Помоги проекту - поделись книгой:
Не менее сложной наукой для мальчиков из княжеского дома было обучение стрельбе из лука. Сначала это был детский лук с тупыми стрелами. Раз за разом увеличивались его размеры, возрастало сопротивление тетивы. Сперва стрелы метались в неподвижную мишень, а затем и в летящие — по диким птицам. Менялось и расстояние, и размеры цели. Пользование же настоящим боевым дальнобойным луком с большими размерами его рогов требовало от ратника недюжинной физической силы.
Стрельба из лука в княжеских дружинах превращалась в своеобразный военно-спортивный праздник и привлекала большое число зрителей, не только самих воинов и членов княжеской семьи. Самые меткие стрелки становились победителями таких учебных стрельб и получали от князя или его воевод подарки… Одновременно опытные дружинники под присмотром боярина Федора Даниловича обучали сыновей князя Ярослава Всеволодовича искусству верховой езды. Владетель Переяславского княжества имел большие табуны лошадей, что было немалой частью его личного богатства. В переяславльских табунах под присмотром опытных табунщиков ходили и угорские иноходцы, и степные половецкие аргамаки, и кони, выведенные из Волжской Булгарии.
Первоначально княжичей учили держаться в седле на хорошо выезженных, послушных боевых конях. Учили управлять конем и повелевать им. Считалось, что воин сам должен обучить для себя молодую лошадь, ибо, как тогда говорилось, боевой конь, побывавший в других, а может быть и в плохих, руках, уже погублен для ратного дела.
Так с отрочества и повелось, что выбирал для себя князь Александр Ярославич коней всегда сам, не доверяя этого никому, даже ближним боярам и старшим дружинникам. Выбирал всегда двух коней — для похода и для сражения. Великий воитель Древней Руси с отцовского дома остался привержен на всю жизнь только двум мастям лошадей — вороным и белым.
К десятилетнему возрасту княжич обязан был лично усмирить необъезженного коня-трехлетку. При таких испытаниях не обходилось без падений и ушибов — в таком случае все начиналось вновь. Покорить коня своей воле всегда считалось нелегким испытанием даже для взрослых мужчин. В случае успеха усмиренный конь становился преданным боевым соратником своего хозяина, который мог положиться на него в трудную минуту.
После освоения искусства верховой езды дружинники-наставники приступали к обучению княжичей владеть сулицей — русским дротиком (коротким копьем). Метко брошенная твердой рукой сулица надежно поражала врага на расстоянии. Носили древнерусские дротики-сулицы в специальных колчанах.
Гораздо больше воинского искусства требовал от ратника бой на копьях. На учениях здесь в первую очередь отрабатывался решительный и неотразимый удар тяжелым копьем. Вершиной мастерства считался сильный и меткий укол в забрало вражеского шлема. В таком случае вражеский всадник, как правило, повергался в битве на землю вместе со своим конем.
Учили княжича Александра и прочей воинской премудрости: владению щитом, кистенем и палицей, засапожным ножом (кинжалов русские воины в старину не признавали), боевым топориком, секирой… Будущий князь обязан был уметь владеть всеми видами оружия — от этого зависела его жизнь в любом сражении. И не только оружием славянским, но и оружием степняков, варягов, рыцарей европейского запада… Такое обучение ратному делу юного Александра Ярославича не являлось каким-то исключением — оно считалось обязательным в семьях князей, и отцы своих сыновей здесь не щадили… Проводились и показательные единоборства. В странах Западной Европы ратное мастерство рыцарей оттачивалось на турнирах. На Руси такие турниры назывались „игрушкой“ Считалось, что в дружеской схватке конников русским воинам приличествует показать свое умение владеть оружием и боевым конем. Однако похваляться превосходством в таком поединке считалось делом зазорным для воина.
В „игрушках“ участвовали не только дружинники, но и князья. Чужестранцы отмечали, что на таких рыцарских турнирах русские воины любого звания бились на конях „не щадя ни себя, ни дорогого оружия“, ни своего иноходца. Для отроков устраивались собственные потешные „игрушки“.
Ратное обучение княжичей дополнялось не только военными играми, но еще и охотой — ловами… Поистине княжеской охотой считалась соколиная… Ратная наука давалась княжичу Александру легко, хотя и проливалось, как говорится, „сто потов“ Отец всегда внушал сыновьям: будущий князь — это и правитель, и профессиональный воин. Таким он оставался до конца своих дней. Поэтому совсем не удивительны летописные упоминания о том, что почти все древнерусские князья лично участвовали в битвах, да еще в первых рядах своих дружин, часто вступали в поединки с предводителями противной стороны. От личного воинского мастерства во многом зависел авторитет князя, а порой и исход боя»[4].
К 14 годам князь Александр окреп от постоянных воинских упражнений, подрос, возмужал. Среди своих сверстников он выделялся не только ростом, но и силою и незаурядными способностями князя-воина. Он был вполне готов к ратному испытанию, и не к «игрушке» или «дружеской схватке», а к бою с врагами Руси.
Сформировался и характер юного князя. «Степенная книга царского родословия» описывает его так: «Во время юности своей князь придерживался смиренномудрия, воздержания и соблюдал чистоту душевную и телесную, прилежал кротости, а тщеславия избегал, и весьма был верен воздержанию от пищи, так как знал, что угождение чреву мешает целомудрию и создает препятствие бдению и прочим добродетелям. На устах у него были одни только божественные слова, услаждавшие нас более, чем сотовый мед; ведь прочитал он Священное Писание и желал с усердием исполнить на деле его установления. Родственники видели, что он преуспевает в добродетелях, и всячески стремится угодить Богу, и загорелся небесным желанием делать только хорошее и честное другим людям; он всячески пытался в своем правлении проявлять смиренномудрие. Он мог бы быть Богом почтен честью земного царствования и мог бы иметь жену и детей, но он вместо того стяжал смиренную мудрость больше, чем все другие люди».
В «Житиях святых Российской церкви» о княжиче говорится кратко: «кроток и тих был его нрав издетства». В том же духе о его характере рассказывает архимандрит Рождественского монастыря Иона Думин в Житии святого Александра Невского, написанном в 1591 году: добрый, прехрабрый, исполненный благодатью Святого Духа, «измлада Христа възлюбив и Пречистую Его Богоматерь, повелику же чтяше иерейский чин, яко слуги Божий, и мнишеский велми любляше, и нищих миловаше, еже от всякиа неправды отгребаяся, аки изящен воин, во всем угажая Владыце своему Христу». Александр Невский, по мнению Ионы Думина, в полной мере сочетал в себе добросердечие с властвованием. Он так пишет о будущем новгородском князе-наместнике, соправителе отца: «Сей убо бысть, по реченному, око слепым и ухо глухим и нога хромым, сиречь сиротам и вдовицам заступник и алчющим кормитель, безпомощным помощник, и со Иовом глаголаше: не изыде из дому его нищ, тща имея недра. И просто рещи, всем комуждо во всякой нужди бе помагая. И тако ему живущу в Великом Новеграде и от Господа Бога порученную власть добре и боголюбне правящу».
ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД И ЮНЫЕ НАМЕСТНИКИ
Князь Александр Ярославич, воспитанный в тиши Переяславля-Залесского в гордом сознании князя-самовластца, которому все покорно в родной земле, в отчем городе, встретился с вольным Новгородом еще в младенческом возрасте, в 1222 году, когда ему было от роду всего два года. Служение Новгороду требовало от отца почти непрерывного участия в военных походах. И князь Ярослав в 1223 году отвез семью обратно в Переяславль, опасаясь за здоровье жены и детей: уж слишком беспокойной, бурной была его жизнь в Новгороде. Не было ни минуты покоя: сборы в поход сменялись самим походом, а тот — судебными тяжбами, которые должен был разрешать князь по «Правде Ярославлей». А за ними следовали волнения строптивых новгородцев, разделившихся на противоборствующие партии и вечно ссорящихся на вече. Таких городов на Руси надобно было еще поискать! Вечевая, общинная жизнь била в Новгороде ключом, здесь царила вольница русская, действовали совсем иные законы, чем в Переяславле.
Только к Рождеству 1226 года, через полтора года после княжеского пострига, когда Александру исполнилось шесть с половиной, а Федору семь с половиной лет, отец взял их с собою, с княгинею, воспитателями и наставниками. Поселились там, где обычно жили княжеские семьи: на Рюриковом Городище, во дворце, что в 3 километрах от города, поближе к истокам Волхова, там, где некогда близ нынешнего храма Святого Спаса Нередицы шумел богатый и древний Великий Словенск. Нынче здесь находилось село Мирополье. При посаднике Гостомысле, сыне князя Буривоя, праправнуке Владимира Старого, на берегах Волхова, в 6 километрах от озера Ильменя, среди дубовых рощ построили другой, новый город, и нарекли его «Новгородом», а позднее стали называть «Господином Великим Новгородом»: уж больно от стал славен и богат!
На Городище, в каменной Благовещенской церкви отслужили благодарственный молебен. За пределами Городища кончался привычный переяславскому семейству мир и начинался иной, незнакомый мир новгородской вольницы. Этот мир поразил воображение братьев.
Уже на следующий день князь Ярослав с княжичами и со свитой поехали на Ярославово дворище, где помещался вечевой центр Новгорода. На Славенском холме остановились ненадолго в летнем княжеском тереме. Отсюда был хорошо виден весь город, живописно расположенный по берегам полноводного красавца Волхова на двух его сторонах — Торговой и Софийской. На Торговой стороне был главный торг. Здесь же располагалось и Ярославово дворище, вымощенное коровьими челюстями. Там стоял Ярославов дворец, неподалеку — звонница вечевого колокола и вечевой помост — место шумного и бурного веча. Чуть поодаль — церковь Святой Параскевы-Пятницы и Никоою-Дворищенский собор. Ниже находился торг с лабазами, еще ниже — пять вымолов или причалов у реки: Иванский, Будятин, Матфеев, Немецкий и Гаральдов; там на Волхове виднелись пришвартованные иностранные ладьи: шведские, норвежские, немецкие и датские. К югу от Ярославова дворища стоял Готский двор с варяжской божницей в честь святого Олафа, а к востоку — Немецкий двор с ропатой святого Петра.
Если пройти Торговую сторону по Ильине улице, то выйдешь на Великий мост, а по нему через Волхов попадешь на Софийскую сторону. Главный пятиугольный храм Святой Софии Премудрости Божией располагался в центре белокаменного Кремля с архиепископскими палатами, где собирался правительствующий «Совет господ»; здесь же высилось множество церквей и казенных зданий Новгородской республики. Святая София — центр древнего городища, обнесенного стенами с башнями, с земляными укреплениями — греблей; именно здесь жил новгородский владыка — архиепископ Антоний. Он — глава Новгородской республики. Про Новгород говорили: «Где Святая София — там и Новгород!», и еще: «У нас князя нет, но Бог, Правда и Святая София!» В храме хранилась государственная казна, там же была усыпальница владык и князей. Внутри храма из-под купола на верующих смотрел строгий лик Спасителя-Пантократора, с полусжатой десницей. Царьградские иконописцы, расписывавшие храм при епископе Луке Жидяте (около 1050 года), три раза писали десницу благословляющей, то есть раскрытой, но все три раза она сама собой сжималась. И тогда изографы услышали голос с небес: «Писари, писари, не пишите Меня с благословляющей рукой, но пишите сжатую: Аз бо в сей руце держу Новгород, а когда рука Моя распрямится, тогда будет граду сему скончание».
Гулкие колокола Софийской часозвонни собирали на моления народ со всех концов многолюдного Новгорода: и знатных, и простых сословий, купцов и бояр, монахов и мирских, житьих и простолюдинов, воинов и слуг, ремесленников и смердов. Перед Господом и Святой Софией все равны и все братья Новгородской вечевой республики! «А хто станет против Бога и Новгорода?» — гордо вопрошали новгородцы и отвечали: «Нетуть!» Новгородское белое духовенство издавна — самое строгое и влиятельное, сильное в делах веры православной.
В Новгороде было пять концов: Загородский, Неревский, Людин — на Софийской стороне; Словенский и Плотницкий — на Торговой. Каждый конец и каждая улица имели своих властителей: кончанских, сотских, уличанских старост. А те подчинялись посаднику.
На окраинах и за городом возвышались монастыри: Антония Римлянина, Хутынский, Зверин, Юрьев, Благовещенский, Аркаж и многие другие. Монастыри в Новгороде — немалая сила: в них казна, книги, иконы, архивы, утварь; монахи — строгие люди в черных одеяниях, воинство Христово. Архимандриты монастырей входили в особый совет, подчинявшийся архиепископу.
Сколь велика Новгородская республика и как она управляется, княжичам рассказал отец на третий день их пребывания в городе.
Эта обширная страна простиралась от Новгородского залива Варяжского моря до Каменного пояса (Урала) и до Новой земли, а с юга на север — от города Торжка на реке Тверце до Дышущего моря (Северного Ледовитого океана). Новгородская земля состояла из 5 пятин: Деревской, Шелонской, Водской, Обонежской, Бежецкой; кроме того, в нее входили Подвинье и Карельские земли. Высшим органом власти в республике считалось вече. На него созывали ударами в било все свободное взрослое население города. Решения принимали большинством голосов. С 1136 года вече избирало посадника и тысяцкого, а с 1156 года — и архиепископа по жребию. Главой республики считались архиепископ и «Совет господ» или «300 золотых кушаков (поясов)», состоявший из знатных и богатых бояр.
«А вы, братия, в посадниках и в князьях вольны» — эти крылатые слова, произнесенные посадником Твердиславом в 1218 году, и есть основа власти народа в Вольном городе. Князь — это только военный руководитель, который лишь отчасти отвечает за судопроизводство. Он приглашался вечем на 1–2 года. Если он почему-либо не нравился Новгороду, то князя изгоняли решением веча со словами: «княже, ты — собе, а мы — собе». А если князь нравился Новгороду, то срок его пребывания продлевали, выплачивая ему изрядные суммы и давая привилегии на ловы и пользования землями и данями. Главный закон республики — «Правда Русская» или «Грамоты Ярославли». Они были приняты в 1016 году при Ярославе Мудром и считались нерушимыми. Приглашенные князья должны были приносить Новгороду присягу на верность «на Ярославлих грамотах» и «на всей воле новгородской».
Так было и теперь: князь Ярослав Всеволодович обещал править по старине и не нарушать законы Новгорода ни в чем.
Отношения князя Ярослава с Новгородской республикой были непростыми. Новгородцы не любили князя за крутой самовластный нрав, но он устраивал их как военный руководитель, умелый полководец и доблестный воин, который не раз защищал своим мечом вечевую республику. А врагов у богатого Новгорода было предостаточно, особенно с запада.
Здесь, в Новгороде, князь встретил свою будущую супругу, дочь князя Мстислава Мстиславича Удалого. В первый раз новгородцы пригласили его как князя еще в 1215 году. Тогда он не обещал им судить по их законам, а судил строго, по-переяславски, наказывая строптивых бояр, не желавших подчиняться. И 11 февраля 1216 года вече изгнало его, проговорив свои обычные слова: «Княже, ты — собе, а мы — собе». Ярослав занял Торжок и Волок и не пропускал купцов с хлебом и товарами в Новгород. В вольном городе начался голод. Новгородцы позвали на помощь князя Мстислава Удалого и его родню, смоленских князей Ростиславичей, а те заключили союз с князем Константином Ростовским. Ярослав же соединился с другим своим братом — Юрием. Так началась братоубийственная война. 21 апреля 1216 года на реке Кзе, на Липицком поле, произошла битва, в которой, как уже говорилось выше, победили новгородцы.
Во второй раз новгородцы пригласили Ярослава весной 1222 года, после того как из города тайно уехал племянник Ярослава, малолетний князь Всеволод Юрьевич, и некому стало оборонять город от Литвы. Ярослав спешно пошел походом на Торопец, но не догнал литовцев, бежавших за Усвят. Неуемные новгородцы опять начали ссориться на вече и враждовать друг с другом, и Ярослав вновь уехал в Переяславль, но новгородцы в 1223 году снова позвали его, умолив с архиепископом Арсением, чтобы шел походом к Колывани. И пришел Ярослав с войском: повоевал всю Чудскую землю, много взял полона и золота и возвратился с победою. А вече опять пригласило князя Всеволода Юрьевича.
В 1226 году новгородцы в третий раз послали послов в Переяславль и просили Ярослава прийти в Новгород, чтобы воевать с литовцами: много пакости сотворили те Торжку и Торопецкой волости. Тем временем немцы заняли Юрьев, неспокойна была емь, волновалась карела. Трижды уходил князь из Новгорода, но всякий раз возвращался, так как служил Руси, а не новгородским боярам и знал, сколь тяжело Русской земле в годину испытаний, когда со всех сторон одолевают ее враги. «Не потягнем за Русскую землю, не выстоит она! Вот потому и служу Руси и вам, сыновья мои, служить Руси завещаю!» — говорил князь. Беспрестанно воевал он: только на Чудскую землю ходил походами 7 раз, и на литву, и на карел, и на емь без счета ходил и всегда побеждал, возвращался с полоном и с казною! А бояре новгородские да купцы многого хотят от князей; сами слушаться не желают, враждуют, денег не дают на войну, ссорятся между собой на вече… А главный враг Новгорода и Руси — немцы, крестоносцы. Псковичи же — подданные Новгородской республики, а сами ссылаются с немцами, заключают союзы с Ригою, предают интересы Руси. Потому-то решил князь на Ригу пойти войною. Там — осиное гнездо крестоносцев.
…Два года жизни юных княжичей в Новгороде не прошли даром. Пока отец воевал, княжичи с Федором Даниловичем изучали особенности новгородской жизни и управления, вслушивались в особый новгородский говор, постигали быт и нравы этого вольного города, беседовали с разными людьми: и с монахами, и с мирянами, со своими и иностранными купцами. Надо было все узнать, все понять, что нужно знать русскому князю — радетелю родной земли.
Однажды, это было весной 1227 года, новгородские приставы схватили четырех волхвов, учивших поклоняться языческому богу Велесу, и сожгли их на большом костре на Ярославовом городище. Пришло смотреть много народу, и княжичи дивились и не могли понять, что за люди новгородцы: и своих не милуют, и чужих ненавидят…
После Пасхи княжичей принял в своих палатах сам архиепископ Антоний, бывший в миру боярином Добрыней Ядрейковичем. Он управлял церковной жизнью Новгорода с перерывами с 1211 года. Это был мудрый и опытный правитель. Хотя его поразила немота и разговаривать он не мог, но все понимал и объяснялся знаками, писал записки. Его помощники Микифор Щитник и Якун Моисеевич научились хорошо понимать Антония и передавали его распоряжения «Господе», посаднику и тысяцкому, а также причту церковному и архимандритскому совету.
Когда княжичи с боярином Федором вошли в архиепископскую палату, владыка сидел на престоле, а по обе стороны от него стояли его помощники. После обычных приветствий выступил вперед Микифор Щитник и развернул свиток пергамена. Это была Софийская владычная летопись. Микифор начал читать из нее «Повесть о взятии Царьграда фрягами» — сочинение самого Антония (тогда еще Добрыни Ядрейковича). Около 1200 года он побывал в Константинополе и описал всю красоту и богатство Вечного города в книге «Паломник», а когда случилась беда и на Царьград напали латиняне — крестоносцы, он подробно описал разгром столицы крестоносцами 12 апреля 1204 года. «И сожжен был город, и церкви несказанной красоты, и дворцы, и поругано было все, и осквернено, и ограблено, а жители посечены, их же число мы не можем исповесть. Так погибло царство православное богохранимого Константина града, и землей Греческой бывших византийских императоров теперь обладают латиняне», — закончил чтение Микифор.
Пока длилось чтение, Антоний кивал головой в знак согласия, а затем подозвал к себе Микифора и написал ему что-то на листе пергамена. Владыка хотел обратить внимание княжичей на зачинателей агрессии — тогдашнего папу Иннокентия IV и германского императора Филиппа Швабского, а также их слуг, крестоносцев. «Это исчадия ада, проклятые папежники, вышедшие из преисподней на погибель люду православному!» — пояснил слова Антония Микифор.
Эти слова и поучительное чтение глубоко запали в душу Александру. Навсегда запомнил он, кто враг Руси и православию.
Неприятности у отца начались из-за непокорства псковичей. Они не пожелали впустить в город князя Ярослава с посадником Иванком и тысяцким Вячеславом. Постояв у Дубровны, князь с дружиною вернулся на берега Волхова ни с чем. С походом на Ригу не получалось: у князя было мало сил, и он призвал войска из Переяславля. Ратники расположились военным станом на Славенском холме и близ Городища. С приходом полков цены на продукты в Новгороде резко вздорожали. «Купляху хлеб по две куне, и кадь ржи — по три гривне, а пшеницу — по пяти гривен, а пшена — по семи гривен», — записывал летописец. К тому времени псковичи заключили союз с Ригой и послали туда в заложники 40 своих мужей. Князь Ярослав расценил это как предательство и послал в Псков боярина Мишу с предложением отказаться от сотрудничества с крестоносцами и начать готовить поход на Ригу. Псковичи отказались. Новгородское вече их поддержало: «Мы без своей братии псковичей на Ригу не пойдем», — заявили они на вече. Кроме того, новгородцы потребовали удаления переяславских полков с берегов Волхова. Между князем и Новгородом произошел разрыв. Поздним летом князь Ярослав с княгинею покинули Новгород, оставив на Городище наместниками двоих своих сыновей. Помогать им должны были боярин Федор Данилович и тиун Яким.
Положение в Новгороде было тяжелое. Неотвратимо надвигались голод и болезни. Народ роптал на бояр. Наконец, начался мятеж. С кафедры был сведен архиепископ Арсений, поставленный якобы за взятку князю. После веча были разграблены — «взяты на поток» — дворы тысяцкого Вячеслава и брата его Богуслава, владычного стольника Андрейца, Давыдка Софийского и липинского старосты Душильца. Вместо Вячеслава тысяцким избрали Бориса Негочевича. А в Переяславль восставшие послали послов с такими словами князю: «Поеди к нам, забожничье (то есть новые пошлины. —
Между тем страсти в Новгороде разгорались. В Сыропустную неделю, 20 февраля 1229 года, ненастной ночью, боярин Федор Данилович и тиун Яким бежали с Городища, прихватив с собою двух юных княжичей. На следующее утро, 21 февраля, собралось вече, на котором худые мужики — вечники по наущению бояр кричали так: «Князь задумал какое-то зло на Святую Софию. Мы не гнали княжичей от себя и самому князю не сделали никакого зла, казнили только свою братию. Пусть судит им в том Бог и Честный крест, а мы промыслим себе князя!» Решили послать в Чернигов и звать к себе на княжение князя Михаила Всеволодовича, который однажды уже был их князем и враждовал с Ярославом. Сразу же после веча в Новгороде начались грабежи, поджоги и убийства.
Юным князьям пришлось воочию убедиться в том, какова на деле так называемая «новгородская свобода», когда плодами демократии пользуются темные силы. Общинная свобода при этом пропадает, и наступает время боярской олигархии, интересы которой весьма далеки от интересов Русской земли: свобода переходит в произвол и преступления, а враги тем временем «розно несут Русь по частям».
В Великом княжестве Владимирском это хорошо понимали. В начале сентября 1229 года во Владимире созвали княжеский снем (съезд) владимиро-суздальских князей под главенством великого князя Юрия Всеволодовича. На нем решили: от Новгорода не отступаться. Великий князь Юрий и брат его Ярослав, которые чуть было не рассорились из-за новгородских дел (Ярослав решил, что Юрий поддерживает своего шурина, Михаила Черниговского), должны были помириться.
Возвратившись в Переяславль, княжичи познакомились с придворным писателем Ярослава Даниилом, известным под именем Даниила Заточника. Бывший дворянин, наказанный князем за какой-то проступок и сосланный на Лаче-озеро, он вернулся в Переяславль и написал для своего князя полное живости и ума «Моление» в духе византийского писателя Феодора Продрома. Даниил напоминал о своей прежней службе и просил князя не забывать о нем: «Егда ве-селишися многими яствами, а мене помяни, сух хлеб ядуща; или пьеши сладко питие, а мене помяни, теплу воду пьюща от места незатворена; егда лежиши на мягких постелех под собольими одеялами, а мене помяни, под единым платом лежаща и зимою умирающа». Богатство копится, оно теснит и княжеское. «Конь тучен, — пишет Заточник, — яко враг хранит на господина своего, такое боярин богат и силен умышляет на князя зло». Лучше бы мне «нога своя видети в лапте в дому твоем, нежеле в сафьяновом сапоге в боярском дворе». Безысходное противоречие между бедностью и богатством устрашающе обнажилось перед ним, и он с горечью пишет: «Кому Переяславль, а мне Гореславль, кому Боголюбово, а мне горе лютое, кому Белоозеро, а мне черней смолы».
При выборе слуг и помощников Заточник предлагал судить о людях на основе их деловых качеств и добродетелей. «Не зри внешняя моя, но возри внутренняя моя».
Слова его были созвучны времени. Чувствуя приближающуюся опасность, нависшую на Русью, он предупреждает князя: «Не дай же, Господи, земли нашей языкам, не знающим Бога!»
Политические идеи Даниила Заточника сродни идеям Владимира Мономаха и направлены на укрепление великорусской самодержавной власти, способной объединить страну и защитить ее от вражеского нашествия. Потому в центре внимания автора идеальный образ великого князя, похожего на князя Ярослава Всеволодовича. Князь этот внешне привлекателен, он имеет «глас сладок», а «образ страшен», рука его «не согбена, а простерта на подаяние убогим». Управление князя крепкое и справедливое. Он «глава всем» и «кораблю кормник». Князю нужны советники, умные и справедливые «думцы». Ему надо знать, что не море топит корабли, а волны — «злые думцы». С мудрыми же советниками князь укрепляет «грады и полки». «Змей страшен свистанием, а князь — множеством силы». Боярское самоуправство решительно осуждается. Поддержка сильной великокняжеской власти — «силы» и «грозы» — отвечает как интересам нарождающегося класса дворян, так и самим младшим Мономашичам в лице князя Ярослава и его потомства. Князю Александру Ярославичу, будущему Невскому герою, были весьма кстати советы Даниила Заточника, и он выслушал их с удовольствием и впоследствии, будучи великим князем Владимирским, частично реализовал.
Между тем в Новгороде продолжались распри боярских партий. Весной 1229 года князь Михаил с малолетним сыном Ростиславом прибыл в Новгород и принял власть «на всей воле новгородской». В отличие от князя Ярослава, он пообещал утишить народное недовольство. К тому времени Ярослав с дружиной занял Волок Ламский, перерезав торговые пути Новгорода на Смоленск, Чернигов и Понизье. Это не замедлило сказаться на экономическом положении Новгородской республики. Крестьяне и беднота бежали из Новгородской земли. Князь Михаил освободил «мизинных людей» на 5 лет от даней и подтвердил прежние уставы. Гнев недовольных обратился на сторонников суздальской партии. Глава республики, архиепископ Антоний, был отослан в Хутынский монастырь. В декабре 1229 года по жребию избрали нового владыку. Им оказался дьякон Юрьевского монастыря Спиридон, которого и послали в Киев для рукоположения в архиепископы. В мае 1230 года он вернулся в Новгород и после этого около 20 лет стоял во главе Новгородской церкви.
Весной 1230 года на Руси явились знамения будущих бед. 3 мая случилось землетрясение, которое почувствовали и в Киеве, и во Владимире-на-Клязьме. В Киеве Успенская церковь Пресвятой Богородицы на глазах митрополита Кирилла и великого князя Владимира Рюриковича треснула и раскололась на четыре части. В Переяславле Южном собор Святого Михаила Архангела раскололся надвое, и крыша упала внутрь. Во Владимире в Успенском соборе во время литургии земля дрогнула и заходила ходуном, так что закачались иконы и паникадила.
10 мая в Киеве на рассвете увидели восходящее солнце, казавшееся «ковригой» на четыре угла. А спустя четыре дня «солнце начало погибать», то есть уменьшаться и превратилось в месяц, и так стояло три дня. Тогда же на небесах явились багровые столпы с синими и зелеными полосами по сторонам от солнца и с небес якобы упал огонь и пропал в Днепре.
Во Владимир прибыл митрополит Киевский Кирилл и стал мирить Ольговичей (Черниговских князей, потомков Олега Черниговского) с Мономашичами. К тому времени князь Ярослав уже готовил войско, чтобы идти на Новгород, против Михаила. Переговоры увенчались миром. Михаил Черниговский готов был к уступкам. Лишь несколько месяцев сумел выдержать он споры и буйства новгородцев, когда одна партия — «суздальцев» — бесчинствовала на улицах города и жгла и грабила дома и пожитки своих политических противников — сторонников черниговских князей. Михаил уехал в Чернигов, оставив наместником пятилетнего Ростислава.
Новгородский летописец Тимофей, рассуждая об этих нестроениях, предрекал еще большие бедствия. И они не замедлили появиться. В 1228–1230 годах разразился голод. Люди умирали тысячами. Их некому было погребать. Архиепископ Спиридон приказал вырыть огромную яму — скудельницу — близ церкви Двенадцати апостолов и свозить туда трупы со всего города. Более других от голода страдал простой народ. Несчастным приходилось есть мох, кору, лишайник, листья. Дошло до того, что простая чадь стала резать людей и поедать их. Ели псину, конину, кошек. На другой год поставили вторую скудельницу, в конце Чудинцевой улицы, а потом и третью, за церковью Рождества.
Вновь пришло время Ярослава. 8 декабря 1230 года город покинули княжич Ростислав и бывший посадник Внезд Водовик. В Переяславль прибыли послы от веча и попросили князя Ярослава Всеволодовича снова занять новгородский стол. Ярослав согласился. 30 декабря вместе с сыновьями Федором и Александром он прибыл в вольный город, на Городище. Собралось вече, и князь целовал образ Богородицы «на всех грамотах Ярославлих», обещая не нарушать прав новгородцев и их священные обычаи. Прожив в Новгороде около двух недель, он уехал в Переяславль, оставив наместниками своих сыновей.
Среди всеобщих ожесточений впервые в молодом князе Александре Ярославиче проявилось милосердие. Он заступался за сирот и вдовиц, помогал голодающим, чем мог. Из его дворца на Городище никто из приходящих за помощью «не изыде тощ». С новой жатвой в 1232 году голод прекратился, и следующие годы оказались сравнительно спокойными и богатыми на урожай.
Весна 1231 года принесла Новгороду еще одно бедствие — пожар. Выгорел весь Словенский конец. Огненное море распространялось во все стороны, подгоняемое ветром, даже и за Волхов. Уцелевшие от голода становились жертвой пламени или тонули в реке. Все это видели юные Ярославичи. Но ничем не могли помочь несчастным, разве что пригласили немецких купцов из Любека и с острова Готланда с хлебом. Когда уже казалось, что «бяше при конци город сей», в Новгород приплыли немецкие корабли с хлебом.
Стихийными бедствиями старались воспользоваться противники князя Ярослава. На вече раздавались, например, такие возгласы: «Князь целовал икону Пресвятой Богородицы на том, что будет княжить по старине, но все то только на словах! Зачем он уехал из Новгорода в свой Переяславль и увез с собой наших лучших мужей? Не старается ли он погубить Великий Новгород? Не он ли накликал на нас Божью кару — голод, мор и пожарища? Поищем другого князя!» Из Чернигова привезли князя Святослава Трубчевского. Истерзанный голодом, едва живой Новгород чуть было не принял к себе никчемного князя, неспособного стать полководцем, заступником в тяжелую годину испытаний. Вновь дело дошло до военных столкновений между Мономашичами и Ольговичами. Ярослав двинул войско на город Серенск в Вятичской земле. В Пскове же был схвачен и заточен наместник князя Ярослава Вячеслав. Ярослав понял, что надо возвращаться в Новгород. В 1232 году он с сильной дружиной приехал в город. Сперва Ярослав призвал к ответу псковичей, предпринял блокаду Пскова. В конце концов псковичи смирились. Они приехали в Новгород, поклонились князю Ярославу и получили от него князя-наместника. Им стал один из суздальских князей, по имени Георгий.
В 1232 году во Владимир и Новгород пришли вести о том, что татары разоряют земли Камской Булгарии. Ливонские рыцари ждали своего часа, чтобы напасть на Изборск, Псков и Новгород. Надвигалось время тяжких испытаний.
Летом 1233 года семью князя Ярослава постигло несчастье. 5 июня[5] скоропостижно скончался старший брат князя Александра Федор. Всего год назад, в 1232 году, он участвовал в походе суздальских князей под руководством князя Всеволода Юрьевича на мордву, а теперь готовился к свадьбе. Князь Федор умер накануне свадьбы, когда все уже было готово для брачного пира. По этому поводу новгородский летописец заметил: «Еще млад (князю было 14 лет. —
Князь Федор был похоронен в Юрьевском монастыре. В XVII веке, после открытия мощей, он был причислен к лику местночтимых святых. Памяти князя Федора была посвящена церковь Святого Феодора на владычном дворе, заложенная архиепископом Спиридоном.
Смерть князя Федора расстроила с немалым трудом готовившееся сближение князя Ярослава с великим князем Черниговским Михаилом Всеволодовичем. Невестой была княжна Феодулия, старшая дочь князя Михаила. Она отличалась благочестием и набожностью и была поклонницей греко-римской античной культуры, хорошо знала греческий язык и была осведомлена обо всем, что касалось Византии. «Она познала все книги Виргилийскы и витийскы, была сведуща в книгах Аскилоповых и Галиновых, Аристотелевых и Омировых, и Платоновых», — говорится в ее Житии. В этом перечне названы имена поэтов — Вергилия и Гомера, философов — Аристотеля и Платона, врачей — Галена и Эскулапа.
Родители Феодулии, стремясь загладить постигшее ее несчастье, хотели поскорее выдать ее замуж в Суздале за князя Мину Ивановича, потомка Шимона Варяга, наместника Суздальской земли. Покорная дочь не противилась воле родителей, но втайне молила Господа о пострижении в монахини… Неожиданно и другой ее жених скончался, когда она ехала к нему в Суздаль. Не спрашивая согласия родителей, княгиня решила постричься в Суздальском Ризположенском женском монастыре, что и было совершено. В иночестве она получила имя Евфросиния. В монастыре жила праведно, занималась врачеванием и поучением заблудших душ, стала игуменьей и скончалась 25 сентября 1250 года. Она была погребена в том же монастыре и в XVII веке причислена к лику местночтимых святых.
Между прочим, игуменье Евфросинии удалось отстоять Ризположенский монастырь от орды Батыя зимой 1238 года.
МЕЧЕНОСЦЫ. БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ НА АМОВЖЕ
В XIII веке над Русью сгустились черные тучи. Первая из них надвинулась с запада. Это агрессия рыцарей-крестоносцев, преимущественно немцев. Вторая туча пришла с востока. Это агрессия татаро-монголов. Волею судьбы Русь оказалась между двух огней, или, по-другому, между молотом и наковальней.
Первая агрессия была направлена против славянских народов и началась еще при Карле Великом в VIII веке. К XIII веку немецкие рыцари продвинулись до Прибалтики и начали покорение прибалтийских народов: пруссов, ливов, селов, латгалов, эстов, куршей, земгалов, литовцев. Покорение это проходило под эгидой креста Христова и римского папы, который непосредственно организовывал крестовые походы. Папа Иннокентий III 7 октября 1207 года послал свою буллу на Русь, обращаясь ко всем русским епископам, клиру и всему русскому народу, и призвал их отречься от православия и склонить голову перед могуществом папы. Следующие понтифики, Целестин III, Иннокентий III, Григорий IX, Иннокентий IV, не раз объявляли крестовые походы против прибалтийских, финского и русского народов. Предлог для военных действий рыцарей — необходимость крестить язычников, покарать еретиков, увещевать и привести к истинной вере отколовшихся христиан греко-православной веры. В начале XIII века в результате IV Крестового похода была захвачена и разгромлена Византийская империя и на ее территории создана Латинская империя (1204).
Участниками крестовых походов были рыцари Европы, считавшие себя представителями романской культуры, обладающими якобы нравственным превосходством над другими; их идеалом стал герой с крестом на плаще. Начали колонизацию католические епископы в Латвии; Мейнард (1184), Бертольд (1198) и Альберт Буксгевден (1199–1229), основавший Ригу (1201). В 1202 году для привлечения крестоносцев всей Европы в Риге было создано «Братство воинов Христовых», или «Орден меченосцев». Сперва меченосцы подчинялись Рижскому епископу. В 1207 году они добились от Рижского епископа уступки им одной трети всех завоеванных земель. Члены ордена — рыцари, или «Божий слуги», — носили белые плащи с изображением красного креста и меча. Члены ордена делились на три разряда: «братья-рыцари», главным занятием которых была война; «братья-священники», составлявшие духовенство; «служащие братья», выполняющие обязанности оруженосцев, ремесленников, слуг.
Вступая в Орден, каждый рыцарь давал обет беспрекословного послушания. Уставы орденов тщательно регламентировали поведение рыцарей в походе и в бою. Во главе Ордена стоял магистр, избираемый на совете знатнейших рыцарей. Во главе замков находились командоры и фогты — судьи. Вспомогательные войска состояли из кнехтов. Завоеванные земли Орден раздавал вассалам и духовенству в ленное владение. Повсеместно вводилось католичество. Язычники, еретики и отступники предавались высшему церковному суду, согласно церковной конституции папы Григория IX (1231).
Меченосцы вели непрерывные войны с прибалтийскими народами. Но поскольку новгородские князья стремились защитить своих давних союзников и данников, рыцари в конце концов скрестили мечи с русскими, первоначально на полях Эстонии и Ливонии. Об этом свидетельствуют «Хроника» Генриха Латвийского, немецкие хроники и русские летописи. Все началось еще в 10-е годы XIII столетия. В этих войнах активное участие принимали новгородские и суздальские князья, призванные на защиту Новгорода новгородским вече, — князья Мстислав, Ярослав и его сын Александр. Нередко к ним обращались за помощью эсты, ливы или латгалы для защиты своих родных земель от немецкой агрессии. И новгородцы спешили на помощь, понимая, что против них идет страшная сила — вся Европа с королями и римским папой!
Масла в огонь подбавила Дания. Датские рыцари во главе с королем Вальдемаром оккупировали северную часть Эстонии с городом Ревелем (по-русски, Колыванью), получившим новое название — «Датский город» (Таллин). Меченосцы подали протест в суд Римской курии. Однако папа Гонорий III принял сторону датчан, и последние надолго остались на Эстонской земле.
Римская курия постоянно поддерживала медленно и планомерно тлевшую агрессию. Интересы Святого Престола в Риге стал представлять специальный легат — епископ Moденский Вильгельм, склонявший псковских бояр к союзу с Римом. Действия римской курии подкреплялись мощью двух военных орденов в Ливонии: Меченосцев и Святой Марии (Тевтонского).
В 1224 году ливонские рыцари-меченосцы захватили крепость Юрьев в земле эстов. Эту крепость построил еще в 1030 году великий князь Киевский Ярослав Мудрый для сбора дани. До 1224 года там находился русский гарнизон, но немцы изгнали русских, срыли крепость до основания и построили свою крепость — Дерпт, или Дорпат. С 1220-х годов крестоносцы усилили натиск на восток под предлогом «крещения язычников». Авангардную роль взял на себя Тевтонский орден Святой Марии, приглашенный из Палестины в Восточную Пруссию польским герцогом Конрадом Мазовецким в 1230 году.
Тевтонцы превосходили меченосцев во всех отношениях. Сам Орден был утвержден папой еще в 1192 году. На Балтийском побережье между Вислой и Неманом они появились в 1225 году. Тевтонцы носили черные туники и белые плащи с черным крестом на левом плече. Согласно их уставу, близкому к уставу тамплиеров, но более суровому, орден состоял почти исключительно из немцев, принадлежавших к старинным и знатным рыцарским фамилиям. Кроме общих монашеских обетов, тевтонцы обязывались, вступая в Орден, ухаживать за больными и сражаться против врагов латинской веры. В то время Орден располагал значительными денежными ресурсами и недвижимостью, подаренной ему германским императором. Первоначально он был предназначен для Святой Земли (Палестины). Однако вследствие его неудач там, Папская курия разрешила рыцарям переселиться в Восточную Европу, чтобы помогать Риму вести миссионерскую деятельность среди славян и прибалтийских народов. На деле же это вылилось в агрессию против Руси и соседних народов. Тевтонцы весьма преуспели в покорении литовского племени пруссов и почти полностью истребили его. Это-то и дало мысль Конраду Мазовецкому использовать тевтонцев против литовцев. Начавшаяся агрессия ускорила процесс образования независимого Литовского государства. Эсты и ливы создать свое государство попросту не успели. Потерпел поражение и полоцкий князь Владимир, вынужденный уступить немцам часть земель по берегам Западной Двины (Даугавы). К счастью, в Новгороде именно в это время утвердился князь Ярослав Всеволодович, который сумел понять смысл агрессии Запада и воспротивиться немецкой агрессии на земли прибалтийских народов.
Отношения между Орденом и Новгородской республикой обострились к 1233 году. С помощью изменника новгородского боярина Бориса крестоносцы взяли пограничную крепость Изборск, но псковская рать отбила город. В том же году ливонцы схватили некого Кирилла Синкича, вероятно новгородского лазутчика, в местечке Тесово и, заковав его в цепи, посадили в темницу в замке Медвежья Голова (Оденпэ).
Весной 1234 года князь Ярослав Всеволодович с дружиной и новгородским ополчением выступил в поход. За одну неделю ратники прошли около 300 километров. Впервые рядом с отцом в военных действиях участвовал и Александр. Новгородцы вошли в земли, контролируемые Ливонским орденом, и вызволили Синкича из плена. Немцы «сели в осаду». Русские пустили свои отряды «в зажитья», забирая зерно у населения. Немецкие разведывательные отряды выступили из Дорпата и вскоре столкнулись со «сторожами» (дозорами) князя Ярослава. Стычки продолжались до подхода главных сил новгородской рати. Князь Александр, закованный в латы, со щитом и мечом, в шлеме с развевающимися перьями, принял участие в сражении как простой латник. Это было его первое боевое крещение. Битва произошла на заснеженном поле между Дорпатом и берегом реки Эмайыги (или Амовжи, Эмбаха), куда князь Ярослав выманил немцев из их крепостей. Юный Александр впервые увидел в деле ражих немцев, закованных в латы, с латинскими шлемами на головах и в белых плащах с черными крестами поверх лат, с мечами и секирами, с дротиками, пиками и щитами. Многие были на конях, одетых в броню. Немцы вели себя нагло и самоуверенно. Впрочем, русские быстро сбили с них спесь. Юный Александр с неизъяснимым наслаждением наблюдал за тем, как немцы, рассыпав строй, бросились бежать. Русские догоняли их и одним ударом острого меча рассекали их шлемы. Александр старался ничуть не меньше других.
Русские прижали рыцарей к реке. Они загнали их на весенний, непрочный лед. И тут «обломился лед, и истопло их много, а иные, израненные, побежали в Юрьев и в Медвежью Голову», — свидетельствует летописец.
Новгородцы в битве не потеряли ни одного человека, а у суздальцев погибло всего пятеро. Русские сильно разорили владения дерптского епископа и опустошили нивы.
Ордену пришлось поклониться князю Ярославу и заключить мир «на всей воле новгородской». Очевидно, князь Ярослав выговорил для себя и своих потомков такую большую дань, что о ней вспоминал в 1558 году царь Иван Грозный.
На этом ратные подвиги юного князя не закончились. Отец взял его с собой в новый поход — на литовцев.
В тот год литовцы напали на Старую Руссу, но горожане их отбили и заставили отступить на юг. Князь Ярослав бросился в погоню и стал преследовать литовцев конной ратью вдоль Ловати. В конной рати находился и князь Александр. Настигли литву у Дубровны, у одного селища в Торопецкой волости. Литовцы были наголову разбиты и разбежались по дремучим торопецким лесам. Они потеряли 300 лошадей, весь товар и множество оружия. Многие здесь «и костью пали». Новгородцы же потеряли десять человек, в том числе двух знатных воинов — Федора Якуновича и Гаврилу Негутина.
НА НОВГОРОДСКОМ СТОЛЕ
В 1236 году князь Ярослав Всеволодович отправился из Новгорода на великое княжение в Киев.
С собой князь взял малую дружину и больших бояр новгородских: Судимира Славенского, Якима Влунковича, Костю Вячеславича и сотню воинов-новоторжцев; позже он их всех одарил и отпустил обратно в Новгород. А в Новгороде, собрав вече, посадил на столе вместо себя своего старшего сына Александра.
Обряд посажения на престол был совершен у стен Святой Софии. Благословляя своего сына и вручая ему меч, Ярослав говорил так: «Крест будет твоим хранителем и помощником, а меч твоею грозою! Бог дал тебе старейшинство между братьями, а Новгород Великий со времени князя Рюрика — старейшее княжение во всей земле Русской!»
Архиепископ Спиридон возложил руки на главу князя и вознес молитву Царю царей, чтобы Он «из святого жилища Своего благословил верного раба Своего Александра, укрепил его силою свыше, утвердил его на престоле Правды, оградил оружием Святого Духа и показал его доблестным защитником соборной церкви Святой Софии». На «грамоте Ярославлей» Александр поклялся соблюдать вольности новгородские и не вступаться во внутренние дела боярские и веча. Затем весь новгородский люд принес торжественную присягу на верность князю. Все целовали крест и громко кричали Александру: «Ты наш князь!»
Между тем бирючи разъезжали по площадям и улицам новгородским и приглашали всех от мала до велика на честной пир княжеский в Городище. Там в изобилии были приготовлены меды, вино, квасы, пиво и кушанья для простого люда: шти, каша, овощи. Не один день продолжалось веселие. Новгородцы любили своего юного князя и гордились им.
Так кончилась тревожная юность, и шестнадцатилетний Александр стал новгородским князем. На новгородском столе он прокняжит до 1252 года да и потом до конца своей жизни будет вынужден решать дела новгородские. Отец укротил немного нрав новгородских-бояр, но все же они оставались спесивыми, своевольными, сварливыми и неуемными, если, как пишет Троицкий летописец, даже князь Александр так и не смог им никогда угодить. Клятва на грамоте Ярослава Мудрого, конечно, сдерживала самодержавную волю юного Мономашича, но милость к людям и забота о них побуждали князя-воителя всегда уступать и забывать свои обиды ради Земли Святорусской. Вероятно, это объяснялось тем, что еще с детства князь Александр был «доблим христианином», заранее отмеченным Богом как будущий народный заступник.
Бог наградил его и величественной внешностью, отличавшей князя от прочих людей[6]. Весьма украшен он был телесным благолепием, пишет автор княжеского Жития, красотою лица своего он превосходил сына Иакова Иосифа Прекрасного, а ростом был выше других людей: деисус[7] мог целовать! А голос его был настолько силен, что гремел на вече, «аки труба». Мудростью князь Александр уподобился царю Соломону, кротостью — Давиду Псалмопевцу, силою же — Самсону-богатырю, а храбростью и мужеством — римскому царю Веспасиану и сыну его Титу, некогда взявшим Иерусалим в стране Иудейской. Всем почтил Бог князя Александра — своего угодника и молебенника за людей в сем веке и в будущем, так говоря: «Пусть так благословится человек, который боится Господа и целомудренный смысл имеет», ибо как говорится в Писании: «Кому много дано, с того много и взыщется», и еще: «Сильные силою испытаны будут в день испытания».
«День испытания» еще не наступил, но он приближался. Впереди были 15 июля 1240 года и 5 апреля 1242 года.
Князь Александр и сам поучал людей, нарочитых властелей новгородских, так говоря им со ступеней Святой Софии: «Чада и братия! Вы приняли от Бога начальство над людьми Божиими, от Него и будете испытаны в День Судный, как об этом сказал пророк: „От рук ваших изыщу людей сих, и кровь ваша вместо крови их будет“ Потому подобает нам начальство иметь праведное, как указал Бог. Прежде всего надлежит нам возлюбить Бога от всей души и всем помыслом, а потом возлюбить ближнего своего как самого себя, по апостольскому поучению утверждаясь, как там сказано: „Откажемся в сердцах наших от всякого вопля и хулы, зависти; ярость же и гнев не проникнут в сердца наши, милостынею же и любовью светло украсим себя“ Бескорыстную милость творите, да и от Бога без корысти милость приемлем. Виновных перед вами простите, подобно тому, как и вам простят вину ваших грехов. Защитите же себя страхом Божиим, с помощью которого всякую правду будете творить. И пусть будут ваши суды праведными и бескорыстными, потому что вы — судии Божий. Лиц же сильных — не бойтесь, убогих — милуйте, обиженных избавьте от неправедных насильников, никого не обижайте, но довольствуйтесь своим, между собою совет благой имейте, по Апостолу: „даней и оброков ваших с людей не берите больше позволенного вам“, и чтобы никто не был обиженным вами. Согрешивших наказывайте милостиво, с умом их принимайте также, как и вы некогда будете суду Божьему и нашему повинны. Ведь написано у пророков об этом, что вопль убогих вопиет к Господу и на вас, и „Аз отмщу вам за вопль их“ Потому остерегайтесь насильничать и не обижайте подданных вам, праведный суд творите, не мстя со рвением никому».
Услыхав эти слова, пишет агиограф, «бояре, и все вельможи, и властители, преклонив колени свои, и на землю головы положив, со слезами воскликнули все радостно и обещали все сотворить по заповеди его».
Услышав о красоте и силе Александровой, рассказывает Житие, пришел в Новгород некто от Западных стран, от «слуг Божиих» Ливонского ордена, рыцарь по имени Андреас фон Фельвен. Он пожелал увидеть предивный облик князя Александра и услышать сладкие слова его премудрости — подобно тому, как в древности приходила к царю Соломону царица Савская Балкиза. Та ведь тоже возжелала больше жизни увидеть красоту и услышать премудрости библейского царя, создателя храма Соломонова.
Когда Андреас увидел князя Александра на престоле в княжеской палате Рюрикова Городища, то весьма удивился его высокому росту, его премудрости и благородству. И будто бы сказал так: «Подобного светлому ангелу увидел я его». А когда возвратился в Ригу, то стал рассказывать о нем «Божиим слугам»: «Прошел я многие страны и видел я многих царей и князей, но нигде не встречал подобного ему красотой, мужеством и мудростью: ни среди царей, ни среди князей. В целом свете нет такого, как новгородский князь Александр Ярославич!» Так пишет автор Жития святого князя.
Можно думать, что достопочтенный Андреас действовал в качестве лазутчика рыцарей-крестоносцев. 12 мая 1237 года папа римский Григорий IX утвердил объединение двух орденов — Тевтонского и Ливонского (бывшего Ордена меченосцев). Теперь магистр Тевтонского ордена, сидевший в Восточной Пруссии, в замке Мальброк, стал великим магистром — гроссмейстером, а находившийся у него в подчинении магистр Ливонского ордена в Риге принял титул ландмейстера. Братьям-рыцарям пришлось сменить свое прежнее одеяние и облачиться в одежду тевтонов — белую мантию с черным крестом. Цель же у рыцарей осталась прежней: завоевание прибалтийских и русских земель. И русских, и прибалтов они одинаково называли «врагами креста».
В 1238 году папа Григорий IX и гроссмейстер Тевтонского ордена Герман фон Зальц подписали секретный договор, по которому предусматривалась организация крестового похода в земли язычников: ижорян, вожан, карел и русских. В специальной булле папа призвал немецких рыцарей выступить и против финнов, уклоняющихся от крещения по католическому обряду. Войска крестоносцев стали исподволь стягиваться к границам Новгородской республики.
…Недобрые знамения на небе предвещали скорые беды. На третий день августа 1237 года, сообщает летописец, «бысть знамение в солнце… бысть тьма с запада в нем, и бысть аки месяц 5 дней, а с востока — светло, и опять с востока тьма бысть». Солнечное затмение вселило страх и трепет в людские души накануне страшного нашествия агарян.
«БЫСТЬ ПОПОЛОХ ЗОЛ ОТ ЯЗЫКА НЕМИЛОСТИВАГО…»
Это случилось еще в далеком 1223 году… Князю Александру исполнилось три года, когда скоротеча от великого князя Юрия Всеволодовича, из Владимира, принес в Переяславль недобрую весть: 30 мая того года, при великом князе Киевском Мстиславе Романовиче, пришли на Южную Русь неслыханные прежде люди, безбожные моавитяне, называемые татарами, о которых никто ничего толком не знал: ни кто они, ни откуда и зачем пришли, ни каков язык их, ни какого они роду-племени, ни какова их вера. Одни называли их татарами, другие — таурменами, а третьи — печенегами. Ученые монахи из Киево-Печерского монастыря рассказывали, что это те самые народы, о которых писал некогда в своем «Откровении» святой Мефодий Патарский: вышли они будто бы из пустыни Етривской, чьи зыбучие пески простираются между востоком и севером, а загнал их в те пески библейский пророк Гедеон, и должны прийти они в День Судный и тогда полонить всю землю от востока и до Евфрата и от Тигра до Понтского моря. А пресвитер церкви Спаса-на-Берестове в Киеве, говорят, рассказывал, что это будто бы нечестивые народы Гог и Магог, поедавшие падаль и заключенные на севере в ущелье владыкой полумира Александром Македонским, а вход в ущелье заперт медными воротами, а щели замазаны волшебной мазью — синклитом. По гласу трубы архангела Гавриила те ворота падут с петель и из ущелья хлынут на просторы Божьего мира полчища нечестивых. И вот уже покорили они страны асов, обезов, касогов, куманов, рекше половцев. Настал черед Русской земли.
Тридцатитысячное конное войско монголов под руководством «цепных псов» Властителя мира Чингисхана — Джебэ и Субедея — прорвались в Половецкую степь и вышли к границам русских княжеств, на Днепр, к Зарубу. К апрелю 1223 года стяги князей киевских, черниговских, смоленских, северских, волынских и галицких стали собираться к Днепру. Здесь были четыре князя Мстислава: галицкий Мстислав Удалой (дед Александра Невского), киевский великий князь Мстислав Романович, черниговский Мстислав Святославич и волынский Мстислав Ярославич, по прозвищу Немой, а также силы половецких ханов и русских удельных князей; всего войска было до 150 тысяч. 12-миллионная Русь могла выставить и больше воинов, но не было единства в Русской земле: каждый князь видел в своем собрате соперника и, по словам автора «Слова о полку Игореве», про малое — «се великое» говорил, стремясь отнять у брата города и веси, чтобы обладать еще большими богатствами.
31 мая 1223 года неподалеку от речки Калки (Кальмиуса) русское войско встретилось с главными силами монголо-та-тар. Битва продолжалась до 16 июня.
Поделиться книгой: