Помоги проекту - поделись книгой:
Вышел на улицу. До цели можно было дойти пешком, но — взглянул на часы — стрелки уже приближались к семи, потому взял такси.
Опоздать, в принципе, все же не боялся — на его памяти женщины всегда задерживались. Однако, когда подъехал к дому Ильиных, сразу увидел одиноко стоящую фигуру Жанны, мокнущую под снегом-дождем, — маленький козырек над крыльцом не спасал от непогоды. Пулей выскочил из машины — водитель сразу развернулся и уехал, — подбежал, начал извиняться.
— Ну-ну, хватит, — остановила она Влада. — Теперь я знаю о вас еще чуть-чуть больше. Вчера я узнала, что вы пьяница и не любитель ухаживать за дамами, сегодня — что вы не педант. А что еще предстоит узнать?
— Что я агент международного империализма и реставратор старого режима.
— Это лучше, чем быть педантом, — засмеялась она. — Куда мы держим путь?
— На набережную канала Грибоедова, в ресторан под названием «Санкт-Петербург».
— Чудесно. А что там такое?
— Там отличное заведение с замечательным интерьером, вкусной едой и тихой музыкой.
— Очень хорошо. Ну, так идем?
— Идем. — Он подал ей согнутую в локте руку, постарался поднять зонт таким образом, чтобы укрыть их обоих, не получилось, посему наклонил его ближе к Жанне.
— Что же вы в такую погоду — и без зонта? — спросил.
— Так торопилась — в отличие от некоторых, — что даже в окно не выглянула, а возвращаться — сами знаете, примета, да и опаздывать не хотелось.
— Еще раз простите великодушно. Искренне каюсь.
— Ладно, я вас уже простила, хватит об этом. А я, — и она посмотрела ему в глаза, — не думала, что вы позвоните, — такой у вас вчера был грозный, насупленный и надутый вид. Вы были похожи на обиженного ребенка, у которого только что отняли игрушку, съели его шоколадку и отправили спать, не дав дождаться передачи «Спокойной ночи, малыши!», — смотреть было больно.
— Пожалуй, если бы я был трезв, то смог бы скрыть свое расстройство, но благодаря алкоголю у меня, наверное, действительно все на лице было написано. А что же вы все-таки отказались, раз так меня жалели?
— Ну, во-первых, я считаю, что всегда женщина решает, когда ей лечь в постель с мужчиной, и в человеческой истории был только один период — первобытный, когда мужчина просто брал ее за волосы и тащил к себе в пещеру, но, конечно, если женщина свободна, а не принадлежит представителю сильной половины физически — то есть она не является его рабыней-наложницей, женой (в арабских странах) и не отдается за деньги — и в прямом, и в переносном смысле. Во-вторых, у меня вполне взрослый сын для того, чтобы не рассказывать ему сказки, а общаться с ним откровенно. Поэтому что он мог обо мне подумать, если я вечером сообщаю ему, что иду на день рождения к Марине и вернусь не очень поздно, а сама, выпив много вина, забываю о своей семье и еду на ночь к человеку, которого до того ни разу не видела?
— Уж, как вы меня!.. А я только собирался предложить на «ты» перейти, но теперь уж боюсь.
— Не бойся. «Ты», так «ты» — давно пора.
Вышли на дорогу, быстро перешли ее, так как их путь лежал в направлении центра. Машину поймали быстро, забрались на заднее сиденье.
— Грибоедова, ближе к Спасу? — спросил водитель. — О, места моей молодости, мы всегда там с моей нынешней женой гуляли, когда она еще в школе училась, даже особый маршрут у нас для прогулок по центру выработался. А время-то какое было! Вроде и в коммуналках жили, и на демонстрациях маршировали — а народ был счастлив, не то что сейчас… Я курю — ничего?
— Ничего, — ответил Влад. Водитель попался разговорчивый, ладно еще бы не назойливый. Один раз его подвозил рыжебородый крепыш, который так разошелся, осуждая Ельцина, что забыл, куда им ехать, а сам дошел чуть ли не до исступления — Влад тогда даже испугался.
— Ну и что мне с того, что в Казанском был музей атеизма, а теперь церковные службы проводятся? Я и раньше туда не ходил, и сейчас не пойду, а вот, сидя перед ним летом на лавочке, на солнышке погреться, пивка попить да на архитектуру полюбоваться — это с удовольствием. Но пиво-то нынче дороже!
Влад повернул голову направо, посмотрел в окно. На стекле оседали крупные снежинки и сразу таяли, сбегая вниз тонкими струйками, мелькали огни, лилась болтовня таксиста, монотонно скрипели дворники — раз-два, раз-два… Все и в жизни идет монотонно, тихо, спокойно, скучно — не бурный ледоход, а тихое течение. Раз-два, раз-два… Хорошо ли это, плохо ли? Кто его знает…
— …Или сменщик мой — вот такую щуку вытащил. Ну, выпили за улов-то, домой рыбу приносит, жена нет похвалить — давай, понимаешь, его пилить: чего напился. Вы женаты-то?
— Нет, мы этот вопрос еще не обсуждали, — сказала Жанна столь серьезно, будто они знакомы очень долго, но данной темы еще не касались. Наверное, не хотела вступать с водителем в диалог.
«Нас уже принимают за устоявшуюся пару, — подумал Влад. — С другой стороны, откуда ему знать, в первый раз мы видимся, второй или пятидесятый? Мужчина и женщина, нарядные, улыбающиеся, субботним вечером едут отдыхать — чем не супруги?»
— …Такую команду развалить, шесть матчей — шесть побед! А перед решающими играми тренера меняют, ведущих футболистов отпускают — как с «Нантом»-то сражаться будем? Нет, здесь не все чисто. Я иногда слушаю того же Жириновского: а ведь вправду выгодно американцам было, чтобы развалился Союз и единственной супердержавой остались они? Выгодно! Значит, без всяких там ЦРУ дело тут не обошлось. Кому в Европе нужно, чтобы наши кубок лиги выиграли? Да никому. Вот, стало быть, и строят нам козни… Где тут на Грибоедова?
— Да вот, прямо здесь. Спасибо, до свидания! — ответил пассажир, отдал деньги, вышел сам, помог выбраться спутнице.
«Санкт-Петербург» — довольно уютный ресторан, несмотря на подчеркнутую помпезность обстановки, излишне громкую иноземную речь, неудобное расположение столов и иногда появляющихся здесь крикливо одетых дам, видимо заскакивающих сюда из расположенного рядом клуба «Конюшенный двор». Всегда мягкий, ненавязчивый, неяркий свет, тихая музыка в исполнении тапера Марка, можно, однако, здесь услышать и русские классические романсы — вокруг множество различных посольств-консульств-представительств, посему иностранцы тут — частые гости, и они от всего русского тащатся — как же, экзотика! — впрочем, если Марка и его коллег попросить, исполнят они и «С чего начинается Родина», и «Не думай о секундах свысока». Кухня — русская национальная, тут тебе и поросенок с кашей, и борщ с кулебякой, готовят замечательно, напитки все подряд — наряду с «Пятизвездной» водкой можно выбрать тончайшие французские вина, равно как и не совсем приятное немецкое или голландское пиво в бутылках. Цены, как и везде сейчас в Петербурге, к сожалению, высокие.
На входе гостям, с улыбкой их поприветствовав, помогли раздеться и предложили пройти в конец зала, Влад, собственно, так и хотел. Мэтр проводил их к столику на двоих, вручил меню и удалился.
Усевшись, Жанна осмотрелась вокруг и произнесла:
— А здесь хорошо, мне нравится.
Подошел официант в неизменном жилете и бабочке, спросил, что они желали бы на аперитив, — он попросил томатный сок, его спутница — «Мартини».
— Ты в этом заведении завсегдатай? — спросила она.
— Не совсем. Сюда прихожу, однако, чаще, чем в иные места.
— Так, — сказала она, листая меню, — тогда, может, не будешь заставлять меня терпеть муки выбора, а, как знаток, подскажешь, что мне взять на ужин?
— Как человеку, посещающему «Санкт-Петербург» в первый раз, для того чтобы у тебя сложилось наиболее полное и адекватное впечатление о местной кухне, советую: раз, — и он начал загибать пальцы, — холодная закуска: сельдь с отварным картофелем, альтернатива: маринованные грибы с луком, два: несмотря на вечер, советую отведать щи со сметаной — безумно вкусно! — три: горячее — ты вроде бы говорила, что мясо не очень любишь?
— Да, не очень, — подтвердила Жанна.
— Тогда, — продолжил он, — лучшее, что можно предложить, — карп, запеченный в духовке, — в сметане, с шампиньонами и рассыпчатой гречневой кашей — объедение! — но можно и жареную лососину под соусом. Ну и, конечно, перед каждым блюдом необходимо выпить стопочку холодной «Пятизвездной» или «Синопской» водки.
Она засмеялась:
— Ты так вкусно рассказываешь, что мой аппетит необыкновенно окреп, но все равно недостаточно для того, чтобы осилить ужин из трех блюд. Я, пожалуй, остановлюсь на карпе.
— Это значит, что первые два я буду поглощать в гордом одиночестве?
— Хорошо, — сдалась Жанна, — закажи для меня еще грибы. Кстати, водке я все-таки предпочла бы вино, лучше — белое.
— Вино, так вино, только его здесь подают бутылками, придется опорожнить всю, тогда как водку можно пить по пятьдесят граммов до нужного тебе состояния.
— Бутылка, конечно, многовато, но тут доза определяется настроением, а оно зависит от тебя.
— Хорошо, договорились. Где-то, где-то здесь, — он провел пальцем по карте вин, — я видел «Шабли» — а, вот. Я, правда, совсем не разбираюсь в винах и не знаю, насколько данное сочетается с карпом, однако, если ты против, выбирай сама.
— О нет. Я с алкоголем вообще общаюсь редко, а ты, как пьяница, мог бы и знать, какой напиток к чему подходит.
— Правильно: я не ценитель и гурман, я — пьяница. А из своего богатого опыта я вынес по этому поводу только одно: водка ко всему подходит. А будешь чаще общаться со мной, придется общаться и с алкоголем, так что станет он тебе скоро хорошим знакомым.
— Нет, нет, — засмеялась она опять, — я не согласна.
Подошел официант, принял заказ, забрал меню и ушел на кухню.
— Так, — расправила она салфетку на поверхности стола, — а теперь расскажи мне о себе немного.
— Родился семнадцатого января одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года в городе Колпино Лениградской области, единственный ребенок в семье, мать…
— Ну зачем ты утрируешь? Раз уж мы находимся здесь, значит, в чем-то интересны друг-другу, и чем же плохо мое желание об интересном мне человеке знать больше того, что он пьяница и не педант?
— Ага, значит, ты не веришь в свою интуицию и в то, что можешь составить правильное мнение о ком-либо после одной-двух встреч? Мне так вполне достаточно поговорить с кем-нибудь пять минут, дабы выяснить, приятен он мне, просто скучен или явно не симпатичен.
— Ого! — удивилась Жанна. — Гипноз, биопол
— Вполне может быть. Как любовь с первого взгляда: щелк! — и зажглась. В ранней молодости я замечал за собой: приходишь на вечеринку один, без пары, вдруг видишь девушку — и понимаешь, что она будет сегодня с тобой, как токи бегут какие-то, тут и много слов не нужно, и много времени.
— Извини, — возразила она, — но по-моему, это просто глупости. Как можно определить человека за пять минут? Да иногда за годы не поймешь, а тут — за столь небольшой отрезок времени. Да, мне, возможно, кто-то хотя бы не неприятен, я могу знать, что он надежный, верный товарищ, но если вдруг спустя несколько дней после знакомства выясняется, что его любимое музыкальное произведение — песня дочери Зосимова «Подружки мои, не ревнуйте», любимая книга — письменное изложение содержания «Рембо-2», а фильм — какой-нибудь «Яростный кулак» или «Тропиканка», то я теряю к нему всякий интерес. Да, пусть он отличный семьянин, патриот, способный на героический поступок, ценный работник — но мне уже все это не нужно.
— В таком случае мне повезло, — вздохнул Влад, — мой любимый фильм — «Санта-Барбара».
— Не притворяйся! Ты же понимаешь, что я имею в виду?
— Не понимаю. То есть если вынуть из библиотеки покрытого сантиметровым слоем пыли зачуханного очкарика и поставить рядом мускулистого красавца, весельчака, душу любой компании, однако твердо уверенного в том, что американцы говорят на американском языке, а Чои Ду Хван — это особое ругательное слово, ты предпочтешь первого?
— Из них не предпочту никого. Я считаю, что должна быть гармония, сочетание… — Тут официант принес вино, повертел, демонстрируя, в руках бутылку, после кивка головой Влада плеснул чуть-чуть на донышко специального маленького бокала, Влад отпил, опять кивнул, гарсон налил вино Жанне в уже нормальный бокал, а перед ее кавалером поставил стопку водки.
— Так что там насчет гармонии? — спросил тот, предлагая возобновить беседу.
— Я за гармоническое сочетание разных качеств — не обязательно в превосходной степени, то есть, вот, некто должен быть самым умным, ответственным, образованным, в то же время обладать обостренным чувством юмора и не бояться шагнуть в огонь, дабы вытащить оттуда ребенка, — просто, чтобы все качества человека, которыми он обладает, сплетаясь вместе, делали его обаятельным, интересным. «Качок» с куриными мозгами и, как ты выразился, «зачуханный» очкарик ничем не лучше друг друга. Что же касается внешности, то для мужчины она и вовсе неважна: руки-ноги на месте — уже красавец.
— Я все равно тебя не пойму. То я думал, что ты говоришь о каком-то идеале, теперь, оказывается, о гармоничном сочетании чего-то…
— Не «чего-то», а необходимых качеств. Для меня вкус в музыке или начитанность — важные качества, нужные, то есть если человек их имеет, но не научился совершать прыжки на батуте или плохо знает тригонометрию — ничего страшного, если же он прекрасный акробат, но не имеет первых качеств — мне он уже не интересен, — и она отпила вино из бокала. — О-о! Мне нравится! — и взглянула на Влада, как бы предлагая ему сказать что-либо.
— Теперь мне все понятно. Дух, интеллект, вкус, чуть здоровья — чтоб руки-ноги на месте были, — и чтобы это гармонировало: вкус не вредил интеллекту, а наоборот. А как же быть с народной мудростью — любовь зла, полюбишь и козла?
— А никак. В козла-то можно влюбиться, но надолго ли?
Официант принес холодные закуски, Влад взглянул на них, почувствовал, что голоден — как-никак без обеда, поднял рюмку:
— За знакомство и общение!
— Поддерживаю! — сказала она, чокнулись, выпили.
Он с жадностью накинулся на еду, некоторое время молчали, пока он ловко отправлял в рот кусочек за кусочком сельди, не забывая о картофеле и запивая все это томатным соком; Жанна же вяло пыталась разобраться с грибами. Наконец Влад закончил, вытер губы салфеткой, сказал:
— Знаешь, ты меня все-таки пугаешь. Почему не принять человека таким, какой он есть, по принципу «нравится — не нравится», и не подгонять его под какую-то планку? Я вот то ли читал, то ли слышал — среди немецких женщин был проведен тест, что их более всего привлекает в мужчине-спутнике, и шестьдесят процентов поставили на первое место успех в делах, потом шли отношение к своей жене, детям, и уж совсем в конце — все остальное.
— Правильно, — согласилась дама со своим кавалером, — стабильность в семейной жизни, пожалуй, и главное. Но если спутник жизни обладает еще чем-то, что может радовать его жену, — нешто это хуже?
— Лучше, — кивнул Влад. — Все выяснили: у тебя подход к людям умозрительный, у меня чувственный. Ты, пока не подгонишь человека под свои представления, не можешь лечь с ним в постель. Я же считаю, что в постели, в основном, фильмы и книги не обсуждают, посему — какая разница!
Про себя же подумал, что она потому до сих пор одна, не замужем в свои годы, что, вероятно, придумала себе некоего принца на белом коне — он представил себе этого отпрыска королевской крови: молодой, в одеянии, расшитом золотом, на голове — шляпа с пером и кокардой, на боку — шпага с золоченым эфесом, на щеках легкий румянец, конь храпит, бьет копытом, сбруя богатая, — и ждет его не дождется. «Эх, пить мне сегодня у Семеныча пиво», — решил он. Принесли щи, к ним сметану, опять чокнулись, выпили, он занялся блюдом, а Жанна продолжила свои рассуждения:
— Ты знаешь, как ни странно, мне слышать это даже не обидно, хотя и понятно, что ты имеешь в виду. Но ведь после ночи наступает утро, а раз уж у людей есть способность и стремление к общению, то им придется о чем-то разговаривать. Тебе хватает пяти минут, чтобы распознать человека, у тебя, может, развита интуиция, но если бы я вчера была вульгарно накрашена, волосы у меня стояли дыбом, в носу — серьга, на ногах — цветные колготки, в разговоре я бы каждую свою фразу заканчивала нецензурным словом, а докурив сигарету, смачно сплевывала на окурок, прежде чем положить его в пепельницу, позвонил бы ты мне сегодня и пригласил куда-нибудь?
— Ужасную картину ты нарисовала. — Он даже поморщился. — Конечно, нет!
— То есть ты должен понимать, что я не особенно требовательна и планка моя не слишком-то и высока. По тому, как ты вчера цитировал поэтов или вел беседу, у меня нет нужды убеждаться в наличии у тебя вкуса и интеллекта, юмора, кстати. Но вдруг ты не любишь детей или считаешь женщину низшим существом по сравнению с мужчиной, вдруг ты какой-нибудь сексуальный извращенец? Поэтому мне и хочется выяснить о тебе больше того, что я знаю, прежде чем… — и не закончила.
— Прежде чем что? — мгновенно переспросил Влад.
— Прежде чем предпринимать какие-то шаги, — и внимательно посмотрела ему в глаза.
«Странно, — подумал он, — а ведь она весьма интересна и умна. Как вдруг Жанна показалась мне занудой? Просто более требовательно подходит к выбору мужчин, чем иные, — очевидно, знает себе цену». Далее спросил:
— А почему ты считаешь, что я буду с тобой откровенен?
— Ну ты же был вчера откровенен — и в словах, и в поступках. Я уже знаю, что нравлюсь тебе, если учесть и то, что ты мне предложил вчера, — она сделала паузу, отпила вино, — ты мог сделать под влиянием алкоголя или чтобы вечер получился совсем уж запоминающимся, то сюда пригласил сознательно, находясь в здравом уме и отдавая себе отчет и в желаниях, и в поступках. Теперь у тебя есть шанс понравиться мне, вернее, что-то прибавить к первоначальному, вполне приятному, впечатлению, — всесторонне не узнав человека, я не могу ему довериться.
— Хорошо. Детей я люблю — в свое время даже был пионервожатым в летнем лагере, и дети после смены мне письма писали. Секс практикую традиционный, ибо считаю, что человека отличает от приматов только хождение на двух ногах и «homo sapiens» — определение для него ненормальное, женщине тут особой роли не отвожу, равно как и мужчине перед нею.
— Ого! Это уже интересно. То есть человек — такой же примат, животное?
— Совершенно верно. Классики марксизма не зря же указывали, что «человек — прежде всего животное». Прежде всего, в основании, а потом уже все остальное. Фраза Анатоля Франса, например: «Я сказал бы, что человек — нелепое животное, и воздерживаюсь от этого только потому, что Господь наш Иисус Христос пролил за него свою бесценную кровь». Но через некоторое время он не выдерживает и все-таки устами своего героя говорит: «Человек по природе своей — очень злое животное, а человеческие общества потому так скверны, что люди созидают их согласно своим наклонностям». Цицерон: «Как бы ты ни был мудр, если тебе будет холодно, задрожишь». Человек в мыслях своих пытается сделать себя равным Богу, хотя прежде всего хочет есть, и голод гонит его вперед, плюс еще похоть, это и есть прогресс. Так же как и животное, он ест, спит, сношается для воспроизводства потомства, так же убивает, — хищник делает это ради того, чтобы насытиться, человек — из-за денег или из стремления к власти:
Да, я не отрицаю наличия у человека какого-то практического мышления — потому он сражается с другими с помощью самолетов и танков, а не клыков и когтей, — но это не разум.
— Странно. А как же тогда культура — искусство, градостроительство, научно-технический прогресс? Вот ты сейчас цитировал нечто — а поэзия? Живопись? Человек, создавший этот отрывок, по-твоему, животное?
— Конечно. Ведь «сначала жить, а уж затем философствовать». Весь этот полет духа ничего не стоит для определения человечества в целом — принадлежит он единицам. И не зря создано столько антиутопий: вполне возможно, что все наше научное развитие доставит нас к такой катастрофе, какая приведет в негодное состояние все, и человек опять схватит палку и побежит убивать другого из-за куска хлеба. Да, существовало некоторое количество святых, которые смогли приблизиться к истине и обрести себе Царство небесное, — но что они по сравнению с остальным человечеством? И не называем же мы всех людей святыми? Почему же всех их именуем разумными на основе того, что были Платон, Марк Аврелий, Ньютон, Кант, Эйнштейн, Пушкин и Достоевский? Да и был бы Платон с детства рабом, киркой добывающим руду в карьере, а не ежедневно пирующим знатным мужем, — о чем бы он тогда думал: о царстве идей или о лишней миске похлебки? Неизвестно! Волк не убивает сразу нескольких зайцев, а убивает одного, и не потому, что он такой злой и нехороший, а потому, что ему самому есть хочется, и природа так устроена, что с помощью заячьей тушки он свою жизнедеятельность поддерживает. Убивает же одного, а не многих, потому как если сразу всех перебьет, скоро никого не останется, соответственно, быть ему голодным. Человеку же всегда мало, и я лично не раз наблюдал факты, как банкир, пусть не самый богатый, но обладающий стабильным доходом, все равно не упускает случая, дабы подставить другого — когда для того, чтобы заполучить его клиентов или какие-то фонды, а когда просто для профилактики, — чтобы тот, другой, в будущем его подобным образом не подставил. Человек придумал заморозку, научился коптить и засаливать впрок — ему все мало. Некоторые умы, желающие общего счастья, создали благородную мечту о равенстве, когда же ее начинали осуществлять, то топили все и вся в морях крови, ибо человек не хочет быть равным другому, ему все мало. Волк редко когда убивает другого волка, человек с себе подобными делает это постоянно, и вся его история — история убийств. Если уж все-таки предположить, что человек отличается от животного потому, что он «разумный», то тогда в понятие «разумный» надо вкладывать не привычное нам: «добрый, светлый, нравственный, стремящийся к знаниям», а «злой, расчетливый, хитрый, изворотливый, подлый, лживый, полученные знания использующий для личной выгоды», а величайшим достижением человеческой мысли считать не создание письменности, литературу и полеты в космос, а отдачу денег в рост как способ обогащения, атомное и биологическое оружие.
— Да, — покачала головой Жанна, — не жалуешь ты венец вселенной.
— Не жалую.
— Ну а ты сам — плох или хорош в таком случае?
— Плох настолько, насколько плох человек, что, однако, не наводит меня на мысль об искуплении с помощью ношения вериг, самоистязаний и исступленных молитв. Если допустить, что человек обладает свободой воли — в чем я сильно сомневаюсь, — то направить ее он может только на то, чтобы не стать еще хуже, — ибо исправиться ему уже не суждено.
— Ну а как же возможность искупления грехов путем праведной жизни? Покаяние? Страшный суд, наконец?
— Праведники — направо, грешники — налево? А много ли тебе известно праведников? А много ли людей ты встречала чистой, искренней веры? Каждый из нас — кто прямо, кто косвенно — участвует в том, что мир летит в тартарары, и если некто регулярно по воскресеньям ходит в церковь, читает молитвы на сон грядущий, соблюдает пост, исповедуется и причащается, не лежит ли и на нем вина в том, что происходит вокруг, пусть самым-самым краешком, самой малой частицей?
— Как-то все это эфемерно, обще, неконкретно — я не понимаю…
— Хочешь конкретности? Пожалуйста: вот, например, в Эфиопии в результате плохих природных условий, голода, войн и эпидемий ежегодно гибнет огромное количество детей. Однако, если ты — лично ты — продашь все свое имущество, добавишь кое-какие сбережения и передашь это все нескольким эфиопским семьям, ты спасешь их детей от голодной смерти. Согласна? Молчишь? Я знаю, что ты можешь ответить: на это есть их правительство, международное сообщество, независимые гуманитарные организации и прочие, у тебя же свой ребенок имеется, и ты сначала ему будущее должна обеспечить, а не думать об африканцах. Это только добрый доктор Айболит на их континент из Питера отправился, потому что у бегемотиков заболели животики. А так каждого свои проблемы беспокоят. А посему — не надо петь дифирамбы человеческому разуму. Искусство, культура — это все прекрасно, но в них гораздо больше от вдохновения, этого неуловимого эфира, духовного экстаза, шаманского камлания, чем от разума. Наверное, потому для меня гораздо важнее то, что я к человеку чувствую, а не думаю о нем, потому я предпочитаю в определении «симпатичен — не симпатичен» опираться на невидимые нити, связывающие нас, на исходящие от человека импульсы, а не пытаться втиснуть его в какие-то рамки и отбрасывать прочь, если у него оказалось на два сантиметра чего-то больше, чтобы пролезть в правый угол.
— Во всяком случае, в мои рамки ты себя втиснул. Однако тебе не кажется, что ты очень страшные вещи говоришь?
Тут подошел официант, принес горячее, два одинаковых блюда — Влад заказал себе карпа тоже, — подлил даме вина, поставил перед кавалером следующую стопку водки, тот поднял ее, повертел в руках, сказал:
Поделиться книгой: