Ведь так легко и головы лишиться.

— Ты права…

— Ты боишься?

— Боюсь? — пробормотал Александр. — Нет… Просто это очень неожиданно. Ты — и вдруг сестрица, нет, племянница Елисаветы Петровны.

Он посмотрел на нее:

— Мне это очень странно слышать и странно думать об этом, но я не боюсь. Да и чем это может грозить?

— Как ты не понимаешь, — заволновалась Наташа, — ведь меня могут счесть лгуньей и авантюристкой, обвинить в измене государыне и посадить в острог!

— Но за что?

— Меня могут счесть заговорщицей или еще что похуже!

— Глупости, — рассмеялся жених. — Всего лишь твое воображение. Ну кто, скажи на милость, может так подумать. Да и в чем можно тебя обвинить — в словах, в простом рассказе, в правдивости которого легко можно усомниться.

— Ну как же… А самозванец, назвавшийся царевичем Димитрием, он тоже только слова говорил, никаких доказательств не имея, а какая смута была…

— Да ты никак себя с ним сравниваешь? Вот насмешила! Ты думаешь, что за тобой войска пойдут? Разве есть какие-то магнаты, что стоят за твоей спиною и ищут своей выгоды? Глупенькая! Это все фантазии! — Плещеев искренне рассмеялся.

— А Гамильтон?

— Да уж какая она была самозванка?

— Вот именно, что самозванкою она не была, а погибель свою нашла, оттого что многого возжелала.

— А ты разве желаешь многого?

— Я — нет, но ведь кто-то может обо мне такое подумать? Обещай, что рассказ мой ты сохранишь в тайне! — воскликнула она.

— Успокойся, ангел мой. — Александр взял ее за руку. — Я никому ничего не расскажу. С тобою ничего не случится, а ежели что и произойдет, то я сумею защитить тебя!

Наташа прильнула к нему и глубоко, с облегчением вздохнула. Именно этих слов ждала она от Александра. Она была счастлива.

10

— Что за странность услышал я сегодня? — Орловский крепко затянулся, поднеся ко рту большую хохляцкую люльку, предмет насмешек его товарищей по полку.

— А что за странность? — переспросил его Василий Нарышкин, старый его дружок и соратник во многих пьяных и разгульных вылазках.

Оба приятеля сидели в трактире на заставе и разнообразили свою жизнь игрою в карты, дружественно предпочитая фараона иным играм. Впрочем, игра шла довольно вяло, ибо удача побывала поровну на обеих сторонах, так что азартный интерес давно уже угас.

Итак, Орловский раскурил люльку и начал посторонний разговор.

— Один из наших офицеров тут нынче похвалялся, что женится на царской племяннице. Конечно, под большим секретом хвалился, но кричал так громко, что его слышать могли все.

— Кто такой?

— Сашка Плещеев. Только какая же племянница царская за него пойдет? — рассуждал дальше флегматичный Орловский. — Разве спьяну он это выдумал? И то сказать, что за странная фантазия?

— Плещеев? — Нарышкин посмотрел на приятеля. — Плещеев, говоришь?

— Плещеев.

— А невесту его как зовут? Он имя говорил?

— Говорил. Наталья… Кажись, дочка Обрескова Петра Николаевича. Да вот ты мне скажи, как такое может быть: ведь коли она Петра Николаевича дочка, как же она может быть в родстве с царской фамилией?

— Да глупости это все, — пробормотал Василий. — Выдумки твоего Сашки. Небось ему похвалиться вовсе нечем, так он всякое выдумывает.

— А верно! Все тихенький такой ходил, слова от него не добьешься, а тут на поди… Пришли они вместе с каким-то таким… ну… канцелярским сам-друг, уже пьяненькие, а тот канцелярский Сашке знай подливает… Да все это видели, и слышали его похвальбу все…

— Ах он дурак… — забормотал Нарышкин. — Ах, дурак… До беды доведет и себя, и ее…

— Вот это верно. Беда не беда, а на свою голову он Тайной канцелярии попробует. Шутка ли — царскую фамилию по всем углам трепать, да еще такое говорить. Да и девице этой тоже достанется. А поделом… Зачем с дураком связалась?

— Да любит она его! Любит!

— Любит? — удивился Орловский. — А ты чего так разошелся? И почему знаешь, что любит? Род у Плещеевых старый, знатный — вот и соблазнилась. Да и деньгами он не обижен… А то — любит!

— Да ты что несешь? Какие деньги?

— Это ты что несешь, Василий? Опомнись!

Но Нарышкин его уже не слушал. Он выбежал из трактира, вскочил на коня и опрометью помчался в столицу, на вечернем холоде выветривая из головы хмель и дым трактирных разговоров.

Слова Орловского не давали ему покоя.

Плещеев даже и не заметил, где заснул. Даже и не сон это был, а какое-то беспамятство. Теперь, когда он очнулся, в голове его шумело, и Александр никак не мог понять, где он. Каменные стены, низкий потолок, окно, забранное решеткой… Офицер вскочил:

— Где я?!

Он бросился к окну и схватился за решетку. Из подземелья был ему виден лишь клочок голубого неба — а более ничего. Он не мог узнать ни места, где находилась его тюрьма (ибо это была тюрьма), не увидеть ни одного человека — ничего.

— Боже! Боже… Что произошло?

Заскрипел замок, дверь открылась. Плещеев вздрогнул и обернулся.

— Выходи, — приказал ему вошедший караульный.

После небольшого коридора — низкого и темного — вошли они в помещение со сводчатым потолком. Плещеев огляделся и похолодел: по центру стояла дыба, а против нее, в специально отгороженном закутке скамьи и стол. Это был знаменитый застенок Тайной канцелярий.

Минут через пять, пока Плещеев стоял, холодея от ужаса, в закуток вошли несколько человек: двое подьячих и в богатом кафтане высокий человек. Как только вошедший повернул свое лицо к дыбе, Плещеев узнал его. Это был самый страшный человек во всей империи — Александр Иванович Шувалов. Лицо Шувалова передернулось и исказилось, как только он увидел заключенного: граф страдал нервами, и его в общем привлекательное и породистое лицо довольно часто искажал нервный пароксизм.

Вошедшие уселись за стол, подьячие разложили перья и бумагу, приготовляясь записывать. Шувалов снял свой парик, обнажив голову с коротко остриженными, черными с проседью волосами, и посмотрел на офицера. Плещеев молчал, ибо что тут можно было сказать или сделать?

Граф взял бумагу, протянутую ему одним из подьячих, и углубился в чтение. Затем медленно поднял глаза и вновь пристально посмотрел на заключенного.

— Признаешь ли ты злоумышление, противу Ее Императорского Величества, императрицы нашей Елисавет? — медленно произнес Шувалов.

— Нет, нет, — зашептал Плещеев.

— Как же, а тут вот сказано, — продолжал граф, — что ты-де злоумышлял к повреждению высочайшего здоровия, имел непочтительные о государыне отзывы, а также обо всем августейшем семействе?

— Все ложь, ложь! Не было этого.

За спиной Плещеева скрипнула дверь. Молодой человек обернулся и увидел палача, взошедшего в застенок со всеми своими инструментами, от которых мороз продрал Александра по коже: то были хомут шерстяной с долгой веревкой, кнутья и ремень для связывания ног.

Хотя и не знал всех этих подробностей несчастный арестованный, однако кровь похолодела в его жилах и трепет прошел по всему телу так, что это было заметно и постороннему взгляду.

— Запираешься, сударь? Напрасно, — медленно проговорил Шувалов. — По делу обстоятельства доказывают тебя к подозрению. Для изыскания истины в таковом случае полагается употребить пытки…

— Нет, нет, — прошептал несчастный и упал в обморок, не вынеся обвинений, а особливо лица графского, которое тот, объявляя все эти ужасные вести, поднял к нему и вдруг подмигнул ему всей левой стороною его.

Меж тем палач выплеснул на заключенного ушат ледяной воды, для этого специально стоявший у дверей. Плещеев пришел в себя, его подняли и поддерживали с обеих сторон, чтобы не завалился он снова, палач и его подручный.

Шувалов, молча поглядывая на офицера, думал о том, что этот человек так слаб и, быть может, не пыткой, а чем другим, например, уговором тут вернее будет подействовать. По крайности — для начала.