Помоги проекту - поделись книгой:
И он, видимо, рад тому, что ребята в новых ярких галстуках взяли его в кольцо, не отпускают.
Но, наверное, больше всех доволен классный руководитель Анатолий Федорович. Торжественный сбор явно удался. Не плохо!
Все располагает к беседе. Но о чем бы ни шла речь, словно к магниту снова и снова клонится разговор к «Красному Кавказу», его славным делам и людям.
— Товарищ гвардии капитан первого ранга, — тянется, подражая военным людям, девочка с мальчишечьей прической, — расскажите, что вам больше всего памятно из пережитого?
Константин Иванович смотрит на ребят. Их глаза ждут совета. Что более всего памятно?.. Что важнее всего знать ребятам?
Проносятся в памяти картины прошлого — одна за другой: походы, десанты, подвиги живых и мертвых уже друзей… Все волнует сердце моряка. Но если выбирать, — наверное, самое волнующее — неожиданный финал трагического перехода тонувшего крейсера от берегов Крыма на Кавказ. Своим ходом (и это было чудом!) корабль пришел в Туапсе. На ремонт нужно было идти в Поти. Там стояла эскадра. Но без винтов, с многими пробоинами крейсер дальше двигаться уже не мог. И гордый «Красный Кавказ» повели на буксире… Когда втягивались в Потийскую гавань, на крейсере все, кто не был занят, опустив головы, уходили с палубы. И вдруг крики «Ура!», звуки музыки. Вся эскадра, весь город приветствовали героев «Красного Кавказа».
— Не забыть эту трогательную встречу! Сколько бодрости вселила она в наши сердца! — говорит Константин Иванович. Он не может скрыть волнения и сейчас, через много лет.
Памятны и иные минуты. Памятны острой печалью о тех, кого не стало. Стоит перед глазами мрачная зимняя ночь, далеко от берегов. Крейсер замедлил ход. С воинскими почестями в море опускали первых погибших в неравном бою… Короткие слова прощания, и команда снова в боевом походе. Щемит сердце, а глаза еще острее. Бить врага! Мстить за друзей!
Придет время, и корабли будут приспускать здесь свои флаги и бросать в волны живые цветы в память о тех, кто погребен в море…
— А многие воспоминания радуют, — говорит Агарков. — Разве можно забыть тот час, когда пришла на корабль весть о том, что «Красный Кавказ» стал первым гвардейским крейсером Военно-Морского Флота?..
По своей старпомовской привычке Константин Иванович не мог долго сидеть на одном месте. Он встал, и вместе с ним поднялись пионеры. Ветер с моря теребил их новые красные галстуки.
— А знаете, ребята, наверное, самое, самое… Самое волнующее случилось уже после войны. Прошло время, кончил свою боевую жизнь наш крейсер. Многие из нас тоже вышли в отставку и в запас, но все тут как бы осиротели… И вдруг узнаем: спущен на воду «Красный Кавказ!» — новейший Большой противолодочный корабль, и нарекли его именем нашего крейсера, с передачей гвардейского звания. Помолодели в тот день ветераны, — улыбается Агарков.
Сказка
Мы будем на празднике Дня Военно-Морского Флота! Ура!..
— Если хотите все хорошо видеть, приходите пораньше на Приморский бульвар, устройтесь повыше, чтобы бухта перед глазами, — напутствовал накануне Анатолий Федорович. Валерик готов был идти к морю с ночи.
Ранним солнечным летним утром мы на бульваре. Народу уже много, все жмутся к самому берегу, но мы по совету Авдеева поднимаемся выше. Перед нами чистая гладь бухты, строй кораблей — краса, гордость и сила Флота. Фантастическими кажутся загадочные очертания ракетных, противолодочных кораблей, лопасти гигантских антенн на высоких стройных опорах. Застыли блестящие, как черные космические ракеты, подводные лодки, возможно пришедшие сюда из сказочно дальних странствий, и грандиозные, кажется, необъятные десантные суда. Видим мы и множество небольших, изящных, ослепительно красивых кораблей и корабликов разного назначения… Всюду красочные флаги и неподвижный парадный строй моряков на верхних палубах.
Легкий бриз доносит далекие раскаты «Ура!..» Гул приветствий нарастает. Со стороны Графской пристани стремительно мчится катер под флагом командующего флотом. Он принимает морской парад.
— Дедушка, смотри, это же сказка! — Внук с трудом сдерживает себя. Ему хочется вскочить, кинуться к берегу, кричать от счастья. — Это же сказка, дедушка! — повторяет он, не сводя глаз с бухты. А там действительно творится чудо из чудес.
К причалу приплывает стая красивых разноцветных чудо-рыб. Это — замаскированные лодки. На флагманской рыбине — бог морей Нептун. Звучит резкий сигнал, Нептун вызывает из глубин моря тридцать три богатыря. Из волн выходит отряд десантников в шлемах, в полном вооружении, с развернутым знаменем, с автоматами. Богатыри дают залп, и море вновь поглощает их… А сказка мчится дальше.
Всплывает на поверхность огромная подводная лодка, и с Северной стороны низко над морем несется к ней красно-белый вертолет, опускает непромокаемый пакет — боевое задание. Его подхватывают на мостике лодки, и она мгновенно бесследно исчезает в волнах. Грозно надвигается могучий противолодочный корабль, стремительны его обводы, изящен и могуч океанский корпус, зашевелились округлые лопасти вездесущих антенн, ощетинились пусковые установки…
— Может, это наш новый «Красный Кавказ»? — тихо проговорил Валера, не отрывая глаз от корабля. И «наш» прозвучало естественно — от всей души.
— Может, «Красный Кавказ» такой же, но наш-то сейчас в дальнем плавании.
С просторной палубы корабля с характерным рокотом размашистых пропеллеров взмывают поисковые вертолеты, ястребами устремляются за подводной лодкой, быстро обнаруживают ее, спускают на воду опознавательные приборы, бросают первые бомбы. И вот уже вихрем преследуют лодку противолодочные катера, и глубинные бомбы, одна за другой, до дна ворошат море… «Противник» выявлен, обнаружен и обречен.
Морское сражение развивается в вихревом темпе. Подана команда десанту, ему расчищают путь бронекатера, вздымая волну за волной. И вот величаво и спокойно движутся ни с чем не сравнимые десантные громады. На ходу открываются трюмные заслоны огромных судов, и десятки танков идут прямо в море и уверенно плывут по волнам к берегу, танки на плаву ведут огонь и, отряхнувшись, как океанские черепахи, уже по земле мчатся в «бой».
Феерическое, сказочное, но совершенно реальное современное морское сражение развивается с нарастающей силой. В бурунах пены на больших скоростях идут крейсера, противолодочные корабли, вертолеты садятся и взлетают, сверкая в лучах солнца… Их обгоняют военные катера… Голубое небо закрывают эскадрильи самолетов, и море вдруг расцветает яркими куполами парашютов.
…Ветер уносит гул сражения в открытое море, а в бухту бесшумно влетают белые, как альбатросы, парусники. Морская сказка продолжается… Здесь она родилась, здесь прописана, тут живет она и здравствует на радость друзьям, на страх врагам.
— «Красный Кавказ»?
— «Красный Кавказ»!
Вместо эпилога
Классное сочинение Валеры «Как я провел лето» было признано одним из лучших. Он писал его, а перед глазами было ярко-синее море, военные суда, праздник Флота… Даже жаль было расставаться с тетрадкой, когда прозвенел звонок, возвестивший конец урока. Хотелось написать еще о многом: о том, как неумолчно, на разные голоса, поют морские волны; как командует норд-остами старая Башня Ветров; как день и ночь мелодично звенят склянки; как незабываемо красивы корабли и ни с чем не сравнимы их грозные силуэты; как величаво режет штормовые волны «Красный Кавказ» — самый прекрасный корабль на всех морях…
Кажется, ничто и никогда не заменит Валерию моря. Он неотступно думал о нем. Его книжная полка пополнилась новыми томиками: о Нахимове и советском адмирале Исакове, «Корабли-герои». Он считал месяцы до новой встречи с морем… И часто, вечерами, я заставал внука на большом диване, окруженного со всех сторон книгами и журналами, раскрытыми на страницах с изображениями кораблей. Чего здесь только не было в этой домашней морской галерее: прославленный «Азов» Лазарева, нахимовская «Императрица Мария», подводная лодка «Пантера», линкор «Севастополь»… Валера рассеянно приветствовал меня и, лежа на животе, продолжал рассматривать свой флот. Любил внук вместе с товарищами листать и свою коллекцию марок. Их было уже много, а какой-либо четкой системы коллекционирования пока не ощущалось. Но две серии марок — предмет особой заботы и внимания Валерия — определились давно: «Корабли» — красочные марки разных стран с изображением португальских и испанских каравелл, парусников Колумба и Васко де Гама, военных судов разных эпох, а рядом — наши пассажирские лайнеры — «Лермонтов», «Иван Франко», «Тарас Шевченко» и последний набор советских марок о военных кораблях нашего флота — от «Авроры» до «Красного Кавказа» включительно. Вторая любимая серия — это «Острова»: марки островов Океании, Гаити, Фиджи, Гондураса, Антигуа, Бермуды, Мальты… радужные марки, несущие аромат океанов, дальних стран — они не оставляли равнодушными и взрослых…
Однако такова уж особенность юных сердец: жить одними воспоминаниями они не могут. Наглядевшись на корабли, Валера лихо гонял на велосипеде, а когда выпал снег, носился на соседнем катке на коньках, ломал хоккейные клюшки и страстно играл в сборной баскетбольной команде школы, радуясь победе и глубоко переживая поражения… С горячим интересом изучал он историю и географию (хотя речь в них шла сейчас отнюдь не о морских баталиях, а о городах средневековья, о природе африканских пустынь); с неменьшим интересом все глубже познавал внук язык алгебраических формул и геометрических теорем, охотно приобщался к строгой и красивой науке черчения, вооружался батареями специальных карандашей — «конструктор», циркулями, рейсфедерами. Много доброго шума в семье вызывала Балерина подготовка к выступлениям на школьных литературных диспутах о тургеневском рассказе «Бежин луг» и тем более об индийском вожде Оцеоле — вожде семинолов — майнридовском герое борьбы против угнетателей…
А каким событием стал день, когда отец, инженер-металлург, повел Валерика на свой завод, где недавно вступил в строй новый огромный цех холодной прокатки электростали — одно из чудес современного Урала. Дух захватывает, когда вдруг открывается на берегу Верх-Исетского пруда светлая громада из стали, бетона и стекла. Глазом не охватишь! Больше километра длиной главный цех. По морским сравнениям — необъятный док в океанской гавани. А внутрь войдешь — убедишься: вместился бы сюда не один линкор и не один крейсер… Громада-цех! А механизмов — больше, чем на любом корабле: прокатные станы, травильная линия, горизонтальные, колпаковые и башенные печи (при слове «башенные» Валерий вздрогнул и особенно внимательно посмотрел на печь, которую сравнивают с орудийной башней). Бывал Валера с отцом в старых цехах — все дымило вокруг, а здесь — чистота!.. С удивлением смотрел мальчик на скромных, ничем не выделяющихся людей. Они подавали негромкие команды, и все вокруг работало, вертелось, жужжало, а у стены лежали сверкающие листы готовой трансформаторной стали… Чувство уважения переполнило сердце Валеры: управлять всем этим не легче, чем механизмами крейсера!..
Словом, любовь к морю, подогретая недавним пребыванием в Севастополе, по-прежнему занимала свое постоянное место в его душе, но не заслоняла всего многообразия той интересной жизни, которой он жил вместе со своими сверстниками.
А тут пришла зима!.. Воспоминания о море прекрасны, но как радует первый снег, как чарует живая, светлая и тихая красота молчаливого уральского леса — темно-зеленого и ослепительно-белого! Кажется, ничего нет приятнее ласкового прикосновения морских волн, но что может сравниться с ощущением счастья, легкости, почти невесомости, когда лыжи без всяких усилий с твоей стороны несут тебя между замерзшими голубыми елями, по самому чистому в мире ковру, и белоснежные хлопья бесшумно опускаются на плечи, едва касаются твоего лица… А где еще на земле так легко дышится, как в зимнем уральском лесу!..
Так шли дни за днями, и в один из дней (его с полным правом можно назвать прекрасным) Валерий ворвался ко мне в пальто и ушанке, запорошенный снегом, едва сбросил валенки у дверей и тревожно и радостно закричал:
— Письмо с моря!
Если память о море подобна приливам и отливам, то весть с далеких берегов возвестила час большого прилива.
Письмо было от Авдеева. Оно радовало и волновало.
«Деду и внуку привет с «Красного Кавказа»! Да, я только что сидел в кают-компании нашего воскресшего, молодого «Красного Кавказа» под старым гвардейским флагом. Когда катер пришвартовался к его трапу, я долго не в силах был подняться, все смотрел и смотрел на буквы на борту, никак не мог сложить их в слова: «Крас-ный Кав-каз»!.. Ступил на палубу, огляделся вокруг — сила! Конечно, орудийные башни впечатляли, но тут все другой мерой меряется. Куда ни глянешь — механизмы, аппараты… Стояли мы на палубе, вдруг высоко, над высоченными мачтами, как зашелестит, зашумит что-то, будто стая орлов взмахнула крыльями: это пришли в движение «уши» огромных антенн…
В долю секунды поразит «Красный Кавказ» врага — в воздухе, на море и на суше. А главное его дело — закрыть путь в наши воды подводным лодкам, находить их, уничтожать, заслонить от скрытного и внезапного удара наши гавани и города, военный и торговый флот… «Красный Кавказ» — не просто корабль, а Большой противолодочный корабль — врага он может настигнуть и у наших берегов, и в дальних морях, и океанах. Не плохо!..
Все это больше для внука написал. Такого он еще не видел. Чудо-корабль! Сказка, фантастика, — я на все своими глазами глядел, руками трогал.
Ну а приехали мы сюда не на экскурсию, а по делу — для нас сердечному, волнительному и притом государственному. Ветеранов «Красного Кавказа» пригласили на корабль вручать молодым матросам гвардейские ленточки к бескозыркам и почетные знаки «Гвардия».
Подробно описывать, как все это было, сейчас не стану… Надо было видеть, какими орлами выглядели наши старики-гвардейцы! Какими глазами смотрели на нас, на боевые ордена и медали молодые моряки! И вот каждому вручены почетный знак «Гвардия» и матросские ленточки с золотым отливом. И молодая гвардия корабля выстраивается под нашим старым гвардейским знаменем!..
Слезы радости застилали глаза, и в тумане казалось, что вернулась наша комсомольская морская юность, что это мы сами стоим под флагом нашего «Красного Кавказа»!
А в общем, разволновался и я, конечно, даже нога заныла. Пишу вам сразу, как добрался домой, а в открытое окно видно наше родное Черное море, как говорят, «самое синее в мире…»
Хотел уже поставить точку и вдруг подумал: черт возьми! А что, если довелось бы мне вот так же вручать и Валерию знак «Гвардия» на палубе нашего «Красного Кавказа»! Не плохо?!
А пока — приезжайте летом. Встретимся на Графской пристани…»
Эта небольшая повесть начиналась письмом из Севастополя. Пусть и завершится она письмом с Черного моря. Наверное, таким и следует быть обрамляющему мотиву повествования, главным героем которого является легендарный крейсер, обретающий бессмертие. А флаг корабля — мужество человека.
Валерий долго читал письмо Авдеева. В глазах внука переливалось море. Наверное, мы вместе видели в этот час, как прекрасный и могучий корабль под старым гвардейским флагом гордо ходит по морям и океанам и волны всех широт слагают о нем песни.
1973—1975 гг.
Опергруппа
ПОВЕСТЬ
Внуку Валерию и его юным сверстникам посвящаю
Часть первая
Шел пятый месяц войны. Тяжелые бои велись на западе и севере, на юге нашей страны. Мы еще не знали о героях Брестской крепости. Севастополь и Одесса еще не названы были городами-героями, но весь мир уже видел, что в этих упорных боях Красная Армия похоронила гитлеровский «блицкриг» — болтовню о победной войне, «быстрой, как молния»… Не только города, каждая деревушка, каждая высотка на родной земле оборонялись и уничтожали врага. Но перевес сил был пока еще на стороне фашистов, взамен разбитым они посылали новые войска, танки, самолеты из всех захваченных ими европейских стран. Они рвались к Москве, к Ленинграду, вопили о своих фашистских парадах в день нашего Октября на Красной площади у Москвы-реки, на Дворцовой площади на Неве. Они напечатали даже черные пропуска со свастикой для входа на наши главные площади, готовили парадные мундиры…
Но Москва стояла «неколебимо, как Россия», над Кремлем холодный ветер ноября, как всегда, развевал красный флаг. Правда, вечерами он не освещался прожекторами, как в мирные дни. Москва была затемнена….
И все понимали, что в эту годовщину Октября впервые за двадцать четыре года Советской власти парада на Красной площади, наверное, не будет.
Вместе с комиссаром Воздушных Сил армии полковым комиссаром Александром Алексеевичем Званским мы прибыли ранним утром 7 Ноября на заснеженный полевой аэродром наших бомбардировщиков провести праздничный митинг. Званский был уже в летах, среднего роста, полный, но авиационная форма, которую он всегда носил с двадцатых годов, шла комиссару — иным его трудно было представить.
Мы знали друг друга с первых дней войны. В самые трудные минуты комиссар был воплощением спокойствия. Но сегодня Званский нервно ходил по летному полю и молчал, не отвечая даже на вопросы.
— Товарищ полковой комиссар!.. Товарищ комиссар!.. Вас срочно просят в радиорубку! — Офицер связи выбежал из штабной землянки без шинели и шапки, он задыхался от волнения и быстрого бега, и снег сразу накрыл его темные волосы белой тюбетейкой. — Скорее, скорее! — выкрикивал он на ходу. — Москва передает сообщение о параде…
Мы побежали к землянке.
Да! Знакомый голос диктора Левитана торжественно и гордо сообщал, что только что на Красной площади закончился военный парад в честь 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, с трибуны Мавзолея Ленина с речью выступал Верховный Главнокомандующий Сталин!..
Митинг, который состоялся в этот час на далеком аэродроме, мы не забудем никогда! Еще не унесли запорошенное снегом полковое знамя, а бомбардировщики один за другим поднимались в воздух — на врага!
Мы с комиссаром направились в политотдел своей Седьмой Отдельной армии. Вечером здесь, невзирая на фронтовую обстановку, будут отмечать двадцать четвертую годовщину Октябрьской революции. В этот час особенно хотелось быть среди друзей…
Густой снег шел и в Алеховщине, на Свири, где располагался политотдел. Наш самолетик мягко затормозил на лыжах, и мы тут же пересели на вездеход-«козлик». Юркая автомашина уверенно петляла меж высоченных сосен, освещая себе путь синими подфарниками… Мы вошли в политотдельскую землянку и, пожимая руки друзьям, сразу ощутили тревожное настроение собравшихся: под Тихвином — плохо…
Если вы взглянете на карту северо-запада СССР, недалеко от Ленинграда увидите два голубых пятна — Ладожское и Онежское озера, а между ними — синюю нитку реки Свирь. Тут среди не замерзающих и в лютые морозы болот, среди вековых сосен, прерывающихся гранитными валунами, дивизии, полки и батальоны Седьмой Отдельной армии дни и ночи вели ожесточенные бои с финскими войсками.
По гитлеровскому приказу белофинны злобно рвались через Свирь, стремясь соединиться с немецкими корпусами у Волхова. Отрезанная от соседних фронтов, Седьмая Отдельная стойко отбивала атаки финнов. Здесь, на Свири, мы прикрывали дальние подступы к городу Ленина.
Небольшой мирный городок Тихвин был у нас далеко в тылу, но он стал важным звеном в коварных фашистских планах удушения Ленинграда.
Здесь гитлеровский удав стремился замкнуть двойное смертельное кольцо блокады вокруг героического города. На Тихвин, на соединение с финнами шел армейский корпус генерала Шмидта — около пятисот танков, моторизованные дивизии, самолеты. Они теснили части нашей Четвертой армии, рвались к Тихвину. А потеря Тихвина означала утрату последней железной дороги, по которой снабжался Ленинград, открывала путь фашистским армиям на Ладогу — в тыл нашей армии, и дальше — на Вологду, в глубокий советский тыл…
Торжественное заседание наше было коротким. Начальник политотдела бригадный комиссар Василий Михайлович Шаров поздравил с праздником, рассказал о параде на Красной площади в Москве, об обстановке на фронте и призвал всех быть в полной боевой готовности… После заседания небольшую группу политработников (в их числе и меня) бригадный комиссар попросил задержаться. Он сообщил, что генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков получил распоряжение Верховного Главнокомандующего срочно принять командование Четвертой армией (оставаясь командующим и нашей, Седьмой Отдельной), остановить и разгромить немцев под Тихвином. Завтра Мерецков вылетает в район Тихвина. Сформирована штабная оперативная группа, а вместе с нею и группа политработников. Шаров обрисовал наши задачи, добавив, что виднее все станет на месте, по обстановке, которая пока представляется сложной и неясной.
— Задача ваша будет нелегкой, но вам выпала большая честь. Уверен, что вы будете достойными боевыми комиссарами… Не посрамите и нашей Седьмой Отдельной…
Двери землянки широко распахнулись, вошел командующий в своей известной всей армии бекеше и член Военного совета. Они сели за наш небольшой самодельный стол, и Мерецков сказал, что ему хотелось особо поговорить с политотдельцами, едущими на Тихвин.
Командарм расстегнул бекешу, снял папаху, спросил, найдется ли в этом доме ради праздника кружка горячего чаю, и повел спокойный и уверенный разговор. И хотя речь шла о том, что нам предстоит нанести один из первых в этой войне удар по фашистским дивизиям, причем в обстановке очень неясной и весьма трудной, мы обязаны разбить врага, что этого ждет от нас Ленинград, Родина, что отступать нам некуда. Кирилл Афанасьевич встал, прошелся по землянке, снова сел и, внимательно глядя на нас, очень доверительно и просто сказал о том, что штабники нашей опергруппы, несомненно, успешно разработают эту операцию, а мы — комиссары — должны вселить в каждого красноармейца и офицера уверенность в том, что сможем ее осуществить и добиться победы!
Ранним утром 8 ноября тревожные вести, в которые не хотелось верить, подтвердились. Накануне немцы прорвались к Тихвину, заняли город и, преследуя наши отступающие части, движутся на север и на восток… Суровая сосредоточенность охватила каждого. Через несколько часов наша оперативная группа выехала на аэродром. Но весь день снежный буран метался по открытому полю, игольчатый ледяной ветер свирепо набрасывался на людей, рвал тросы самолетов, лихорадочно наметал сугробы… Наш «дуглас» — небольшой двухмоторный самолет — долго не мог подняться в воздух, бульдозеры не успевали очищать взлетную полосу от сугробов… Пока летчики и техники готовили полет, штабники не теряли времени. Телефоны и рации всех аэродромных землянок заработали с невероятной нагрузкой — штаб оперативной группы пытался уже отсюда установить связь с частями Четвертой армии.
К концу дня буран стих, все разместились в самолете, машина поднялась в воздух, взяв курс на Тихвин. Я осмотрелся. Кирилл Афанасьевич Мерецков о чем-то тихо беседовал с дивизионным комиссаром Зеленковым, генерал Павлович, комбриг Стельмах и батальонный комиссар Лесняк искали что-то на карте, сидя у обледенелого иллюминатора. Штабные офицеры были сосредоточены и молчали, вдоль фюзеляжа разместилась группа автоматчиков — все наше воздушное и земное боевое охранение… Мы — будущий политотдел оперативной группы — сидели рядом, поддерживая друг друга, когда «дуглас» внезапно проваливался или кренился на крыло.
Напряженно всматривались мы в мутные стекла иллюминатора. Самолет шел невысоко над землей, а вокруг кипела серая пена облаков, а если случались разрывы — где-то внизу мелькали лесные массивы и плешины болот… Что ждет нас в этих лесах?.. Как справимся мы с задачей остановить и разгромить Фашистские дивизии, неудержимо рвущиеся на восток?.. Как найдем свое место в этой операции?.. Но рядом, на борту этого уверенно летящего самолета, была как бы вся наша Седьмая Отдельная: командиры, генералы, офицеры, комиссары, солдаты. По земле в том же направлении мчатся наши танки, пушки, на марше — наши полки и батальоны. Нас послал сюда Верховный Главнокомандующий, на нас надеется Ленинград… И хотя за бортом сгущались сумерки, на душе светлело. Чувство боевой, напряженной целеустремленности охватило наши сердца, когда самолет пошел на снижение…
Был уже поздний вечер восьмого ноября 1941 года, когда наш «дуглас» тяжело сел на полевом аэродроме у деревни Сарожа, в двадцати километрах севернее Тихвина. Нас никто не встретил, вокруг пустынно, слышны недалекие гулкие звуки артиллерийской канонады, темное небо тревожно вспарывается зарницами взрывов. Невдалеке темнеют какие-то строения, молчаливые, без единого огонька…
На Сарожском аэродроме оказался последний, еще не успевший эвакуироваться батальон аэродромного обслуживания (БАО), и он явился базой развертывания нашей оперативной группы. Связисты сразу же стали налаживать аппараты и рации, топографы занялись картами.
Запомнился командир взвода связи этого батальона. Среди неизбежной суеты первых тревожных часов он выделялся каким-то особым спокойствием, уверенной размеренностью движений… Казалось, он ждал наш самолет, чтобы тут же протянуть нити связи по нужным направлениям.
Все уже знали фамилию, имя и отчество этого пожилого лейтенанта — Иванов Алексей Иванович. Знали и то, что он работал мастером на ленинградском заводе, был депутатом своего районного Совета… Вместе с нашими армейскими связистами Иванов налаживал аппараты и рации, и задолго до рассвета командарм Мерецков мог уже связываться с Москвой, с Алеховщиной, с Волховом. А мы, политработники, вместе со штабными офицерами получили задание — пользуясь любыми средствами передвижения, установить, где находятся отступающие части Четвертой армии, связаться с ними и, действуя по обстановке, немедленно прекратить отход, занять оборону и готовить контрнаступление.
Верхами, на санях и мотоциклах всю ночь разъезжали мы по лесным дорогам и тропкам. Останавливали отступавшие группы войск, назначали командиров и политруков, от имени командарма предлагали занять оборону, выставить охранение и — ни шагу назад!.. Усталые, голодные, бойцы приказу подчинялись охотно, расспрашивали об обстановке вокруг. И надо было видеть, как загорались глаза красноармейцев, когда узнавали они о том, что отсюда будем наступать и Тихвин вернем обязательно!
Просто и даже обыденно звучит сегодня рассказ об этой первой ночи Тихвинской операции, но память хранит живые, волнующие картины…
Разбитая дорога в лесу. По-лягушечьи прыгают один за другим два мотоцикла с колясками. Синий свет фары медленно ползет меж мачтовыми соснами, проваливается в колдобины, скользит по снежным сугробам… «Стой! Кто такие?» — нас окружают люди в военной форме. «А вы кто такие?» Два наших автоматчика берут оружие на изготовку. Мы с Николаем Томзовым выходим, напряженно разглядываем встречных, видим красные звездочки на ушанках. Спрашиваем командира. Опираясь на суковатую палку, прихрамывая, вперед выдвигается офицер с двумя кубиками на петлицах, молча направляет он на нас тонкий луч карманного фонаря, освещает красные звезды на рукавах наших шинелей… Мы представляемся:
— Батальонные комиссары из политотдела оперативной группы Тихвинского направления. Доложите обстановку.
Печальный доклад… В группе — сорок семь человек, красноармейцы разных рот. Отходят от Тихвина второй день. Что случилось, толком сказать не могут: внезапно появились немецкие танки, все перепуталось, поначалу стреляли, потом, когда замолкли наши пушки, разбрелись по окрестным лесам и вот собрались кто уцелел, у лесного кордона, решили дождаться рассвета и двигаться на север — должны же быть где-то здесь наши части… Услышали мотоциклы, подумали — немцы, решили «пассажиров» уничтожить, машины использовать для раненых…
Лейтенант предъявил свое офицерское удостоверение и комсомольский билет: Светлов, из Луги. Договорились, что отныне он — командир роты, предложили занять оборону как положено. Раздали сухари, консервы, леденцы — все, что удалось захватить с собой… В группе оказались два коммуниста и еще пять комсомольцев. Поговорили с ними, назначили временных парторга-политрука и комсорга… Нас окружила вся группа. Мы вглядывались в лица красноармейцев, видели, как изменились они даже за короткое время нашей встречи — исчезли настороженность и подавленность, а когда мы твердо заверили, что утром новая рота получит приказ штаба о дальнейших действиях, раздался гул одобрения.
Мы тепло простились с бойцами.
— Теперь легче будет, — проговорил Николай Томзов. — Встретим кого, будем направлять в роту Светлова.
Много таких рот было сформировано в эту ночь и назавтра. Они обрастали все новыми одиночками и группами, еще вчера потерявшими в отступлении свои подразделения, своих командиров. Усталые, голодные, подавленные поражением, люди тянулись к боевой организации — лишь бы снова быть в строю, давать отпор ненавистному врагу, бить его.
Пополнялись эти новые формирования и с тыла. Все, кто были способны носить оружие — выздоравливающие в медсанбатах и госпиталях, работники складов, писари, повозочные (их решили оставлять одного на трое саней), — все они направлялись в роты и батальоны, где-то поблизости занимавшие оборону, готовящиеся к контрнаступлению… В лесной глуши, простреливаемой минометным и артиллерийским огнем и авиацией противника, в непосредственной близости от его подвижных передовых танковых отрядов, шло формирование — скрытное, быстрое, энергичное, сразу же, с первых встреч и разговоров нацеленное на близкое и неизбежное наступление.
В эти дни особенно важна была роль комиссаров и политруков.
Главная наша задача состояла в том, чтобы сразу же взять правильный — спокойный и уверенный — тон. Каждый солдат и офицер всем сердцем должен был осознать, что мы обязаны вернуть Тихвин и что сделать это возможно, что немцев можно бить, если противопоставить им силу нашего наступательного порыва, помноженного на умение.
Поделиться книгой: