Помоги проекту - поделись книгой:
Я давно знаю, что каждый человек читает книгу и слушает музыку по-своему. Одни и те же слова и звуки кого-то оставят равнодушным, у другого вызовут в душе бурю… «Зеркало морей» сразу же затронуло какие-то струны сердца, отозвалось в нем.
«…Ветер — великая душа мира. Одним шумным вздохом срывает высокие крепкие мачты, как осенние паутинки… А машины должны делать свое дело, даже если душа мира обезумела.
Когда современный корабль плывет по морю, укрытому тенями ночи, корпус его дрожит пульсирующей дрожью, и где-то в глубине его по временам слышится лязг, словно в этом железном теле бьется железное сердце».
Море для Конрада — живое существо. И все, что происходит на море, — дыхание, голос, крик, радость, ненависть, гнев, отчаяние живой жизни волн, ветра. Море — друг или враг человека, и он роднится с ним или борется с ним, покоряя его своей силой, мужеством.
Арена извечного поединка Человека и Моря — шторм. Но и воспоминание о самом грозном шторме у Конрада «радует своей гордой суровостью».
«Так вспоминаешь с удовольствием благородные черты незнакомца, с которым когда-то скрестил шпаги в рыцарском поединке».
Как все живое — штормы многообразны. Но отличает их не сила вихря и не высота несущихся волн.
«Их отличаешь по чувствам, которые они в тебе вызывают».
Одни угнетают, давят, нагоняют уныние, другие, свирепые и жуткие, «пугают, как вампиры», третьи — поражают «каким-то зловещим великолепием».
Но каким мощным ни был бы голос штормового ветра, в сущности, он ничего не говорит.
«Только человек меткой фразой характеризует стихийные страсти своего врага, как бы говоря за него».
Бесконечно разнообразны бури на море. Но как бы ни ревели, ни стонали, ни выли они, только голос Человека, противостоящего Буре, его волевая команда, перекрывающая гул урагана, только мужественный человеческий голос «придает нечто одушевленное шторму, морю»…
Увлекшись, я не мог оторваться от «Зеркала морей», вспоминая, сравнивая, размышляя.
А Валера, видимо, внимательно и придирчиво следил за теми страницами, которые приковывали мое внимание.
— Не там ты читаешь, дедушка, — наконец не выдержал внук. Он взял у меня книгу и стал раскрывать ее на тех строках, где как раз не было отвлеченных рассуждений. — Вот, послушай, как здорово о якоре написано…
Старый моряк-писатель с волнением говорит о якоре, именуя главу о нем «Символ надежды».
«Прежде чем сняться с якоря, необходимо якорь «отдать». Это совершенно очевидная истина». И с презрением и гневом клеймит моряк тех, кто неуважительно говорит вместо этого — «бросать якорь»…
Якоря — остроумное изобретение, они невелики по размеру и весу по сравнению с кораблем.
«Будь они золотые, они сошли бы за безделушки, за драгоценные украшения, не больше сережки в женском ухе».
А между тем от якоря часто зависит участь корабля.
Конрад воспевает якорь. Валерик читает многозначительно:
— «У этого грубого, но честного куска железа, такого простого на вид, больше частей, чем у человеческого тела членов: кольцо, шток, пятка, веретено, лапы, зубцы… На него можно рассчитывать. Дайте ему за что зацепиться, и он будет держать судно вечно»… Якорь — символ надежды, — задумчиво повторил Валера. И быстро пролистал книгу дальше:
— «Отдать якорь!» — последняя торжественная команда морского похода, — четко прочел он и посмотрел на меня поверх раскрытой книги. — «Отдать якорь»… — повторил внук тихо.
Мы долго молчали, глядя на море и корабли.
Подошел Авдеев, присел рядом. Валера и ему с удовольствием прочел о якорях.
Анатолий Федорович усмехнулся, взял книгу Конрада.
— Да, любил море человек, ничего не скажешь… Душевно любил. И про якорь правильно написал. Но большому кораблю — швартовка главное. Вон, смотрите, корабли на «бочках» стоят. — Мы вместе с Авдеевым взглянули на бухту. Военные корабли были почти неподвижны. Стальные тросы крепко держали их у небольших «бочек». — А как стать на эту маленькую «бочку» тяжелому крейсеру? — Авдеев хитро улыбается. — Море — не асфальт и корабль — не автобус. Волны, ветер, а то и штормит — относит, разворачивает. Не просто даже подойти к «бочке». Нужно ведь тросы закрепить за кольцо. А «бочка» не ждет, пляшет в волнах. Сколько кораблей — столько и швартовок. Посмотришь, как кто швартуется — сразу узнаешь, чего стоит команда. Видел бы Конрад, как швартовался «Красный Кавказ»! Вся эскадра любовалась. Поэма!..
Авдеев долго молчал, не сводя глаз с памятного Павловского мыска.
— Как сейчас вижу и слышу… Резко командует швартовку старпом Кузнецов. Боцманская команда берет ходовой конец троса, крейсер еще режет волны, а шлюпка с матросами и тросом уже в море, мчится к «бочке». Вот она обогнала крейсер, затихают машины, корабль подходит к «бочке», а швартовая команда уже на «бочке». Трос закреплен мгновенно, и пусть беснуются волны — крейсер на аркане. Пришвартовались по-своему — по-кавказски, — как говорили на флоте. Думаете, хвастает старый моряк. Нет! Я вот теперь учитель истории и могу засвидетельствовать как исторический факт: на дымовой трубе «Красного Кавказа» до самой войны сияла Красная Звезда с золотой окаемкой. То значило — первый корабль на всех флотах, победитель Всесоюзного социалистического соревнования. Неплохо!.. Агарков подтвердит. А вот представь, юнга, — Авдеев повернулся к Валере, — представь, крейсеру швартоваться надо под обстрелом снарядов и мин. Не только волны и ветер, артиллерия бьет прямой наводкой, люди гибнут, а швартовка идет… Крейсер высаживает десант. Сноровка пригодилась, и это уже подвиг. И это тоже — «Красный Кавказ»! Но о том уж не мне рассказывать, а Агаркову. Повидаемся с Константином Ивановичем — не то услышишь. Легенда!
Песнь о крейсере
Черноморская быль
Мы ждали встречи с Агарковым.
Конечно, я не забыл молодого лейтенанта, командира второй орудийной башни крейсера. Помнится округлое лицо крестьянского парня, его уверенная походка, его изумительное спокойствие при труднейших ночных стрельбах… Я и сейчас вижу молодого командира на наблюдательном пункте, слышу громовой басовый голос и протяжную команду: «О-гонь!..»
Наконец именно Агарков был вахтенным командиром, когда я прощался с крейсером после похода.
Но минуло больше четырех десятилетий. Сколько волн перекатилось… В войну Константин Иванович Агарков был уже старпомом — старшим помощником командира крейсера. «Неплохо!» — сказал бы наш дорогой Анатолий Федорович Авдеев.
Мы ждали встречи с Агарковым. Вчера он приехал в город, сегодня мы созвонились. В трубке тот же агарковский артиллерийский бас:
— Коль разговор о крейсере, да еще внучек здесь, давайте поначалу встретимся в музее флота, в комнате ветеранов, — предложил Константин Иванович. Что забылось — легче вспомнится.
…Авдеев сидит в сторонке, улыбается. Доволен: не плохо получилось. Валера устроился в глубоком кожаном кресле — его не слышно и не видно, но он все видит, слышит, запоминает. Он уже бегло осмотрел музей флота (потом побывает здесь еще много раз), долго стоял перед моделью «Красного Кавказа», осторожно прикоснулся к его гвардейскому знамени… Сейчас он не сводит глаз с Агаркова.
Долго не могу начать разговора и я… Если бы нужны были громкие слова, конечно же, капитан первого ранга достоин их. Разве не является он живым воплощением традиций флота?.. Но для меня Агарков и вестник нашей комсомольской юности («Ты, моряк, красив сам собою — тебе от роду двадцать лет»…). Я тоже не могу отвести от него глаз. Бритоголовый, загорелый, с крупными чертами лица, с резкими складками на лбу и глубоко сидящими глазами, он все тот же простой человек из народа, похожий на много потрудившегося крестьянина, но только теперь уже не на тракториста, а на многоопытного колхозного председателя…
И я смотрю на коренастую, ныне уже и несколько грузную фигуру Константина Ивановича, в легком белом пиджаке с короткими рукавами (в таких ходит летом весь «гражданский» Севастополь) и вижу его то юным лейтенантом тридцатых годов у своей орудийной башни, то в форме капитана первого ранга со всеми морскими регалиями, на ходовом мостике крейсера… Это о нем командир «Красного Кавказа» контр-адмирал Гущин скажет потом: «Железный старпом».
А сейчас «Железный старпом» смущенно улыбается, по-стариковски покашливает, несколько раз вытирает большим клетчатым платком бритую голову.
Первый корабль — как первая любовь. Где бы ни довелось впоследствии служить и плавать, первый — незабываемый. А если этот первый — один из лучших кораблей флота! Если это — корабль-герой! Если он входит в бессмертие!..
У Константина Ивановича при этом огромное, ни с чем не сравнимое превосходство перед нами: для него «Красный Кавказ» — первый и единственный корабль за все долгие годы учений, походов, боев.
И разговор о своем крейсере Агарков ведет как о живом существе, неразрывно связанном со всей его жизнью.
— То, что уже до войны был он самым красивым, самым совершенным, самым быстроходным, самым чистым кораблем флота — о том написано не раз, — говорил Константин Иванович. — И о красной звезде с золотой каймой на трубе крейсера вы слышали… Авдеев, наверное, все порассказал… Но то была юность нашего «Красного Кавказа», подступ к главному делу…
Если б можно было передать все, о чем поведал бывший старпом! И если бы был среди нас поэт! Какую звучную песню можно бы сложить о прекрасном боевом корабле, о его богатырской команде, обретших бессмертие!
С первых же часов войны «Красный Кавказ» — в полной боевой. Уже утром 23 июня крейсер вышел в море на постановку мин. Самолеты со свастикой тут же появились над ним. Молодые зенитчики отбили атаку. Впервые испытывалось в эти часы и хладнокровие старшего помощника командира крейсера.
Клубок войны разматывался быстро и грозно. «Красный Кавказ» — в Новороссийске, прорывается с подмогой в Севастополь. Снова Новороссийск и рейд с десантом морской пехоты на Одессу. Орудия главного калибра крейсера ведут огонь по позициям врага, по его танкам и укреплениям, зенитчики отбивают пикирующих «хейнкелей», пороховой дым окутывает корабль, появляются пробоины, под огнем увозят тяжелораненых…
В боях герои рождались на море и на суше. Помнит Агарков, как отбирали первых добровольцев в сводный полк морской пехоты. Требовалось человек тридцать, рвались в бой сотни… Бесстрашно сражались моряки под Одессой.
Помнит Константин Иванович и подвиг на земле Одессы корабельных артиллеристов Михаила Мартынова и Филиппа Бовта. Крейсер вел огонь орудиями главного калибра. Каждый снаряд должен бить в цель, помогать нашим частям в тяжелых боях. А это трудно, почти невозможно. Над «Красным Кавказом» бесновались «юнкерсы», зенитчики крейсера поднимали вокруг корабля стену огня, море буквально кипело. И в эту кипень от трапа крейсера отошла шлюпка, и в ней два артиллериста. Как удалось героям пристать к берегу, как сумели они скрытно наблюдать за врагом — трудно представить. Но в радиорубке «Красного Кавказа» уверенно зазвучали позывные крейсерских разведчиков, снаряды с корабля загремели с точным прицелом — по танкам, по пушкам врага… Мартынов и Бовт видели в стереотрубу, как поднялись в контратаку защитники Одессы. Где-то среди них была и морская пехота… Ночью шлюпка героев-разведчиков пристала к крейсеру, задание высшей трудности было выполнено.
Подвиг из подвигов свершается в штормовые дни и ночи конца декабря, в канун нового 1942 года. «Красный Кавказ» выступил ведущей силой в легендарной Керченско-Феодосийской десантной операции — одной из самых крупных и самых смелых за всю войну.
Константин Иванович поднимается и медленно прохаживается среди шкафов, набитых книгами, мимо моделей военных кораблей, реликвий морских баталий.
— Все помнится, а рассказывать трудно… Не упустить бы главное. А что главное?.. Как Гущин в шторм и под огнем управлял крейсером? Как не переставал держать связь весь израненный сигнальщик Печенкин у фонаря-ратьера?.. Как гремели под градом осколков счетверенные пулеметы Буркина?.. Как уносили с ходового мостика раненого военкома крейсера Щербака?.. Как гасил своим телом горящие пороховые пакеты краснофлотец Покутный?! Все стоит перед глазами… — Агарков тяжело опустился в кресло. Он долго молчал. Взгляд его стал суровым. Кажется, он забыл о нас, погрузившись в нахлынувшие воспоминания… Мы увидели перед собой «Железного старпома» военных лет.
Тут подал голос Авдеев. Он сидел у круглого музейного столика и сосредоточенно рассматривал подшивку фотокопий газет и листовок.
— Константин Иванович! — обратился он к Агаркову. — Вот листовка, что мы, помнишь, искали. Лежит меж газет, не заметишь. Три раза листал, не увидел. Вот она. Издание политуправления флота. Год 1942. «Прочти и передай товарищу. Распространяй среди населения». — Авдеев читал, сам заражаясь волнением:
— «Грозный и могучий, ходит по Черному морю «Красный Кавказ». Внезапно появляясь у берегов, занятых противником, он обрушивает на головы фашистских захватчиков тонны смертоносного груза…»
— На песнь о Соколе похоже… — вдруг неожиданно для всех и, наверное, для себя произнес Валера, покраснел и еще глубже ушел в свое спасительное кресло.
— Да… Безумству храбрых… — отозвался Авдеев. И вновь наступило долгое молчание.
Агарков взял у Авдеева фронтовую подшивку газет и листовок.
— «Грозный и могучий»… Как о «Варяге» или «Меркурии» написано. Если б могли услышать те, кто погибли!.. А мы, живые, продолжали выполнять боевой приказ. И поначалу даже не ощутили всего размаха операции. Каждый делал свое дело — наверное, так и слагался подвиг крейсера. Помню, вдобавок к фашистским снарядам полетели с неба мины. Запомнились зеленые парашюты, на которых они спускались. Как раздутые жабы… А крейсер воевал и бил врага… Так слагался подвиг.
Пока Константин Иванович Агарков собирается с мыслями, сделаем небольшое отступление.
…Ночь. «Красный Кавказ» полным ходом идет на Феодосию. В кильватере — крейсер «Красный Крым», идут эсминцы «Шаумян», «Незаможник», «Железняков», мчатся катера-охотники, тральщики. Сбылась мечта моряков — корабли идут в наступление!
По всем отсекам «Красного Кавказа» радио доносит голос военкома Григория Ивановича Щербака. Идем освобождать Феодосию, прорываемся прямо к стенке порта. Десант с ходу — в бой, крейсер воюет всеми видами огня.
Корабль гудит тысячами взволнованных голосов. Да кроме команды крейсера старпом сумел принять на борт тысячу восемьсот десантников вместо положенных пятисот.
«Красный Кавказ» — на виду Феодосии. Там уже ведут бой эсминцы. Вражеский берег отвечает снарядами, минами. Смертоносные осколки летят всюду. Крейсер врывается в порт. Нужно швартоваться и высадить десант… Наверное, в эти минуты и получил Агарков почетное звание «Железный старпом». Прожекторы немцев освещают крейсер и яростно и прицельно бьют по кораблю. Старпом руководит швартовкой. Его видят и на носу и на юте. Горит сигнальный мостик, гибнут один за другим связисты, сигнальщики. Пожар — на ходовом мостике. Гибнет старшина группы Колесник… А крейсер, несмотря на резкий обжигающий ветер, обстрел и пожары, неотступно идет к молу. По палубе бьют уже с берега немецкие автоматчики. Падают раненые из боцманской команды… Агарков стоит во весь рост, командует швартовкой: на бушующих волнах баркас с тросом, с левого борта гремит якорь. Громада крейсера у самого мола… Все, что нужно, еще полностью не закреплено, а уже спущен трап, и десант устремился на катера — к берегу.
Первые группы десантников вели бой на пристани, а «Красный Кавказ» подавлял огневые точки врага, вступал в поединок с его дальнобойной артиллерией. Счетверенные пулеметы корабля вели смертельную дуэль с немецкими минометчиками и автоматчиками.
С каким-то особым волнением бывший старпом называет фамилию командира отделения зенитного дивизиона Моценко. Его спаренная установка без устали била врага на земле и в воздухе. Пять фашистских самолетов загорелись от метких очередей Моценко, несколько вражеских батарей подавлено…
— Ежели б довелось вам ныне встретить Моценко в праздничный день — залюбовались бы. Да, он живет, здравствует тут, в Севастополе, — улыбается Агарков. — На груди старшины наград, наверное, больше, чем у кого бы то ни было в городе. За милю сверкает Моценко. Орел!..
Прерывается и снова течет беседа, и снова перед нами грозные картины десанта.
— На рассвете тридцатого декабря, — вспоминает Агарков, — я смог доложить командиру, что готовим сходни — с кормы на мол… Дорога́ была каждая секунда, а между молом и кораблем все еще была вода, довольно широкая полоса. И тут вдруг, без всякой команды, краснофлотец Михаил Федоткин пронесся перед нами, как на крыльях, и оказался на причале. Мгновенно закрепил последний трос, поставил сходни и кинулся обратно, ухватившись за канат. Мы втащили героя на корму, вокруг свистели пули и осколки, и я не знал, как поступить: ругать Федоткина или обнимать… Фашисты бесновались в бессильной злобе, но громада крейсера непоколебимо нависла над Феодосийским портом, над городом, и никакая сила не могла уже остановить выполнение боевой задачи… — Агарков помолчал. — Наверное, за всю историю войны не довелось крейсеру так швартоваться во вражеском порту.
Да. «Красный Кавказ» выполнил главную боевую задачу командования. План штурма Феодосии, вся мощная Феодосийско-Керченская десантная операция (ей не будет равной во всю войну) — в действии. С широких сходней героического крейсера десантные части рванулись на берег, на улицы города. Вслед за ними выгружались боеприпасы и машины. Задача крейсера выполнена, но он продолжает бой, выводит из строя орудия и танки немцев, обращает в прах их укрепления, помогает продвижению десанта. И враги усиливают и без того шквальный огонь по неподвижному, но грозному кораблю.
Под огнем фок-мачта, боевая рубка. Вспыхивает порох у зенитной установки, горит палуба. Раненые зенитчики бесстрашно гасят огонь. Снаряды пробивают борт в нескольких местах, пробоины быстро закрывают пробковыми матрацами… Орудия крейсера не прекращают бить по врагу. Но вот замолкла вторая башня — родная агарковская. И он с ужасом узнает, что фашистский снаряд взорвался внутри башни, что есть убитые и раненые и огонь угрожает пороховым зарядам. А это угроза всему кораблю!..
Как же при этом не вспомнить краснофлотца — героя Василия Покутного — одного из тех, кто не щадя своей жизни спас людей, спас крейсер от гибели! Он пришел в себя после взрыва в башне — в боевом отделении. Все остальные убиты или контужены. Рядом — груда зарядов, под ними зарядный погреб… Первое, что увидел в дыму, в полумраке Покутный, — горящий верхний пакет с порохом. Вот он разгорится, и пламя охватит всю взрывчатку. И крейсер взлетит на воздух… Собрав последние силы, комендор сдвинул пылающий уже пакет в сторону и лег на него своим телом… В эти же секунды электрик Павел Пилипко и комендор Петр Пушкарев через узкий лаз, сквозь пламя и дым пробрались в башню и спасли товарища. Так же, как и он, рискуя жизнью, все в ожогах, они успели убрать из башни горящий запал… Миновали тревожные минуты, быстро собрали новый расчет, и вторая башня снова в строю, снова ведет огонь по врагу.
— Весь крейсер вздохнул с облегчением, а я был особенно рад, что «моя» башня живет, — говорит Константин Иванович. — Но сердце жгло — погибли товарищи…
— Покутному было тогда лет двадцать с небольшим, — завершает Агарков. — Когда сдавали его в тяжелейшем состоянии в Туапсе, не знали, выживет ли. Но Василий Матвеевич выжил, весь израненный, обгоревший — жив наш богатырь и сегодня. И хотя на инвалидности числится, но работает по мере сил.
Серое зимнее утро осветило пристань и город. Туда передвинулось наступление десантников. «Красный Кавказ» получил команду сниматься с якоря. На рейде Феодосии оставался крейсер «Красный Крым», поддерживая наступление десанта.
— Думаете, наш раненый крейсер ушел из боя? Нет! — говорит Агарков. — Он только получил возможность двигаться. Так, собственно, и должен воевать военный корабль!.. В маневре, а не на привязи. Весь день орудия били по фашистским батареям. Не раз крейсер с нарушенным управлением едва уходил от обстрела, и тут же разворачивал свои башни, и сметал с лица нашей земли фашистскую нечисть.
Боевой экзамен мужества «Красный Кавказ» выдержал с честью. В новогоднюю ночь 1942 года крейсер пришел в Новороссийск с едва заткнутыми пробоинами и тяжелыми следами пожаров. Предстоял срочный ремонт. Но творимая легенда раскрывала свои новые страницы…
«Красный Кавказ» получает задание — немедленно вернуться в Феодосию. Там срочно необходимы зенитные дивизионы для охраны порта освобожденного города. Других кораблей в распоряжении командования не было… И снова «Железный старпом» размещает на крейсере 1200 бойцов и орудия. Снова в морозную ночь израненный корабль уходит в море… В зимний шторм весь — с носа до верхушки мачт — обледенелый крейсер прибыл в невероятно тихую после боев Феодосию, с огромным трудом разгрузился и готов в обратный путь. Но здесь ждет его самое тяжелое испытание. Внезапно налетают фашистские пикировщики. Зенитные пушки и пулеметы крейсера бьют метко. Два самолета загораются, но бомбы летят и летят: неподвижный крейсер — отличная цель для стервятников.
Бомба взрывается у самой кормы. Корабль валится набок, ломаются механизмы, катятся пушки, гаснет свет… Еще взрыв! Огромная пробоина в правом борту, — вода прорывается к дизелям, во многие отсеки корабля. Но уцелевшие пушки ведут по пикировщикам шквальный огонь. Оглушенный, почти тонущий «Красный Кавказ» ни на минуту не прекращает бой. Вспыхивает еще один пикировщик, и самолеты врага поспешно уходят.
Кажется, биение человеческих сердец передалось израненным турбинам. Крейсер, обрубив тросы, вышел в море.
— Никогда не забыть то, что увидели мы в это утро с мостика, — глухо проговорил Агарков. — Корма крейсера опускалась, вода заливала корабль. Все возможные и невозможные аварийные средства были пущены в ход. Вся команда спасала крейсер.
Снова разносится тревожное: «Воздух!» На тонущий крейсер снова налетают бомбардировщики. Поредевшие зенитки открывают огонь. Самолеты явно опасаются пикировать. Но бомбы летят, и новые раны получает корабль. Оторвало винт, заглохла одна из турбин, вода проникает повсюду… Пикировщики, отбомбившись, уходят, и все мужество и мастерство команды переключены на борьбу с водой. Радио молчит. Команды подаются по цепочке, смертельная опасность ежеминутно рождает героев.
— Мы узнаем о них не сразу, — говорит Агарков. — О том, как электрик Алексеев телом своим прикрывал струю ледяной воды, ограждая приборы… О том, как краснофлотец Колосов, принимая команды, погиб в воде, не выпуская из рук телефонной трубки…
Вот море заливает уже и каюту командира корабля, но тонущий крейсер идет вперед и вперед. Восемь, шесть узлов… Кажется, крейсер движет несгибаемая воля героев. И седые черноморские волны поднимаются вокруг «Красного Кавказа» почетным эскортом.
Адмирал Корнилов, матрос Кошка и краснофлотец с «Красного Кавказа»
Черноморская легенда
«…И уже подходят немцы к самой вершине Малахова кургана. Вдруг в тот миг зашевелился Корнилов на своем пьедестале. Опустил руку, обеими уперся в камень, ноги вниз спустил и слез к матросу Кошке. Берет его под руку, значит, и говорит: «Пора, Петр! Наше время пришло. Уходить надо! Мы с тобой старые севастопольцы. Постояли за Родину в свой час честно, до конца, и народ нас за то почтил. Мы и честному врагу с тобой не сдавались, матрос, а чтоб нас фашисты в плен взяли — этому позору не бывать! Уйдем, Кошка!» Кошка, понятно, руку под козырек и отвечает: «Правильно говорите, товарищ адмирал!»
…Сошли они на землю вдвоем — адмирал с матросом. Огляделись вокруг, и опять Корнилов говорит: «Пойдем по кургану, пока есть еще время. Посмотрим да послушаем, не бьется ли еще где жаркое краснофлотское сердце. Хорошо дрались наши внуки, дедовской чести не посрамили, себя перед народом оправдали не хуже нас. И народ им спасибо скажет.
А ежели есть тут между ними кто-нибудь живой, то никак не можем мы своего внука немцу на муки оставить. Мы с тобой моряки и живем по морскому нашему закону: «Все за одного, один за всех». И должны живого спасти…»
Анатолий Федорович Авдеев прервал чтение и поверх очков оглядел своих слушателей. На вершине Малахова кургана у пьедестала памятника героям первой Севастопольской обороны — адмиралу Корнилову и матросу Кошке — разместились пионеры авдеевского класса, пионерский отряд имени «Красного Кавказа». Собственно, памятника не было, его взорвали фашисты. Сохранились лишь пьедестал и выложенный на земле крест из ядер — на месте, где смертельно ранили адмирала. Невдалеке горел Вечный огонь славы, осеняя негасимым светом исторические реликвии и два современных корабельных орудия. Эти пушки главного калибра, снятые с подбитого в боях за Севастополь в сорок втором году эсминца «Совершенный», стали на земле знаменитой батареей капитан-лейтенанта Алексея Матюхина. До последнего вздоха сражались на Малаховом кургане краснофлотцы и красноармейцы…
Здесь, у Вечного огня славы, дают военную присягу молодые черноморцы. Сегодня здесь торжественный сбор пионерского отряда имени «Красного Кавказа». Авдеев читает ребятам «Черноморскую легенду» Лавренева. Непередаваемо звучит она на Малаховом кургане, глубоко западает в юные сердца.
«…И пошли они тихонько по кургану (адмирал Корнилов и матрос Кошка). Подойдут к кому, наклонятся, послушают, вздохнут и дальше идут, а на вершине тихо-тихо стало. Видно, немец наконец сообразил, что никого уже не осталось на вершине, и стрелять перестал.
Так вот идут они медленно по гребню кургана, и нет кругом них жизни. Только вдруг слышит Корнилов — будто дыхание. Подошел — видит, раскинулся парень. Собой красивый, молодой, глаза закрытые, волосы от крови слиплись, а на голове бескозырка, и на ленточке — «Красный Кавказ», и широкая грудь его под тельняшкой чуть заметно колышется.
«Смотри, Петр, — говорит Корнилов, — живой! Да красавец какой! Возьмем его, Петр, укроем от немца». И подняли они того комендора с «Красного Кавказа», неизвестного по имени, взяли с обеих сторон под руки и повели. И прошли сквозь немецкие цепи севастопольский адмирал Корнилов, матрос Петр Кошка и краснофлотец, прошли невидимками. Спустились с кургана, перешли балку и тихим шагом дошли до Инкермана.
А там поднялись по каменной лестнице до самой высокой пещеры в скале, вошли в нее, и как вошли, то опустилась за ними каменная глыба и накрепко прикрыла вход от врага.
И остались они там ждать того часа, как придут наши опять в свой Севастополь. В тот самый миг, как войдут на Северный рейд дорогие наши корабли и забьется на них по ветру наш боевой морской флаг, подымется тот тяжкий камень, откроет вход, и пойдут назад тем самым путем Корнилов, Кошка и наш браток краснофлотец.
Взойдут на Малахов курган и встанут на свой гранит, все трое, рядком, рука об руку, два деда и внук, чтобы навечно хранить от врага наш Севастополь…»
Долго молчат ребята. Замер среди них потрясенный всем виденным и слышанным Валера. Тишина на Малаховом кургане. А далеко внизу стоят боевые корабли Черноморского флота. Над морем звенят склянки, отбивающие время.
Самое памятное
Сбор отряда завершался приемом в пионеры. У Вечного огня славы взволнованно дают ребята Торжественное обещание. Красные галстуки одевает им почетный гость сбора гвардии капитан первого ранга в отставке ветеран «Красного Кавказа» Константин Иванович Агарков.
В полной морской форме, со всеми регалиями, орденами и медалями на груди. Вот он, «Железный старпом»! — нестареющий, подтянутый, крепкий…
Поделиться книгой: