Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты извини, что я разошелся, — может, спиртного выпил, может, давно на эти темы не разговаривал. Но наша беседа гораздо менее страшна, чем наш свет. «Свет»! — с равным успехом можно было сказать и «тьма»! Мы себе создали отдельный мирок, пытаемся как можно уютней его обустроить и боимся высунуться наружу. И не надо! Я как раз за это — за жизнь для себя, своих любимых, близких, — раз уж мир так устроен, что о тебе в тяжелую минуту никто не позаботится, то незачем и жертвовать собой ради того, что тебя не касается непосредственно и не может оказать влияние на ход твоей жизни, — эфиопов, доктора Хайдера или испытаний ядерного оружия на атолле Мороруа.
— Нормальные герои всегда идут в обход? — усмехнулась Жанна.
— Да, совершенно верно. Ты же отказалась распродать свое имущество ради эфиопских детей?
— Но это ведь уже чересчур…
— Правильно, чересчур, хотя святой Франциск раздал все, что у него было, бедным, — правда, он преследовал несколько иные цели, чем просто спасение от голодной смерти пары нищих. Вот если вдруг устроят какую-нибудь кампанию по сбору средств в помощь эфиопам — сродни той, что была лет десять назад, когда в восточном полушарии Боб Гелдоф собрал кучу музыкантов на «Уэмбли», а в западном Джексон с друзьями спел «We are the world, we are the children», и даже наши отметились — послали самолет с медикаментами, впрочем, через два года сами уже принимали одноразовые шприцы и сухие галеты в качестве гуманитарной помощи, — то ты честно отнесешь туда десять тысяч рублей, а может и все пятьдесят, и этим свою совесть успокоишь. То есть реально ты никому не поможешь, твои деньги по дороге разворуют сначала наши чиновники, потом чиновники какого-нибудь фонда, в который они стекаются, потом местные африканские распределители помощи — зато себя ты успокоишь. Так чем успокаивать, лучше и не расстраиваться, заботясь о судьбах мира, а беспокоиться о своей.
— Но почему же мои деньги не помогут? Десять тысяч я, десять — еще кто-то, и так — миллиарды! Та же акция, о которой ты говорил, с концертами рок-звезд, принесла же денег, оказала помощь?
— Оказала. По одним данным, было собрано пятьдесят миллионов, по другим — около двухсот. По два или по восемь долларов на каждого эфиопа. Крутая помощь, а? Съезди туда сейчас, посмотри на их жизнь — все то же самое: с миру по нитке собирая, всем бедным рубашки не сошьешь. Если задаваться целью реально помочь, то надо вливать денег гораздо больше, надо прекращать межплеменные войны, основывать развитую инфраструктуру, вводить новую систему образования, строить жилье, создавать рабочие места, — кому это надо? Никому — ни тебе, ни немецкому бюргеру, ни представителю американского среднего, а тем более высшего или низшего класса, — пусть третий мир выживает как хочет. Организаторы гигантских концертов десять лет назад больше создали себе рекламы, чем оказали реальной помощи. Вот если ты все свои деньги разделишь на три части и раздашь трем семьям, они смогут ими правильно распорядиться. А собирать по десятке — рублей, марок, долларов — без толку.
— Это чистейшей воды эгоизм, — утвердительно произнесла Жанна.
— Эгоизм — когда ты вокруг не видишь никого, кроме себя. Гордость, бахвальство, скупость и самовлюбленность. Я же просто соглашаюсь с поговоркой «своя рубашка ближе к телу» — у тебя есть родные, близкие, друзья — помогай им, делись с ними, не думай о братстве и единстве всех людей — этого никогда не будет. Действительные герои и вправду идут в обход. Да, героизм — закрыть своим телом амбразуру дзота. Но для меня более приемлемо просто метко бросить гранату — это тоже героизм, и телом закрывать ничего не надо. Так что я вполне нормальный герой, рассудительный, — идти в обход лучше, чем переть напролом. Если бы я был военным и меня послали бы ликвидировать последствия чернобыльской катастрофы, я бы не отлынивал и подчинился приказу, но я никогда бы не вызвался туда добровольцем. Если бы я шел по берегу реки и заметил тонущего в ней ребенка, я бы бросился его спасать, потому что отлично плаваю, и не боялся бы и сам утонуть, и ребенка утопить, но я бы никогда не стал бы разнимать пьяную драку — пусть лупят друг друга себе в удовольствие!
— А если бы ты видел тонущего ребенка, но сам не умел плавать?
— Тогда б я побежал звать на помощь, а пока она прибывала, пытался бы найти веревку или длинную палку.
— А если пьяная толпа забивает человека до смерти?
— Когда я вмешаюсь, толпа вместо одного забьет двоих. Юношеский альтруизм я оставил в юношеском же возрасте. Из примеров, которые помню, могу привести такой: как-то я, идя покупать цветы девушке на Восьмое марта, увидел лежащего в снегу мертвецки пьяного мужика, для которого праздник давно начался. Мне его стало жалко, я его поднял, привел в чувство, выяснил, где он живет, взвалил на себя и потащил по указанному адресу. По дороге нас чуть не забрали в милицию, а своего спасителя благодарный страдалец, могший к следующему утру оказаться замерзшим трупом, покрывал по дороге таким изощренным матом, о коем филологическая наука еще и не ведает. К девушке я пришел все-таки с цветами, но опоздав на час и мокрый до нитки. А мы ведь собирались на вечеринку, девушка была принаряжена и настроена на праздник, но ввиду того, что мы заехали ко мне — надо было переодеться, — пришли мы туда, когда уже веселье пошло на убыль, все было съедено и выпито, в общем, вечер не удался.
Второй пример: на танцах, выйдя подышать свежим воздухом, увидел следующую картину: две девушки дрались между собой, ухватив друг друга за волосы, визжа и достаточно умело пинаясь коленками. Обалдев от такого варварства, я бросился к ним, дабы прекратить этот ужас, но был остановлен дюжими молодцами, которые с вниманием следили за развитием событий, — во-первых, такая драка много интересней мужской, во-вторых, происходила она «из-за мальчика», и победившая должна была завладеть правом на оного. Я продолжал настаивать, так что закончилось тем, что эти ребята начали уже драку со мной, и если бы не вовремя подоспевшая помощь, то мне точно сломали бы ребра. Спрашивается, достойны ли были эти дамы подобной жертвы — как там, интеллект, вкус? — вспоминаешь свои слова?
— Но тебе все же пришли на помощь?
— Пришли мои друзья, с которыми я вместе рос с первого класса, с которыми в первый раз выпил водки, первый раз познал женщину и познакомился с другими явлениями окружающего мира, доселе неведомыми. На тот момент они были моими близкими, мы зависели друг от друга, были взаимно преданны.
За товарища я бы всегда заступился, как и за члена своей семьи, потому что это — твое, а не незнакомый тебе безличностный эфиоп, — что-то я слишком часто их упоминаю, — все равно кто: американец или русский из двора через улицу. Твой дом, твоя семья, твои друзья — вот истинные ценности, которым можно служить и ради которых можно жить.
— Значит, Антанта нам не поможет?
— Не поможет.
Пока Влад длил свой монолог, Жанна пыталась расправиться с карпом, и мало-помалу ей это удавалось.
— Вкусно, — сказала она, указывая на тарелку, — только костей много.
— Видишь, — произнес он, — все мало. Тебе недостаточно того, что рыба просто вкусна, тебе нужно, чтобы она была еще и без костей, а если бы кости у нее отсутствовали, тебе бы захотелось, чтобы она была и без головы, плавников и хвоста, да еще бы в жареном виде в природе и существовала. В этом — весь человек, он не умеет наслаждаться тем, что есть! Если бы он умел находить радость в уже существующем, тогда, может быть, не было прогресса, но человек был бы счастлив.
— Счастлив именно чем? Или почему?
— Как сказал кто-то известный, по-моему Карамзин, «счастье — есть отсутствие зол», и советовал довольствоваться тем, что Бог послал, и благодарить его за то. Человеку же все мало, отсюда все войны — когда кто-то у другого нечто хочет отнять, и прочее, и прочее. Только наслаждаясь каждой секундой, каждой частицей бытия, он может быть счастлив. Посему и надо больше думать о себе и близких, а не о всем мире. О всех вместе — означает ни о ком конкретно. Нужно любить какого-то определенного человека, оказывать добро ему, а не всем подряд, тогда, доставив ему радость, ты и сам будешь счастлив.
— Теперь я совсем запуталась — человек плох, зол, но его можно полюбить?
— Конечно, почему нет? Если он не дает разрастаться всему тому мерзкому, что уже заложено в него природой, если не стучит себя кулаками в грудь и не кричит, что он венец вселенной, если он не одержим гордыней и снобизмом по этому поводу, не возвеличивает на самом деле весьма ограниченные возможности своего разума, то его вполне можно полюбить, тем более что в любви нуждается прежде всего любящий, а уж потом любимый, без любви его съест ненависть, изгрызет изнутри. Любовь и вера — только это и может поддерживать то хорошее, что, пусть и в небольшом количестве, все-таки есть в человеке. Умение любить, умение радоваться только и могут помочь не отдаться своей природе, не подчиниться жестоким животным импульсам полностью. А иначе в нашем злом, жестоком мире не выстоять. Люби кого-то, радуйся тому, что у тебя есть, и ты не испытаешь сердечных болей и не проведешь бессонных ночей в думах о том, где и каким образом приобрести излишнее. Если твоя судьба сочтет, что тебе это излишнее необходимо и ты его достоин, она сама тебе его дарует.
— Резюме: живи как живется, люби и радуйся?
— Совершенно верно.
— Хорошо. Мне нужно переварить все сказанное тобой, а потом мы об этом еще поговорим. А пока, значит, тост за любовь?
— За любовь.
Выпили. Влад уже был рад, что она сама закрыла обсуждаемую тему — можно и поесть теперь. Да, карп, конечно, готовится здесь на славу. Прекрасна русская кухня! Взять хотя бы в «Амбассадоре» на Фонтанке рубленую куриную печень — подается в виде эдакой цилиндрической фасочки, в центре которой — жареные грибы, а по краям блюда — четыре небольших блинчика. Маленькой ложечкой кладешь печень и грибы на такой блин, с помощью вилки заворачиваешь его в трубочку, рюмку водки — хлоп! — и этой трубочкой закусил. Прожуешь и подумаешь: и вправду есть в жизни смысл. Для сравнения: в «Афродите», ресторане на Невском, оцененном критиком газеты «Коммерсант» Дарьей Цивиной в пять звезд, Владу довелось отведать язык то ли рыбы лу-лу, то ли просто морской, — экзотическое блюдо стоимостью в тридцать долларов. В меню читалось красиво, когда же принесли, оказалось — белая тоненькая полоска чего-то без соуса и гарнира, по вкусу напоминающая отечественную жевательную резинку, на рубеже семидесятых — восьмидесятых годов производимую в городе Армавире. В «Свири», находящемся в отделе «Палас» и получившем от той же госпожи те же пять звезд, он впервые узнал вкус лобстера, уже долларов за пятьдесят; когда разделывал его, думал о том, что в «Санкт-Петербурге» на эту сумму можно съесть три порции пельменей, да еще рюмкой водки запить, а так — ни желудку, ни сердцу. А китайская лапша, папоротник и жирные кусочки свинины в тесте в многочисленных «Драконах», раскинувшихся по всему Питеру, а мексиканские фахитос и прочая острая дребедень в «Ля-Кукараче», не говоря уже об итальянской пицце и американских гамбу… Все-все-все, тьфу! К русской кухне можно добавить разве что еще всякие грузинские сациви-харчо-хинкали-хачапури под «Цинандали», некоторые блюда с трудно выговариваемыми названиями в индийском «Тандуре» да пару-тройку французских кулинарных произведений, хотя Анатоль Франс свою кухню, будучи истинным патриотом, именовал не иначе как «самой изысканной».
Горячее поглощалось быстро. Задержав проходившего мимо официанта и предварительно посовещавшись со спутницей, Влад заказал два чая.
— Вот в чём — жизнь, — подцепив вилкой достаточно большой кусок рыбы, сказал он, — а не в борьбе за прекращение ядерных испытаний. Еще чуть-чуть здравого смысла и толику везения — и что мне все богатства мира?
— Для тебя счастье, — отреагировала на это замечание Жанна, — в любви и домашнем уюте. Ну а если для человека счастье в славе, в богатстве, во власти, он же не может его реализовать, сидя дома и с довольной улыбкой поливая цветок в горшке на подоконнике?
— Меньше бы людей находило счастье в перечисленных тобою вещах, меньше было бы Лениных-Сталиных-Гитлеров. Я не за то, чтобы люди не пытались чего-то добиться, как им кажется, для них необходимого. Если ты хочешь богатства большего, чем имеешь, и пытаешься достигнуть его способами, тебе доступными, то подумай, стоит ли тебе, например, продать свою квартиру, а полученные за нее деньги вложить в какой-либо перспективный, на твой взгляд, бизнес, с тем чтобы они через год удвоились, и в результате через указанное время остаться ни с чем ввиду его развала; или же решить, что вот, твоя квартира, тот уют, который тобой в ней создан, и есть твое богатство?
— Мы долго говорим о вещах слишком серьезных. — Она кивком головы поблагодарила официанта за чай.
— Ты же сама завела этот разговор, — удивился Влад.
— Сама, не сама — серьезного на первый раз хватит. Давай о чем-нибудь отвлеченном.
— Давай. О чем?
— Что ты больше всего ценишь в женщинах?
— То есть женщины — это отвлеченное и несерьезное?
— Это несколько отличное от предыдущей темы и более мне в данную минуту интересное.
— Ну, внешность — лицо там, фигура — и ненавязчивость.
— И все, так мало? А ум?
— Ум женщине ни к чему.
— Вот так новость! То ты говоришь, что не ставишь мужчину выше женщины, то заявляешь, что ум ей ни к чему.
— Ну так и мужчине ум ни к чему. Радоваться жизни можно и не зная, что Чон Ду Хван — бывший южнокорейский глава.
— Все равно, что-то слишком мало получается.
— Хорошо, можно добавить: умение чувствовать настроение мужчины. Умение нравиться и быть всегда желанной. Умение соглашаться и не спорить в каких-то мелочах, но отстаивать свое мнение в глобальных вопросах, впрочем, не до громких ссор. Быть хозяйкой, хранительницей очага. Ей должно нравиться заниматься любовью не только при выключенном свете после двадцати двух ноль-ноль, не больше двух раз в неделю, а всегда и везде, лишь бы с любимым мужчиной. Она не должна долго болтать с подружками по телефону в моем присутствии и любить телесериалы. Походы к моим друзьям она не должна воспринимать только как необходимость, а к своим подругам — только как праздник. Она должна понимать, когда мужчине необходимо работать, а когда он может отдыхать. Она…
— Все, все, мне ясно. Это уже, наоборот, слишком много. Ты говоришь, что не готовишь человеку рамки, а сам рисуешь какой-то суперидеал, причем, вероятно, основываясь на печальном опыте, — мне почему-то кажется, что твои предыдущие женщины этим требованиям не удовлетворяли.
— Ну-ну, зачем же так. Мне не нужен идеал, мне и наличия вместе трех из этих качеств вполне достаточно, но ты спросила, каким именно я отдаю предпочтение, — вот я и стал объяснять. А опыт был всякий — и положительный, и отрицательный.
— Расскажи! — попросила Жанна.
— Не сейчас. Как-нибудь потом.
Допили чай, Влад попросил чек.
— Хорошо, — сказала она. — Судя по тому, что ты назвал, для тебя важнее то, что она занимается с тобою любовью в любое время, что она убирает твою квартиру и чувствует твое настроение, чем то, что она умна, образованна и имеет тонкий вкус?
— Гораздо важнее! На что мне интеллектуалка, которая может правильно подобрать цветовую гамму, разговаривать на иностранном языке и отличать Шуберта от Штрауса, а Листа — от Шопена, если она фригидная неряха, не умеющая понять и принять моих желаний?
— А если она сочетает и то и другое?
— То это — женщина-мечта.
— Спасибо за комплимент.
— Здорово! — Влад аж подпрыгнул.
— Ты — дремучий феодал. Но ты мне все равно нравишься.
— Ты мне — тоже.
— Идем? — наклонив голову к плечу, спросила она.
— Сейчас, — ответил он, — гарсон-вэйтер появится со счетом, да и покинем сие гостеприимное место.
Официант ждать себя долго не заставил, подошел с папочкой, положил ее на стол и опять удалился. Влад открыл, изучил цифру, нашел ее невысокой, щедро прибавил чаевых, положил купюры рядом с чеком.
Оделись, попрощались, вышли на улицу. Холодный воздух казался уже не сырым и мерзким, а, напротив, бодрящим и освежающим. Кавалер обнял свою даму за талию, она не отстранилась.
Спросил:
— Куда сударыне угодно отправиться теперь?
— А что сударь может предложить?
— Даже не знаю, говорю искренне. Если ты любишь играть в бильярд, то можно поехать в два примечательных места — работают допоздна. Если хочешь потанцевать — можем отправиться в какой-нибудь клуб.
— Это все?
— Можно пойти в гости, — стараясь найти еще что-либо, придумывал он про себя возможные варианты, — или поехать играть в боулинг.
— Так, — произнесла Жанна и бросила на него лукавый взгляд, — а если даме хочется попить кофе, послушать приятную музыку, на худой конец — посмотреть телевизор?
Влад внимательно всмотрелся в ее глаза и ответил:
— Запросто! Ловим такси!
— Хорошо. Станем по разные стороны дороги, так быстрее поймаем. Кто первый — загадывает желание, второй — исполняет.
— Считай, — сказал Влад, — что ты мое уже исполнила.
— Тогда, — она громко засмеялась, — у меня одно уже остается, а в худшем для тебя случае их будет два.
— Согласен и на три.
— Ой, молодец, не спеши!
— Хорошо, — ответил Влад.
Они быстро дошли до проспекта, и, пока Жанна, стоя на своей стороне, высматривала огоньки фар какого-нибудь автомобиля, он перебежал Невский, махнул рукой мимо проезжающей машине, она и затормозила. Влад жестом позвал спутницу, а когда она подошла, шепнул ей на ухо:
— Получилось одно!
Она засмеялась, забралась на заднее сиденье, он вслед за нею, хлопнул дверцей, кинул взгляд на женщину и взял ее ладонь в свою. Суббота, поздний вечер, машин мало, дороги свободные, автомобиль не старый, ехали быстро, уж вот-вот должны были быть на месте, но Жанна вдруг предложила:
— Давай не сразу к тебе — я хочу еще чуть-чуть прогуляться.
— О’кей! — ничуть не удивился Влад, обратился к водителю: — Тормози, командир!
Вышли на перекресток Политехнической улицы с Курчатова — грязно, сыро, мокро. Весело. Счастливо.
— Смотри, — вдруг указала она на небо, — сколько звезд!
— Это, наверное, потому что ветер сильный, вот облака и прогнал, — предположил он. — Но думаю, нам недолго радоваться: как прогнал, так и нагонит. Впрочем, у природы нет плохой погоды.
И на самом деле, в эти минуты обычно серая улица благодаря искусственному освещению, непривычной тишине, могучим деревьям вдоль улицы, ветру, усыпанному звездами небу казалась загадочной, интересной, красивой. Что-то его изнутри толкнуло, и, даже не успев понять, зачем он это делает, — очевидно, потому, что это как нельзя лучше отвечало создавшемуся настроению, Влад начал читать:
Прошла секундная пауза.
— Красиво, — сказала Жанна. — Кто это?
— Набоков.
— А, понятно. Раз ты столько всего помнишь, поэзию, наверное, любишь. Посему вопрос: а сам-то не пишешь?
— Ой, что ты! — отмахнулся он от нее. — В юности, правда, пытался из-за избытка лирических чувств по поводу, как казалось, обретенной или утерянной любви бумагу марать, но скоро обратил внимание на то, что все мои рифмы в основном сводятся к типу: «пошел — не пошел» и «встал — упал», да и прекратил.
— Хорошо, но хоть что-то можешь сейчас вспомнить?
— Ой, — Влад попытался напрячь память, — это уж сколько лет назад было? Разве что-либо без рифмы?
— Давай-давай! — обрадовалась она так, будто он сейчас откроет ей главную тайну бытия или изречет какую-нибудь полезную истину. Заметив это, Влад внезапно почувствовал волнение, сродни тому, что испытывал в давние времена, выводя в качестве командира свой 2-ой «А» на конкурс строя и песни. Действительно хотел припомнить что-либо стоящее, но на ум ничего не приходило, и вдруг что-то такое всплыло.
— Ну вот, допустим:
Поделиться книгой: