Смертельный мир

– И все бы для вас, генерал, складывалось удачно… вот только мой палец… – виконт поднял изуродованную руку. – Вы вспомнили о нем вчера во время суда. А я помнил о нем с тех самых пор, когда по вашей милости его у меня не стало. Большой палец это не мизинец, без большого пальца шпагу не удержишь. Из-за его отсутствия мне пришлось стать левшой. И знаете, граф, по вашей милости левой рукой я научился владеть не хуже, чем правой. Хотите в этом убедиться?

Виконт Касоч вопросительно поднял брови, на что генерал Бовдо лишь презрительно ухмыльнулся.

– А придется! – изрек Касоч и в следующее мгновение крутанулся вокруг своей оси, одновременно выбросив из-за спины левую руку, продолжением которой стало длинное лезвие кинжала, глубоко взрезавшее горло генерала.

Граф Бовдо умер мгновенно, так и не издав ни одного звука. Вместо него закричал капрал-тюремщик, в испуге отпустивший пленника, жизнь которого должен был охранять. Впрочем, крик его тут же прервался, – виконт Касоч крутанулся еще раз, и кинжал, изменив траекторию, вошел глубоко в спину капрала.

Тот повалился лицом вниз, в то время как графа Бовдо, из горла которого хлестала кровь, все еще продолжал удерживать капитан Клюгк.

– Башку, башку свою под кровищу подставь!

Виконт Касоч сам подхватил Бовдо сзади под мышки, предоставив своему слуге возможность присесть и на некоторое время подставить голову под продолжающую литься кровь.

– Все, хватит! И так весь красный! – Касоч отпустил генерала, и тело упало на землю. – Дальше действуй по плану. Только не торопись, чтобы я успел сделать все, как мы договаривались.

Он оставил залитого кровью капитана Клюгка «действовать по плану», а сам выскочил из камеры и быстро, но бесшумно пробежал по коридору к двери, за которой находился кабинет коменданта тюрьмы, виконта Анелли, и достаточно громко в нее постучал.

И тот, и другой были детьми первых переселенных в мир за стеной, то есть, потомственными дворянами. Более того, и тот, и другой считались этакой элитой, приближенной к ныне правящему королю. С которым вместе росли, вместе учились владеть оружием, вместе совершали первые любовные похождения, а когда принц Халимон взошел на престол, вместе стали заправлять делами королевства. Анелли получил звание полковника, должность коменданта тюрьмы и считался левой рукой короля; полковник Касоч стал командиром королевской гвардии. В отличие от других дворян Горного королевства, лишь эти двое имели свои дома на территории кремля, и у обоих были сыновья, владения которых примыкали к кремлевским стенам с внешней стороны.

Анелли и Касоч знали друг о друге буквально все, за исключением разве что, тайных, никому не высказанных мыслей и желаний. И если бы Анелли догадывался, какое тайное желание собирается осуществить его друг детства, то ни за что не пустил бы его на порог. Но он этого не знал, и, услышав имя раннего гостя, заспанный, ничего неподозревающий комендант тюрьмы открыл дверь…

Около года тому назад они не на шутку поссорились. Тогда за вечерней трапезой в одной из таверен виконт Анелли шепнул по секрету своему дружку, что намеревается приударить за принцессой Истомой. В отличие от виконта Касоча, немного трусоватый комендант королевской тюрьмы никогда не слыл ловеласом, но тут вдруг воспылал страстью к юной красавице.

Сначала Касоч попытался отговорить Анелли от этой затеи, даже не столько из-за того, что Истома была дочерью короля, который имел право жестоко наказать за неуважение к своей особе любого подданного, сколько потому, что Его величество Халимон был их другом и сам считал их своими лучшими друзьями. На что Анелли, хоть был изрядно навеселе, задал резонный вопрос: с какой стати Касоч, постоянно позволяющий себе уединяться с принцессой в ее апартаментах, при этом, забывая про преданность и дружбу с ее отцом, запрещает хотя бы однажды заняться тем же самым и ему?

Для виконта Касоча эти слова оказались, что называется, ударом ниже пояса. Он был абсолютно уверен, что о его тайных встречах с Истомой знает только его первый помощник Клюгк, в преданности и не болтливости которого виконт был абсолютно уверен. Но, видимо, у коменданта королевской тюрьмы имелись свои шпионы. А раз уж виконт Анелли выведал этот секрет, то, не станет ли ему вдруг известна еще одна тайна, которую до сих пор знали лишь двое – Касоч и Истома? До Его величества, наверняка, доходили слухи, что Истома слишком уж неровно дышит в отношении сильного пола, но пока что Халимон закрывал глаза на подобные ее капризы. Однако Касоч сильно сомневался, что король останется равнодушен, и не проявит свойственную ему жестокость, если прознает ту самую тайну.

Старый друг в одночасье стал для Касоча смертельно опасным свидетелем. И более того, виконт Анелли не собирался отказываться от идеи провести наедине времечко с Истомой. На самом деле с его, Касочем, родной дочерью! И ни на какие увещевания Анелли не обращал внимания. В тот вечер два виконта не схватились за шпаги только благодаря тому, что погасло второе солнце, а ночью любое насилие запрещалось Творцом. С тех пор их дружба дала трещину, о все увеличивающейся глубине которой виконт Анелли, в отличие от виконта Касоча, как-то не задумывался…

Когда дверь кабинета коменданта тюрьмы открылась, виконт Касоч ударил старого друга молча, и кинжал уже дважды безотказно послуживший ему сегодняшним утром, в третий раз познал смерть, пронзив виконту Анелли сердце.

* * *

С момента, когда зажглось второе солнце, прошло не больше четверти часа, а стражники, охранявшие большие ворота кремля, успели уже дважды очень сильно удивиться. Сначала кремль покинул никто иной, как сам комендант тюрьмы, виконт Анелли. Почти полностью закутанный в свой плащ с вышитым на спине крестом голубого цвета, он молча проехал мимо них на своем коне, и остановить, или просто окликнуть столь важную персону, стражники, конечно же, не посмели. В их обязанности не входило строить догадки, с какой целью потомственный дворянин поднялся в такую рань и направился не куда-нибудь, а прямиком в сторону Тусклого леса, но вопросы возникли сами собой.

Недоумение стражников во стократ увеличилось, когда они сначала услышали крики, а затем увидели трех всадников, во весь опор несущихся со стороны королевской тюрьмы к охраняемым ими воротам. Вопросов не стало меньше и после того, как скачущий впереди, весь залитый кровью капитан Клюгк крикнул им на ходу «Побег!» и устремился в ту же сторону, куда несколько минут назад направился комендант. Так ничего и не поняв, стражники на всякий случай поспешили закрыть ворота, и пока один запирал их на мощный засов, другой принялся бить в набат…

Но гораздо больше стражников был удивлен, да к тому же еще раздосадован и разгневан виконт Касоч, замаскировавшийся плащом коменданта тюрьмы. Его прекрасно разработанный и на девять десятых осуществленный план, оказался сорван!

Он лично убил ненавистного врага, графа Бовдо, убил тюремщика, убил своего давнего конкурента, королевского прихвостня, виконта Анелли; он облачился в одежду коменданта, неузнанным покинул кремль и добрался до Тусклого леса. Здесь ему оставалось совершить еще одно убийство – застрелить из арбалета привязанного к дереву пришлого Фролма. Затем отвязать его, вложить в руку окровавленный кинжал капитана Клюгка, оставить рядом плащ коменданта тюрьмы и затем ретироваться. Таким образом, получилась бы отличная имитация гибели «беглеца-убийцы» от рук разбойников Тусклого леса.

Осуществить последнее казалось самым легким, но как выяснилось, это только казалось. В условленном месте, то есть, на поляне у двух сросшихся яблонь пришлого Фролма не было. Либо капитан Клюгк перепутал условленное место и привязал пришлого где-то еще, что было менее всего вероятно, либо Фролм умудрился самостоятельно освободиться от веревки и скрыться в лесу, либо его освободили разбойники, что более всего походило на правду.

Разбираться с этим у виконта Касоча не было времени – со стороны кремля послышался звон набата, а значит, вскоре здесь должна появиться погоня, возглавляемая капитаном Клюгком. Плюнув с досады, Касоч бросил под две сросшиеся яблони комендантский плащ и ускакал прочь.

Ускакал очень вовремя. Задержись виконт на поляне еще хотя бы на полминуты, и попал бы под прицел арбалетов разбойников, появившихся из глубины Тусклого леса. Как попали те, кто отправился в погоню за якобы сбежавшим из тюрьмы пришлым Фролмом…

* * *

– Никола? Гусь?! – Фрол не поверил своим глазам. Перед ним сидел давний напарник-каскадер Николай Гусевич, с которым он снимался еще в своем дебютном фильме. И не только в дебютном, а еще в трех-четырех средневековых боевиках, до тех пор, пока Гусь, куда-то не запропал. Поговаривали, что талантливый каскадер перебрался в Штаты, где работает на том же поприще, только уже совершенно за другие гонорары. И вот, человек, снявший с него повязку, закрывающую глаза, оказался никем иным, как Николой Гусевичем.

– Серега? Фролов? – не меньше поразился бывший напарник. – Верно говорят, что мир тесен, а мир за стеной – еще теснее! Только тихо, – предупредил Гусевич, перерезая веревку на руках Фрола, – мы друг друга не знаем, понял?

– Ага, – кивнул Фрол, растирая затекшие руки. – А где я?

– Ты в дебрях Тусклого леса, в гостях у атамана благородных разбойников, Его величества Никуса, – Гусевич ткнул большим пальцем себе в грудь. – Давно преобразовался-то?

– Дня три, кажется, или уже больше, – Фрол действительно не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как пришел в дом Максима Николаевича.

– Ладно, про новости в настоящем мире после покалякаем, а сейчас скажи, зачем ты к яблоням-то привязался?

– Ха, я привязался! Да я здесь за все эти дни шагу по своей воле ступить не могу. В двух тюрьмах побывать успел и в сражении поучаствовать, и королевским судом меня судили и приговорили к четвертованию, и… – о приключении в покоях принцессы Истомы Фрол решил не упоминать, – потом сюда вот среди ночи с завязанными глазами приволокли и оставили неизвестно для чего…

– Ну, к четвертованию, как я догадываюсь, тебя Халимон приговорил. А сюда-то кто приволок? – поинтересовался Никус. – И для чего все-таки?

– Откуда же я знаю, что там этот капитан Клюгк замыслил!

– Клюгк – капитан? – удивился атаман разбойников и, обернувшись назад, свистнул. – Эй, Ушац, а дружка-то твоего бывшего, Клюгка в звании повысили! Береги теперь второе ухо, чтобы его майором не сделали.

С разных сторон поляны раздался смех. Фрол огляделся и заметил человек шесть – семь, одетых кто во что горазд. Одного из них, трудно было не узнать, именно он лишился уха, когда Фрол наблюдал за миром за стеной в камеру. Одноухий подошел ближе и остановился, переводя взгляд с Фрола на атамана и обратно.

– Постой-ка, – щелкнул пальцами Никус, – ведь не на голодную же смерть Клюгк тебя в лесу оставил. Ночью он тебя убить не мог – таков закон Творца, а сейчас, когда наступило утро…

– Клюгк вернется, обязательно вернется, – подхватил мысль Ушац. – И тогда-то я с ним, голубчиком и посчитаюсь.

В это время до них донесся тревожный звон набата.

– О! – Никус вновь щелкнул пальцами и поднял вверх указательный. – Бери-ка, ты, Ушац четверых разбойничков и дуй на яблоневую поляну. Только если там Клюгк все-таки появится, не убивай, тащи сюда.

– Интересные дела происходят, – атаман посмотрел Фролу в глаза, после того, как небольшой отряд, возглавляемый Ушацем, исчез из вида. – Преступника приговаривают к четвертованию, а ночью дежурный по тюрьме зачем-то привозит его в лес… Может, объяснишь, что ты там натворить успел?

– Да ничего особенного, Гусь, – Фрол пожал плечами.

– Никус, – поправил его атаман, – не Гусь, а Никус. Если бы «ничего особенного», то до четвертования дело бы не дошло. Да и вытаскивать из тюрьмы тебя бы не стали. Давай, колись, все равно в мире за стеной, как в большой деревне – рано или поздно все тайное становится явным.

– Значит, рано или поздно ты все и узна… – закончить фразу Фрол не сумел, так как в глаз ему чуть-чуть не ткнулось острие кинжала, вдруг очутившегося у Никуса в правой руке.

– Не шуткуй, дружище, – жестко сказал тот. – Здесь тебе не там. То есть, не в Горном или Лесном королевствах. Здесь у нас разбойничья вольница, и до суда дело не доходит, все решает слово атамана. А атаман это я.

– Ты с ума сошел? – Фрол постарался, как можно наглее ухмыльнуться и в то же время полностью сконцентрировался. Он помнил Николая Гусевича, как одного из лучших исполнителей трюков на лошадях и автомобилях любых марок, начиная с допотопных легковушек и заканчивая огромными трейлерами. Очень неплохо умел Гусь падать с крыш домов на проваливающиеся крыши сараев, или выбегать в горящей одежде из какой-нибудь пылающей хибары. Но вот в дуэлях или схватках на шпагах, ножах и с использованием других колюще-режущих предметов Гусевич никогда не участвовал, – не хватало проворства. Сейчас они сидели друг перед другом на коленях. Фрол ценил такое положение, очень удобное для начала атаки, и неплохо умел им пользоваться. На поляне, помимо бывших каскадеров осталось всего два человека, не обращавших на них особого внимания. Завладей Фрол оружием и тогда…

– Убери подальше свою булавку, Гусь! – еще наглее ухмыльнулся он. И отметил, как дрогнули мускулы на лице атамана, которому не очень нравилось слышать свое потустенное прозвище, как согнулась в локте рука, чтобы, выпрямившись, нанести смертельный удар. И, конечно же, Фрол его опередил. Стремительный перехват запястья, резкое выкручивание, и вот уже они все так же сидят друг перед другом на коленях, только теперь кинжал – у Фрола, а Никус, постанывая, держится за запястье и собирается…

– Тихо, тихо, дружище, – примирительно сказал Фрол. – Сам ведь должен помнить, что не терплю я, когда перед глазами железо маячит. И ты совершенно прав, Никус, кое-что важное я знаю. Настолько важное, что важнее и быть не может, – Фрол небрежно подбросил кинжал, но ловить не стал, и тонкое лезвие вошло в землю рядом с коленом Никуса.

Атаман тут же вновь завладел кинжалом и бросил взгляд по сторонам, с облегчением, но в то же время и с неудовольствием отметив, что его друзья-разбойнички так и не успели заметить, что их предводитель секунду назад был на волоске от смерти.

– Ну и что же это такое важное? – подозрительно спросил он.

– Выборочный преобразователь, – как бы, между прочим, обронил Фрол. – Максим Николаевич, ваш Творец рассказал мне, где будет находиться прибор, которым он всех нас уменьшил, и показал, как им пользоваться, чтобы увеличить обратно.

– Врешь?! – выдохнул Никус.

– Он сказал, что ему недолго осталось жить, что типа вот-вот кони двинет. Но не хочет, чтобы мир за стеной перестал существовать. Сказал, что выбрал меня, как сильного человека, который способен занять его место.

– Но…

– Надо только забраться на стену, а там – дело техники.

– Ты все это придумал, – покачал головой Никус. Затем вспомнил, что держит кинжал, вновь поднес его к лицу Фрола, но тут же опустил. – Признайся, дружище, что ты все это придумал.

– Построить длинную-длинную лестницу вполне возможно, – не обращая внимания на производимые Никусом манипуляции, продолжал Фрол. – А еще можно сделать насыпь, или что-то типа односторонней пирамиды, по которой и добраться до самого верха. Максим Николаевич, прежде чем меня преобразовать, предоставил возможность посмотреть на мир за стеной сверху. Высота стены около метра. Для нас, уменьшенных, это, конечно, огромное расстояние, но если взяться за дело с умом…

– Но ты же врешь, врешь! – простонал Никус.

– Тебе действительно очень хочется, чтобы я оказался лжецом, дружище? – невозмутимо спросил Фрол.

– Атаман, наши возвращаются! – крикнул в это время один из разбойников.

– Никому больше об этом не говори! – предостерег атаман Фрола, прежде чем подняться. – Ни слова!

– Естественно, – согласился тот.

Разбойники возвращались с триумфом, и больше всех ликовал Ушац, – на лошади, которую он вел под уздцы, сидел связанный капитан Клюгк с окровавленной головой.

Глава десятая

Друг, наместник, кардинал

Его преосвященству кардиналу Манаю шел седьмой десяток. Большую часть жизни он провел в мире за стеной, и в этом мире его устраивало практически все. Он был могущественен; имел немалое количество вассалов, которые считали за великое благо служить в рядах кардинальской жандармерии; владел монастырем, на территории которого находилась нагревательная плита, обеспечивающая горячей пищей все Горное королевство; его просьбы-советы ни разу не были отклонены ни прежним, ни нынешним королями Горного королевства; владыки двух других государств мира за стеной – король Гурлий и князь Низлый, а также царица Гуща следовали его советам почти во всех делах, за исключением, разве что, военных.

И все это было потому, что кардинал Манай являлся в мире за стеной единственным мужчиной, которого Творец несколько раз преобразовывал обратно. Женщин Творец преобразовывал тоже, но лишь с единственной целью – использовать их исключительно, как покорных женщин.

С Манаем же Творец беседовал: узнавал о проблемах людей, которых вырвал из настоящего мира и перенес в мир, созданный им самим; объявлял законы и давал указания, которые преобразованные должны были неукоснительно соблюдать; но так же Творец выслушивал из уст кардинала просьбы, которые почти всегда выполнял. Другими словами, через Его преосвященство Творец говорил со всеми жителями мира за стеной. И это означало то, что кардинал Манай, и без того обладавший очень большой властью, можно сказать, стоял над законом.

И все-таки, все-таки…

Только одно не давало покоя кардиналу Манаю, только с одним не мог он смириться. С тем, что Творцом был не он сам – Артур Манаев, а его друг детства Максим Акиньшин.

Когда-то Артур и Максим жили в одном доме, на одной лестничной площадке третьего этажа, и двери их квартир были одна напротив другой. Они знали друг друга с раннего детства, то есть, сколько себя помнили. Вместе ходили в ясли и детский сад, учились в одной школе, читали одни книги, дрались с общими врагами, играли в одни игры…

Но была у них еще и самая любимая игра, в которую Артур и Максим играли только вдвоем, про которую никто, кроме них не знал, и которая называлась «война в пластилиновых человечков». Они лепили из пластилина солдатиков размером в треть спички, «вооружали» их отрезками проволоки, которые заменяли шпаги, кинжалы, мушкеты и другое оружие; лепили лошадей и повозки, в которых этих лошадей запрягали; строили-лепили замки и крепости, и на досках или кусках оргстекла появлялись пластилиновые города и горы, леса и реки…

А потом на полях сражений сталкивались две армии: за французскую играл император Артур, за английскую – фельдмаршал Максим. Они расставляли армии на дощечках, по очереди передвигали своих пластилиновых бойцов и по очереди стреляли по бойцам вражеским, то есть, плевались из специальных трубок иголками, утяжеленными все тем же пластилином.

Вообще-то у каждого было по несколько разных армий. Насмотревшись фильмов про индейцев, друзья лепили своих чинганчгуков и виннету, апачей, каманчей и бледнолицых, вооружали их томагавками, луками и винчестерами, после чего пластилиновые войны проходили посреди прерий и каньонов. Насмотревшись фильмы про спартанцев, даков и варваров, лепили соответственных героев, которые сражались соответствующим оружием… Но чаще всего отдавалось предпочтение эпохи мушкетеров. Оно и понятно, – Александр Дюма, Анн и Серж Голон и Артур Конан-Дойль были для ребят любимыми писателями, и похождения д(Артаньяна, Анжелики и бригадира Жерара перечитывались несчетное количество раз.

Эти игры-войны иногда длились часами. Ни у кого из друзей не бывало заметного преимущества, и исход сражений обычно оставался неясен до самого последнего выстрела. Согласно установленным правилам, победивший имел право забирать у проигравшего в плен определенное количество солдат. Затем использовать пленников в своих внутренних битвах, которые каждый у себя дома устраивал намного чаще, чем совместные, либо обменять на своих, тоже попавших в плен солдат, либо держать в тюрьмах, подвергать пыткам и даже казнить.

Именно эти пытки и казни маленьких пластилиновых солдатиков породили сначала обиды, а со временем привели к серьезной ссоре двух закадычных друзей. Однажды после очередного обмена пленными император Артур обнаружил на теле своего освобожденного любимого героя-мушкетера шрамы, оставленные раскаленной иголкой. Изуродованный солдатик противно вонял жженым пластилином, Артур же ненавидел этот запах. Он не остался в долгу и в следующий раз обошелся с плененным генералом вражеской армии с не меньшей жестокостью, правда, иголкой он его не прижигал, но исполосовал бритвенным лезвием с ног до головы, да еще и отрезал ногу. Месть фельдмаршала Максима не заставила себя ждать, и при следующем обмене пленными, Артур чуть не заплакал, глядя на освобожденных, но искалеченных воинов. С каждым разом маленьким солдатикам доставалось все больше и больше: пытки, отрезание конечностей, выкалывание глаз, затем – расстрелы, повешения, отрубания голов, распятия…

Последней каплей для Артура стала казнь сразу десяти захваченных в плен солдат французской армии, на которую Максим пригласил его к себе домой. Приятель неплохо подготовился: на дощечке размером с книгу Артур увидел слепленный приятелем помост с четырьмя виселицами, петли которых уже были накинуты на шеи стоявшим на одной лавке четырем солдатам; два лобных места с плахами, на которых были распластаны два капрала, приговоренные к четвертованию; а еще – четыре столба с привязанными к ним офицерами и вокруг них – дрова, то есть серные спичечные головки.

Еще на нескольких дощечках фельдмаршал Максим выстроил всю свою армию – которой, согласно правилам игры, предстояло наблюдать за казнью вместе с французским императором Артуром. Но если во время казни ни умирающие, ни те, кто их убивал и за этим наблюдал, не издали и не могли издать ни звука, то Артур Манаев очень хорошо слышал скрежет собственных зубов. А когда вспыхнули костры, и по комнате начал распространяться запах горящего пластилина, Артур, подавив подступившие к глазам слезы, незаметно для своего приятеля стащил со стола короля английской армии.

Вернувшись домой, Артур не придумал ничего лучшего, как отрезать бритвой украденному человечку руки и ноги, после чего повесить и тут же поджечь импровизированную виселицу. Спичечный коробок с четырьмя крохотными пластилиновыми конечностями и горсткой пепла, оставшейся от короля английской армии, он положил на порог двери Максима, а затем позвонил ему по телефону и сообщил, где тот может обнаружить своего самого главного солдатика.

Максим не стал вслух винить его за такую подлость, но простить – не простил, он вообще никогда никому и ничего не прощал.

Как-то, во время школьных каникул, когда родители Артура были на работе, а сам он пошел на улицу выносить мусорное ведро, оставив дверь не закрытой на щеколду, Максим забежал к нему в квартиру и тоже стащил с игрального стола два десятка солдатиков французской армии. Английский фельдмаршал устроил им общий крематорий, побросав в тот самый спичечный коробок, облил его керосином и поджег на лестничной площадке, в то время, когда французский император возвращался с улицы домой с пустым мусорным ведром. Запах керосина, перемешанный с запахом горелого пластилина, ударил Артуру в нос, а когда он узнал, что именно горело на лестничной площадке, то решил для себя, что с этого момента Максим Акиньшин ему больше не друг.

Через несколько дней брошенный с улицы камень размером с куриное яйцо разбил стекло в комнате Максима и едва не угодил в голову его бабушки. Кто бросал, выяснить не удалось, но Максим догадывался, чьих рук это дело. После того случая совместные игры в пластилиновых солдатиков прекратились. Да и о дружбе Артура и Максима остались лишь воспоминания. Так, здоровались при встречах, но если обоим доводилось выходить на футбольное поле, то играли они в разных командах. Они доучились в параллельных классах до выпускных экзаменов, и почти сразу после этого Акиньшины переехали на новую квартиру, и Артур с Максимом окончательно перестали общаться…

И только спустя годы Артур увидел на вечере выпускников школы старого друга Максима, который, на следующий же день пригласил его к себе в гости. Они встретились, хорошо посидели, попили, поели, поболтали, вспоминая детство и свои пластилиновые сражения. А потом…

Потом Максим провел его из кухни, где они до этого пили и закусывали, в комнату, и Артур увидел на письменном столе такой милый сердцу, но забытый, макет города, построенный для игры в пластилиновых человечков. Единственное отличие от тех, забытых макетов, состояло в том, что со всех сторон его окружали стенки высотой сантиметров десять. Хорошо рассмотреть макет он не успел. Максим достал какой-то приборчик, умещающийся в ладони, навел его на гостя, нажал какую-то кнопку, и… Артур очутился примерно в таком же мире, какой много лет назад строил из пластилина. Только теперь этот игрушечный мир стал для него самым, что ни на есть реальным…

Нет, это был не мир за стеной, в котором он жил до сегодняшнего дня вот уже на протяжении почти сорока лет. То был даже не мир, а так, мирок, вся территория которого помещалась на половине письменного стола. Она тоже была огорожена стеной, не такой недосягаемо высокой, как сейчас, но добраться до ее верха так же было невозможно. Да никто и не пытался через нее перелезть, каждый понимал, что, в отличие от застенного пространства, внутри стены есть хоть какая-то надежда выжить.

Понимал, конечно, тот, кто не лишался рассудка после преобразования. А таких оказывалось предостаточно. Как можно было не сойти с ума, когда ты из своей обычной действительности, то есть из Москвы семидесятых годов, ни с того ни с чего попадаешь в непонятно какое место. Место, где над головой вместо солнца светит лампочка, которая может мгновенно погаснуть и зажечься вновь, и так может произойти десять раз подряд; место, где нет ни дорог, ни земли, ни деревьев, ни домов, вместо этого под ногами плоская деревянная поверхность, а вокруг непонятно из чего сделанные строения без крыш, да огромные голые камни; место, где ты приходишь в сознание абсолютно голым и встречаешь таких же голых или полуголых, похожих на дикарей людей; место, где еда, в буквальном смысле, падает на тебя сверху, как манна небесная, а пить воду приходится вместе со всеми из одного большого блюдца…

Артур Манаев не сошел с ума. Возможно, потому, что уже на следующий день своего пребывания в настольном мире, Максим Акиньшин преобразовал его обратно в мир нормальный.

Когда Артур пришел в себя, бывший приятель вкратце прояснил ему ситуацию. С помощью выборочного преобразователя – о том, как творивший чудеса приборчик попал к нему в руки, Максим умолчал – он получил возможность уменьшать людей, а также возвращать их в прежнее состояние. Что собственно Максим и делал, и собирался делать впредь. То есть, преобразовывать людей, которых выбирал по своему усмотрению. Как правило, тех, кто чем-либо оказывался ему – Творцу неугодным, либо наоборот, – тех, кто оказывался ему – Творцу симпатичен, это касалось молодых девушек. Его же – Артура он специально разыскивал по всей Москве, чтобы сделать, как бы наместником в созданном настольном мире с целью доводить до всех преобразованных волю Творца.

И никакие просьбы и мольбы Артура не поступать с ним так жестоко, не тронули сердце друга детства – слишком хорошо тот помнил историю с брошенным в окно камнем. Максим-Творец нажал кнопочку, и Артур-наместник вновь оказался в настольном мире.

Сначала ему не верил никто. Ни сходившие впоследствии с ума, хотя, не исключено, что они лишались рассудка, как раз, поверив его словам, ни обретшие под ногами почву, если дощечку, лежащую на письменном столе можно назвать «почвой». Но люди пребывали в настольный мир каждый день, а то и по несколько человек в день. И среди них оказывались достаточно вменяемые и даже знакомые по настоящему миру, которых наместнику Манаю, иногда удавалось убедить, что окружающее – реальность, что с попаданием в настольный мир жизнь не закончилась. И порой заставить поверить, что если как-то объединиться и действовать совместными усилиями, у преобразованных может появиться шанс вернуться к нормальной жизни. Первое время и сам Артур верил в такую возможность. Надеялся, что бывшему другу Максиму надоедят эти игры, что он пощадит хотя бы того, с кем вырос, с кем дружил в детстве…

Но Максиму роль Творца не надоедала. Да и как могла надоесть самая интересная из всех существующих игра, в которой ты не лепишь пластилиновых солдатиков, вручную передвигаешь их с места на место и плюешься в них иголкой, а та «игра», в которой по твоей воле в игрушки превратились живые люди!

И Творец играл по собственным правилам, а иногда и вообще без всяких правил. Он переносил в настольный мир все новых и новых преобразованных людей, а еще – разные вещи, на которые выборочный преобразователь не мог воздействовать: кусочки того же пластилина, маленькие дощечки, отрезки тонкой проволоки, косточки, нитки, обрывки материи и бумаги… Переносил он и пищу: хлебные крошки, мелко нарезанные кусочки колбасы, да просто объедки со своего стола, не забывал Творец менять воду в водопойном блюдце, не брезговал наводить в созданном своими руками мире порядок, то есть, убирать грязь и трупы – для него это было делом пары минут.

В настольном мире никто не умер от голода или жажды. Но погибали по другим причинам. Первое время после сотворения мира Максим Акиньшин любил поразвлечься, поэкспериментировать. Например, открывал окно, и комнатная температура, вскоре понижалась до температуры улицы, что для полуодетых лилипутов становилось катастрофой. Или вдруг на настольный мир проливался ливень из огромных капель – так шалил Творец, поливая творение рук своих из обычной детской лейки. Устраивал он и ураганы – попросту дул на мир сверху; устраивал и смертельные охоты-облавы, когда брал в рот трубку и плевался иголкой уже не в пластилиновых солдатиков, а в живых людей…

Происходили в настольно мире вещи похуже «шалостей» Творца. Преобразованные не имели возможности преодолеть окружающие их замкнутый мир гладкие стены, зато для рыжих муравьев они не составляли проблем. Но если в настоящем мире муравьи для человека так и оставались муравьями, то в настольном мире они оказывались размером с собак, от ядовитых укусов которых преобразованные погибали в жутких муках. Немалую угрозу представляли кровопийцы-комары, ничего хорошего не приходилось ждать от тараканов и тем более, от пауков, для которых люди настольного мира были таким же лакомым кусочком, как обычные мухи…

А еще были обычные человеческие болезни, от которых в настоящем мире существовало множество спасительных средств. Здесь же горе было тому, у кого начинали болеть зубы!

Но Творец на то и Творец, чтобы не обрекать подвластных ему людей на постоянные муки. Узнавая через своего наместника, получившего в настольном мире имя Манай, о бедах и проблемах преобразованных, он выкладывал в определенных местах измельченные таблетки, разнообразил еду, поставлял нужные предметы, в первую очередь такие, которые могли заменить оружие, чтобы защищаться от главного бедствия – насекомых. Заботился Творец и о том, чтобы в созданный им мир попадало побольше разных специалистов, особенно врачей.

Постепенно жизнь, если это можно было назвать жизнью, в настольном мире начала упорядочиваться. Наместник Манай по праву считался в этом мире первым после Творца, что давало ему немалые преимущества по сравнению с остальными преобразованными. Он даже начал получать от такого существования своеобразное удовольствие. Но вот однажды случилось настоящее бедствие. В квартиру через открытую форточку залетел воробей.

Для людей в настольном мире эта безобидная птичка оказалась громадным беспощадным чудовищем. Немного полетав по комнате, воробей обнаружил то, что искал – пищу. На столе ее оказалось предостаточно. Маленьким двуногим существам практически некуда было спрятаться от его зорких глазенок и его скорого на склевывание клюва. Для воробья глотать этих медлительных букашек оказалось проще, чем семечки подсолнечника, ведь те сначала приходилось освобождать от шелухи, а эти были такие мягкие и такие вкусные!

Воробей жрал и жрал. Для него пространство настольного мира было ничуть не больше, чем пространство на тротуаре длиной в полтора человеческих шага или в пять-шесть его прыжков. Вот он и прыгал из угла в угол, кого-то насмерть придавливал лапами, кого-то ловко защемлял клювом и в миг проглатывал.

Прыгал до тех пор, пока на какое-то время не насытился. Потом попил воды из блюдца, которое для преобразованных казалось настоящим озером, почистил перышки и взлетел на стену, огораживающую настольный мир. Сверху ему очень хорошо было видно, в каких уголках продолжают двигаться выжившие букашки. Отдыхал воробей совсем недолго и вскоре вновь прыгал по настольному миру, и каждый его стремительный клевок оказывался последней секундой жизни обитателей этого мира…

Сколько же несчастных погубила маленькая для обычного человека птичка воробей! И, скорее всего, съела бы всех до единого, не вернись в квартиру хозяин. Воробей умудрился благополучно упорхнуть обратно в форточку. А в настольном мире осталось в живых не больше полутора десятков живых людей.