Помоги проекту - поделись книгой:
– И третьего дня! – повысил голос лорд Финдли. – И третьего дня тоже! А сегодня я вижу тень от фока вот где! – и он в третий раз грохнул тростью прямо в потолок каюты доктора Пенна. Тот проснулся, поднял голову, посмотрел в мутное окно, поморщился и снова упал.
– Вы очень наблюдательны, – мрачно отозвался Литтл-Майджес. – Видит бог, я не хотел говорить вам этого, чтобы не пугать – и вы, пожалуйста, услышав от меня то, что я вам сейчас скажу, не распространяйтесь об этом. Вот эта самая вещь, которую я вам скажу сейчас, ее… ее нельзя говорить никому, особенно младшим чинам и матросам, иначе не миновать паники.
– Я вас слушаю, – сдерживаясь, ответил лорд Финдли. Он встал напротив капитана, сложив руки на набалдашнике трости, и Литтл-Майджес почувствовал себя на голову ниже и вдвое стройнее, чем был. Перед этим человеком ни его офицерская власть, ни физическая сила ничего не значили; последнее, что оставалось с ним в эту минуту – отточенное годами мастерство в деле валяния дурака.
– Воды, по которым мы сейчас идем, милорд, называют тихими мертвыми водами, – начал капитан. – Здесь многое отлично от того, что мы привыкли видеть где-нибудь у берегов Портсмута или даже Дувра, хоть и там бывает солоно. Солнце и остальные небесные ориентиры здесь кажутся будто бы сместившимися на три румба противусолонь, но это не более чем иллюзия. Через несколько дней, если все будет благополучно, мы покинем это место, и…
Финдли не дал ему договорить.
– Ты поворачиваешь, сукин сын! – закричал он, не смущаясь ни дальним присутствием матросов, ни капитанского палаша. – Но я не дам тебе этого сделать! Ты сейчас сделал маневр на север, но у тебя ни черта не выйдет! Разворачивай посудину от Гренландии, неудачник, и держи курс, как было уговорено, на Флориду!
– … И по ночам море здесь может светиться… – закончил Литтл-Майджес упавшим голосом.
Вечером того же дня за много миль от потерянной в океане между правдой и небылью «Памятью герцога Мальборо», в Лондоне лорд Мередитт делал для спасения Финдли то, что считал нужным. Намереваясь расставить свои сети в кофейне «У Уилла», он переоделся, отскоблил жидкие баки со щек и бесцветные усики из углов рта, надел кирпично-рыжий львиный парик, перед выходом вылил себе за шиворот половину полпинтового флакона спиртового настоя бергамота, лимона и розмарина и допил остаток, – место требовало поддерживать блестящий образ, к которому привыкли в обществе. Блестящий – по мнению самого Мередитта. О том, каким обществу привычно видеть его, сэр Юэн также судил, опираясь в первую очередь на собственную самоуверенность.
Держатель кофейни «У Уилла», зовущийся, однако, Сэм, действительно помнил «некоего М.», к которому Финдли обратился после покушения. История чудесного спасения дельца от рук убийц так поразила горожан, что на следующий день во всех кофейнях города до рассвета заказывали чашку за чашкой, и все не могли наговориться. Мередитт полагал, что в обществе многие оценили по достоинству его острый ум. Между тем, будучи одним из самых толстых мулов в повозке общественного мнения, Сэм в последнюю очередь хотел оценивать чей-либо ум. Он ценил «некоего М.» за другое. Сэм чувствовал себя тем лучше, чем больше в его заведении выпивали кругалями мимо мыса Доброй Надежды вывезенного из Ост-Индских портов кофе и выкуривали табака, как дорогого, так и дешевого. В отсутствие горячих новостей общество мог удержать подольше только хороший скандал, а М., как сообщили Сэму, был невыносимый скандалист.
В начале пятого Мередитт переступил порог кофейни и прошел от двери через середину в дальний угол. Он медленно переставлял ноги в туфлях с массивными пряжками и отмечал каждый шаг ударом трости в пол, пристально оглядывал из-под махров парика каждого, напрягал слух, но никому не кивал и не улыбался. У входа обсуждали «Королеву роз»; сэр Юэн всегда считал, что любители поговорить о таких вещах – большие притворщики. У дальней стены грустный толстый человек курил двадцатидюймовую трубку с клеймом в виде короны и молчал, рядом с ним никто не садился. Двое, видимо, знакомых между собой джентльменов сидели друг напротив друга с полупустыми чашками и молча читали «Лондонскую газету». «И находятся же охотники добровольно засорять себе голову», – проговорил вполголоса Мередитт, проходя мимо. Читатели проигнорировали его.
Для себя сэр Юэн выбрал длинный пустой стол на восемь стульев и сел в его главе. Вскоре к нему подошел человек Сэма и попросил сделать заказ.
– Я не буду делать заказ, – вдруг заявил Мередитт, встал со стула в полный рост и повысил голос, – Я хочу сделать объявление.
Все повернули головы в его сторону. Сэм вышел из своего кабинета за стойкой и встал возле двери, скрестив руки на груди. Он одним из первых узнал, что «тот самый М.» не стал сопровождать, как то изначально предполагалось, Финдли, а вернулся в город. И, желая узнать, что за этим стоит, атаковал лорда множеством приглашений в свой вертеп. Если они были не напрасны, значит, М. действительно есть что сообщить.
– Финдли возвращается! – прорычал Мередитт.
Один из тех, кто обсуждал «Королеву роз», в тишине со стуком поставил чашку на стол. Сэм подозвал кивком пальчика одного из своих людей и сказал:
– Сегодня у нас разрешен алкоголь.
– …Он был полон решимости уехать! – кричал Мередитт сквозь взвесь пота и табачного дыма, окруженный плотным кольцом тех, кто жаждал больше подробностей, – Но в последнее утро, когда задул крепкий северо-восточный бриз, и мой старый разбойник скомандовал ставить полные паруса, Финдли обернулся на засранные верхние кварталы Ливерпуля, бросил шляпу на землю... – на этом месте сэр Юэн сорвал с себя свой львиный парик, его давно не стриженные волосы прилипли к вискам и щекам, – бросил свою шляпу на землю и сказал, джентльмены: «Черта с два!» – Мередитт потряс скомканным в кулаке париком. – «Черта с два!»
В зале установилась тишина. Никто не решался подать голос после Мередитта. А он кое-как расправил парик, напялил его на голову и продолжил:
– Одним словом, он погрузился в какой-то другой шлюп и каботажем отправился в Плимут. У него там дела. А через три дня он планировал вернуться в Лондон. Я сам видел, как его карета сегодня выезжала за ворота. Он хотел, чтобы его встретили.
Помолчав, обвел всех присутствующих взглядом налитых кровью глаз и повторил так низко, что вместо голоса вновь прорезалось рычание:
– Встретили...
Койн в кирасе
Наступило 14 июня, оканчивалась вторая неделя путешествия, когда солнце перестало выходить из-за туч, а утром и вечером спускался густой и холодный туман. Капитан Литтл-Майджес всю ночь и все утро просидел над картой в тяжелых размышлениях, так, что пепел от трубки осыпался со стола на пол, когда «Память герцога Мальборо» кренило вправо. Карта, лежащая перед ним, была исчеркана во всех направлениях. Кэп в течение всего путешествия прокладывал по ней три курса разом. Первый – о котором докладывал лорду Финдли. Согласно этому курсу сейчас корвет должен был подходить к Азорским островам. Второй – курс, который наметил для них лорд Мередитт. Его Литтл-Майджес отмечал, чтобы понимать, насколько отстает и какими словами принужден будет оправдываться, когда вернется на берег. Согласно плану Мередитта, Литтл-Майджес должен был находиться теперь в открытом океане в широтах острова Ньюфаундленд и на долготе вечно заснеженной Гренландской горы Гунбьёрн. Истинный курс «Памяти» лежал не так и не эдак, капитан правил в открытый океан, но куда именно смотрел нос корвета, в море Лабрадор или во Флоридский пролив, Литтл-Майджес не мог сказать наверняка.
– Элб... – позвал капитан, когда доктор Пенн вошел к нему. – Элб, ты образованный, культурный человек...
– Табак сам экономлю.
– Черт с тобой. Можешь перерисовать набело? – Литтл-Майджес подал доку исчерканную карту. – Я уже перестаю понимать, что здесь к чему. Эти прямые линии не нужно, а берега перерисуй.
– Как же я откажусь. – доктор Пенн взял карту из рук капитана и внимательно на нее посмотрел. – Ты назвал меня образованным, культурным человеком. Купил с потрохами, я тебе теперь ни в чем отказать не смогу.
– Вообще ни в чем?
– Ступай к черту. – Пенн перевернул карту на девяносто градусов и снова углубился в изучение. – Майлз, где мы сейчас?
– Ты все равно держишь ее вверх ногами.
– Это не ответ.
– Допустим, я назову тебе две цифры. Это тебе поможет? Просто перерисуй ее аккуратно, в университете должны учить таким вещам.
– Можешь просто показать пальцем.
– Перерисуй ее, и все.
– Майлз, где мы?
Кэп молча отвернулся. Пенн пожал плечами, придвинул к себе чистый лист и взял перо.
В ту же самую минуту в Плимуте сержант Койн, закованный в кирасу, садился в экипаж лорда Финдли. На нем был также блестящий шлем с гребнем, металлические наручи без локтей и перчатки бычьей кожи с пластинками на пальцах. Он горько потел и проклинал тот день, когда произвел на лорда Мередитта впечатление бравого парня. Карета сильно накренилась, когда он во всем железе поставил на ступеньку левую ногу, а правую оторвал от земли. Его огромный рост требовал соразмерно больших и тяжелых доспехов. Вместе с палашом и мушкетоном Койн весил как трое обычных пассажиров. Впряженная в экипаж коренная сделала шаг назад, прежде чем двинуться с места.
Нанятый накануне кучер, который думал, что нашел хорошую и безопасную работу, крикнул лошадям, и карета медленно двинулась вперед. Койн протяжно вздохнул. «Адонаи, не хочу!» – закричал бы он, если бы теперь стоял у моста рыцарей, и к нему подошел шикарно одетый знатный незнакомец и спросил: эй, здоровяк, хочешь отличную работу?
Редкие встречные деревья отмеряли время, медленно уходя мимо окна. Час, другой, третий прошли в мучительном ожидании. Тяжкая тоска все крепче сжимала сердце. Что такое смерть? А успеет ли он осознать ее наступление? Там такие же тишина, темнота и беспамятство, как после сильного удара в лицо, или какие-нибудь другие?
На четвертом часу Койн, не переставая размышлять о небытии, задумался о том, как было бы неплохо сейчас переброситься с кем-нибудь в хэзэрд. На исходе четвертого часа он задремал, а на пятом часу проснулся с чувством сильного голода. Утром в Плимуте он не позаботился о еде в дорогу, а ведь было бы так хорошо сейчас взять за ноги холодную курицу, разломить и вгрызться в белое мясцо. Койн немного взбодрился и посмотрел в правое окно и в левое, не мелькает ли где-нибудь у дороги вывеска...
...Экипаж сильно тряхнуло, и дерево за окном остановилось. Очень близко за тонкой стенкой из шпона с обивкой раздался выстрел, и Койн ощутил сильную тупую боль в левом боку. «Что за...» - жалобно закричал кучер. «Стой, ничего не делай!» - отозвался из внутренностей кареты сержант, опасавшийся, как бы возница не принялся понукать лошадей и они не утащили свое тягло прочь от преследования. Не то было в планах Мередитта. Сержант взял немеющими пальцами кремниевый пистолет с двумя замками, заряженный двумя пулями, и высунулся в окно. Позади экипажа стоял стрелок – пистолет в его руке еще дымился. При виде Койна он от удивления подался назад. Наивно уверенный, что выстрелит наверняка, он не позаботился о том, чтобы закрыть лицо или замаскироваться, почему и был тотчас узнан.
– Пимблтон! Ах ты крыса! – прохрипел Койн и выстрелил в его сторону раз и другой. Лошадь огорчилась и рванула с места так, что вторая пара колес экипажа переехала через толстую ветку, ставшую причиной остановки. Сержант откинулся на спинку дивана, выронил пистолет и стал ждать, когда потемнеет в глазах. Прошло несколько минут. Боль в боку по-прежнему ощущалась, но не возрастала, зато чувство голода становилось все сильнее. Он не без труда отвел закованную в железо левую руку и пощупал бок (в железе осталась небольшая вмятина), а в диванном ворсе нашел сплющенную пулю, поднес ее к глазам и рассмеялся. Смеялся он негромко, но долго не мог остановиться. Чуть больше пороха или чуть меньше расстояние, и все. Все! Ха-ха-ха!
Лорд Мередитт ожидал возвращения Койна. Несколько дней с отъезда сержанта в Плимут его суверен никуда не выходил и никого не принимал. 16 июня, в день, когда Койн должен был добраться до столицы, лорда осадил Чейниус из палаты общин. Он стал добивался встречи с самого утра, но Мередитт не поддавался. Явление Чейниуса очевидно находилось в прямой связи с искусно распущенным слухом о том, что Финдли вернулся на родину. Сам визитер не мог быть заказчиком, но заказчиком, несомненно, был подослан. Грубо выставить его было бы подозрительным, но согласиться на встречу — значило рисковать надежностью секрета. Сэр Юэн считал поистине хитроумной свою идею подменить Финдли сержантом, и верил, что такую тайну надо охранять свирепо. Поначалу он отвлекался тем, что рубил палашом соломенное чучело, установленное в кабинете между двух шкафов с книгами. Солому выносило из-под двери сквозняком. Сестра сэра Юэна, громко цокая каблуками, несколько раз подходила к двери кабинета и кричала: «Это уже неприлично!» Мередитт подходил к двери и отвечал в замочную скважину злым шепотом: «Не ори!» Двадцать лет назад на пороге этого кабинета громко ссорились его родители, и на первом этаже Юэну было слышно все в подробностях. Леди Мередитт пинала солому и уходила.
Прошел час, другой. Солому из-под двери стало выметать на лестницу. Палка от чучела стояла уже полностью голая, рядом – палаш, воткнутый в пол острием. Лорд сидел на краю стола, смотрел в окно и боролся с чувством голода. Наконец он шумно поставил ноги на пол, подкрался к двери, приоткрыл ее, высунул голову и стал ждать, когда мимо пройдет кто-нибудь из домашнего персонала. Шнур от внутреннего колокольчика он случайно перерубил, и произошло это не сегодня.
Долго никто не показывался. В конце коридора открылась дверь комнат леди Мередитт – сэр Юэн тут же исчез из проема и захлопнул створку. Громкие каблуки леди Мередитт прошли мимо двери, и цок их стих в коридоре левого крыла. Лорд снова высунулся. Первым мимо прошел главный по лошадям, верный слуга по имени Опасный. Он служил в доме с рождения, был десятью годами старше Юэна, потому тот его трезвым не помнил. Опасный шел по дому медленно и торжественно, зная, что ему некуда спешить и нечего опасаться. Пока лорд не обратился к нему, он даже ухом не повел.
– Пст! Ты что, меня не видишь? Надрался? – шепотом позвал сэр Юэн.
Поделиться книгой: