Помоги проекту - поделись книгой:
Раннее утро на крейсере. Стоим на якорях. С левого борта грозно покачивается линкор, вдалеке — строй эсминцев. Нам кажется, весь корабль с самого утра читает первый номер «Боевой до места!». Его разносят но кораблю прямо из типографии — из крошечного кубрика, в котором тесно размещаются неподвижные стойки с типографским шрифтом и маленькая круглая печатная машина…
По радио объявляется авральная уборка. И вот выходим в открытое море. Сквозь облачное небо пробиваются лучи солнца. Море становится голубым и розовым, и необозримый простор — море и небо! — незабываем.
Звучат характерные прерывистые звуки трубы. Радио сразу же доносит их во все отсеки корабля. Боевая тревога!.. Мгновенно жизнь крейсера переходит в то второе измерение, которое является главной целью его существования. В первые секунды создается ощущение чего-то тревожно-неясного: по всем палубам, по всем трапам бегут, бегут — вверх и вниз, навстречу друг другу. Топот ног в полном безмолвии. И лишь все тот же беспокойный резкий звук трубы… Но очень скоро становится ясным предельно четкий, идеальный порядок. Каждый на своем месте!
— Задраить все люки и иллюминаторы!
— Есть задраить все люки и иллюминаторы! — эхом отвечает крейсер. Грозно разворачиваются башни, орудия нацелены в одну сторону. На горизонте корабли «противника». Медленно двинулись встречным курсом. Сейчас грянет морской «бой»…
Серым ветреным утром подошли к эскадре. Море свинцовое. Тяжелые волны медленно перекатываются, глухо ударяют о борт корабля. С трудом занимаем свое место, видимое в волнах только опытному глазу военных моряков… И сразу же крейсер включается в бесшумный разговор прожекторов. Мигают, зажигаются и гаснут, и снова вспыхивают мощные прожекторы флагманского линкора. По радио звучат расшифрованные команды. И вот уже на борту крейсера, обращенному к флагману, так же как и на всех других кораблях эскадры, неподвижно замерла ровная черно-белая кайма. Это выстроилась команда (в форме № 2 — черные брюки, белые матроски и кителя).
Командирский катер под стягом командующего флотом отваливает от трапа линкора и, ныряя в волнах, объезжает эскадру. Вместе с брызгами волн ветер доносит приветственное «ура!», звуки оркестров.
Всплыли подводные лодки. На их узких спинах вмиг вырастает такая же черно-белая кайма: подводники в парадной форме приветствуют командующего.
Вечером огни эскадры — словно огни большого города в открытом море.
На кораблях звучат песни, музыка. Звучат они и на юте «Красного Кавказа». Разносятся по морю песни новые: «Ты, моряк, красив сам собою — тебе от роду двадцать лет», песни старые, извечные матросские песни «Раскинулось море широко…». Уносятся в ночь и совсем странные песни, ведь советская морская песня только нарождалась в те годы:
Или:
А то зазвучит и залетевшая из далекого прошлого грустная песня матросов старого русского флота:
И еще более старая, развеселая:
А с рассветом крейсер живет одним — подготовкой к полным ходам. Все начальство корабля — в машинном, в котельных. Турбинисты, машинисты — герои дня. Наш «Боевой до места!» вышел под звонкой «шапкой»: «Полный вперед!..» Военкор машинист Авдеев успел дважды вечером забежать в типографию, прочел от строчки до строчки маленькие странички и уверенно сказал:
— Готовьте новую «шапку» про наше первенство. Полным ходом — победа в походе! Чем плохо!..
С утра пошли всей эскадрой. Кажется, нет ничего красивее. Вот идут могучие военные корабли в кильватер — строго в затылок один другому. Сигнал прожектористов и флажков: «Поворот все вдруг», и линкор, и крейсера, и эсминцы, и канонерки быстро и слаженно идут уже развернутым фронтом…
Снова сверкнули молнии прожекторных сигналов с флагманского линкора, и вся эскадра рассеялась по морю. В ряд, нос к носу, стали три морских богатыря — три крейсера: «Красный Кавказ», «Червона Украина», «Профинтерн».
— Вперед!
Глубоко рассекая волны острыми носами, в бурунах пены, крейсера рванулись, понеслись!.. 20 узлов, 25 узлов, 28 узлов.
— Самый полный!..
Крейсера мчатся, как торпеды. Кажется, море вокруг кипит и дымится. Но вот нарушается строй кораблей, на миг вперед вырывается «Профинтерн», его быстро обгоняет «Червона Украина», но мы уже вровень с ее носом, и вот рывок за рывком (кажется, мы все слышим тяжелое, напряженное дыхание наших машинистов!..), еще рывок — и мы обгоняем!
Вот она, скрытая сила второго измерения!.. «Красный Кавказ» стрелой мчится в открытое море, уже из голубой дали доносятся приветственные молнии прожекторных сигналов флагмана флота — со скрытого в морской дымке, чуть видимого линкора.
Эскадра держит путь на Одессу. А в пути — стрельбы. И снова весь крейсер в напряжении. Теперь внимание — артиллеристам. Наверное, прав наблюдатель Свирепый: крейсер — это орудийные башни. Здесь скрыта его огневая мощь…
Артиллеристы корабля для меня воплощались в те дни в одном человеке: командире второй башни. Константин Агарков — молодой лейтенант — коренастый, с круглой коротко стриженной головой, с крупными чертами крестьянского лица, скорее походил на колхозного тракториста.
В действительности же Константин Иванович, хотя в юные годы и крестьянствовал на Орловщине, с девятнадцати лет — фрезеровщик на ленинградском заводе… Были двадцатые годы, Нева, Балтика, волнующая, зовущая романтика нарождающегося Красного Флота. И молодой рабочий пошел по пути многих. Как и Николай Кузнецов, всю жизнь свою решил он отдать морю, военному флоту. Правда, нелегок и нескор путь к Кораблю. Артиллерийская морская школа, Военно-морское училище, годы учения, овладения орудием, теорией и техникой стрельб, морского боя… И, как Кузнецов, как и многие балтийцы, Агарков — на Черном море. Здесь крепнет флот, вступают в строй новые корабли, и непередаваемо было счастье молодого лейтенанта-артиллериста, когда он вступил на палубу новейшего крейсера, пришел к могучей орудийной башне. Пройдет совсем немного времени, и Константин Агарков уже «БЧ-2» — командир дивизиона главного калибра крейсера. Он — один из богов морского боя, уверенно владеет всеми специальностями крейсерской артиллерии — может и зорко наблюдать, и ловко заряжать, и метко вести огонь. А грозную орудийную башню свою лейтенант знает не хуже, чем обжитый кубрик. И вот сейчас он держит экзамен не только за себя, за весь корабль… Но Константин удивительно спокоен, хотя стрельбы ожидались очень сложные — на больших скоростях, по движущейся мишени.
Длинноствольное дальнобойное орудие давно «на взводе», Агарков не раз проверил механизмы наведения, поговорил с наводчиками, с электриками — в их руках электромоторы, спускался в «элеватор», откуда подаются снаряды, проверял и порядок в «погребах», посидел и на своем командном пункте… А сигнала все не было.
Наступил синий вечер, быстро наползла на море и густая темная ночь. Наверное, облачно: ни луны, ни звезд. Крейсер мчится в ночь, строго по курсу. Жизнь постепенно замирает. Все решили, что стрельбы перенесены на завтра.
И вдруг боевая тревога! По радио передается короткий приказ — быть готовым к артиллерийским стрельбам. Ночным!.. Мгновенно вспыхивают прожектора, лучи вырывают из темноты эсминец, буксирующий на длинных тросах щиты. Они быстро движутся, пропадают в волнах и снова появляются, исчезают в ночи и возникают в луче прожектора, как призрачные суда. Но это — реальные цели, и их нужно поразить.
Крейсер на боевом курсе. Едва светятся приборы башен. Не свожу глаз со второй башни. Где Константин? На своем командном пункте? А может быть, поднялся выше — на формарс?
— Залп!.. — Весь корабль и вся команда ощутили силу могучих выстрелов. Кажется, крейсер слегка отпрянул назад. Стволы осветились вспышками желтых огней, снаряды умчались в ночь.
— Первая башня!..
— Вторая башня!..
— Залп!..
Труба сыграла отбой. Корабль осветился огнями. Наш катерок отошел от крейсера для встречи с наблюдателями у целей, узнать результаты стрельб. Когда через час я встретил у трапа легко поднимающегося Агаркова, вопросы были не нужны. Улыбающееся лицо Константина ясно говорило об успехе:
— Все цели накрыли. Порядок!..
— Теперь отдыхать… Заслужили.
Но не успели мы разойтись по каютам, как вновь тревожно и резко заиграла труба.
— Боевая тревога! Задраить все люки и иллюминаторы! Погасить все огни!.. Все по местам!..
Ощутимо меняется курс, впереди вырастает темный и грозный силуэт линкора. Пристраиваемся в кильватер, следуя за чуть заметными зелеными огоньками на корме и мачтах. За нами, почти невидимо, также в кильватерном строю, вся эскадра.
И вдруг ночь разрывается как вспоротая кинжалом.
— Внимание! Внимание! Поворот все вдруг!.. Отразить торпедную атаку!
— Огонь — всеми видами оружия!..
— Залп!
— Залп!
Заметались но волнам яркие лучи, и мы увидели, как со всех сторон из ночной тьмы мчатся на эскадру десятки черных ревущих молний. Торпедные катера!.. Стальные москиты, готовые выпустить свои смертоносные жала, они метались среди пенящихся волн, стремились выскользнуть из лучей прожекторов и невидимо приблизиться к борту корабля…
В настоящей боевой схватке такой ночной налет «москитного флота» дорого стоил бы эскадре, хотя неминуемая гибель ждала бы и большинство бесстрашных катерников, — они несутся почти на верную гибель во имя победы над врагом.
Для нас всех это была лишь ночь учений, но память будет цепко хранить мечущиеся лучи прожекторов над ночным морем, безмолвие могучей эскадры, готовой к отражению торпедной атаки, и беззаветную удаль летящих из тьмы молниеносных катеров.
Через 35 лет:
«Припоминаю трагическую ночь на 22 июня 1941 года. В 3 часа 07 минут немецкая авиация совершила налет на Севастополь… Война началась. Но в ту роковую ночь мы не потеряли ни одного корабля. Эта способность Черноморского флота отразить нападение гитлеровцев приобреталась годами, нелегкими боевыми учениями и маневрами кораблей и соединений, постоянно выковывалась в борьбе за «первый залп».
Цветы и музыка!.. Музыка и цветы!.. Это Одесса впервые встречает корабли советского Черноморского военного флота в июне девятьсот тридцать третьего. Для нас стоянка на Одесском рейде и радостный праздник, и большой труд. С утра до вечера гости на кораблях, и все должно не только блестеть, как обычно, но сверкать, сиять сверхчистотой… Дружеские встречи, взволнованные речи, восхищение и радость… И песни и пляски — флотские и одесские. Знакомство с городом и снова дружеские встречи. Краснофлотцы в окружении гостеприимных хозяев заполняют сверху донизу знаменитую одесскую лестницу, Дерибасовскую и Морскую, все скверы и парки, все театры и музеи…
Праздники пролетают быстро. Солнце склонилось к горизонту, море стало розовым и бирюзовым. По отсекам корабля прозвучала команда: «С якоря сниматься!..» Вся Одесса украсилась флагами расцвечивания, на всех балконах — яркие ковры и цветы, на пристани разноцветный, поющий, приветствующий поток людей…
Корабли, медленно разворачиваясь, прощаются с Одессой, уходят в открытое море.
«Боевой до места!» вышел под «шапкой»: «Поход продолжается. Курс — на базу флота».
Выходим в ночь, притушив все огни, задраив иллюминаторы. Лишь на мачте мерцает зеленый кильватерный огонек. Вдали — чужие берега, над ними бушует далекая гроза. Море слегка штормит, откликаясь на дальнюю бурю. Вдруг ослепительно яркий свет открывает корабли, черные громады волн и странные очертания на горизонте. Будто огненный шар взлетает вверх, разрывается длинными молниями… Гроза пришла…
С утра шторм усилился. Крейсер бросает с боку на бок, огромные волны перекатываются по верхней палубе. С мостика видно, как тяжело режет носом бушующие волны «Червона Украина», как совсем утопают в волнах эсминцы… Но эскадра четко свершает различные эволюции. Поход в шторм — суровая, но неоценимая школа военных моряков.
В эти дни штормит и международная жизнь. Поднимает свою змеиную голову нарождающийся фашизм, прощупывает нашу стойкость гитлеровская дипломатия. И в конце долгого похода, на подступах к Севастополю, на верхней палубе команда собралась на митинг. Под жерлами орудийных башен слова моряков особо весомы.
По рукам ходит наш «Боевой до места!» — «Специальный выпуск 21 июня 1933 года». На первой странице — крупный шрифт:
«На мировой экономической конференции германская делегация выступила с планом порабощения Советского Союза. Представитель германской делегации вручил председателю конференции меморандум (заявление), в котором требует возврата отобранных после мировой войны германских колоний и представления для колонизации новых земель за счет территории Советского Союза…»
«Боевой до места!» призывал:
Командир, краснофлотец!
Береги свою технику, овладевай ею, показывай образцы боевой работы, крепи железную, революционную дисциплину. Помни, что мы встали на страже первого в мире пролетарского государства…
Международная обстановка требует удесятерения бдительности, подлинно ударного отношения к делу. Образцовое проведение учения — вот боевая задача каждого бойца и командира!..»
…Четыре десятилетия хранится у меня «Боевой до места!» тех дней. Друзья и внуки осторожно рассматривают иногда маленький пожелтевший листок. С радостью вижу, как волнует он всегда Валерия… Долго и молча держит он в руках эту неказистую газетку, овеянную славой легендарного крейсера…
В конце дня стали на рейде, у своего Павловского мыска, на виду Приморского бульвара Севастополя. На мачтах флаги расцвечивания. Крейсер приветствует родной город. Позади двадцать дней в открытом море, дни и ночи боевых учений.
К вечеру на палубе построение всех, кто сходит на берег. У трапов ждут катера и баркасы. Слова прощания и пожеланий и — сюрпризом: перед строем оглашается письменная благодарность шефам «Боевого до места!» от командования бригады крейсеров флота.
Последний раз обхожу «Красный Кавказ», подхожу к трапу. Сегодня вахтенный командир — Константин Агарков. Последнее, что вижу на крейсере, — его широкая добрая улыбка. Катерок отваливает с левого борта, Агарков сверху салютует: «Прощайте!» Через несколько минут сверкающий командирский катер «Красного Кавказа» (тогда еще «Крейсера Н») лихо подошел к причалу, на ходу развернулся, мгновенно пришвартовался, и я вступил на землю Севастополя.
Это было сорок лет назад — здесь, на этом вот причале, на этих вот белых лестницах Графской пристани.
Башня Ветров
— Вот вы где, голубчики! Конечно же, на Графской… Чем плохо! — По белым ступеням, к затененному колоннами углу причала, где сидели мы с Валерой, спускался, постукивая палочкой, Авдеев — тот самый Авдеев — машинист с «Красного Кавказа». Бывший машинист с бывшего «Крейсера Н», ныне заслуженный учитель, Анатолий Федорович Авдеев, ветеран флота, инвалид Отечественной войны, один из наших гостеприимных друзей и хозяев в Севастополе.
Конечно же, Авдеев изменился, постарел, сдал здоровьем. Но нельзя не признать в нем былого машиниста. По-прежнему шевелюра у него светлая (теперь-то уж серая), а брови — черные-пречерные. Тот же быстрый взгляд и совсем тот же говор, те же прибаутки… Наверное, интересно слушать его ученикам в школе на уроках истории.
— Давно на пристани? — спрашивает Анатолий Федорович, присаживаясь рядом. — Чем заняты? Спустились бы ниже, рыбку половили.
— Да нет. Валерик наблюдает, а я вспоминаю. Все чудится — вон там «Красный Кавказ» стоит…
— Обычное дело. Воспоминания, как минный трал: начнешь тащить, не знаешь, чем кончишь… Пройдешь, скажем, с младшим классом в Артиллерийскую бухту, ждешь теплоходика в Учкуевку переехать — на прогулку. Ребятишки бегают, веселятся, песни поют, сочиняют… Вот вчера что-то такое вдруг запели: «Перед нами, перед нами Константиновский редут. А направо и налево — пионерчики идут». Чем плохо!.. А я вот тоже смотрю на Константиновскую батарею и вижу свой «Красный Кавказ» — пришвартовывается, встает на бочку… Воспоминания — обычное дело. Все ими болеют… Ну а сейчас по намеченной программе — к Башне Ветров. Оттуда весь Севастополь — как на ладони. А куда дальше, сама Башня подскажет. — Авдеев хитро подмигнул внуку. Но Валерка даже не улыбнулся. Он весь полон впечатлениями, и ему не до прибауток. Да и Башня Ветров сразу занимает его воображение.
От Графской пристани выходим на площадь Нахимова. По мнению Авдеева, это самая красивая площадь в мире, ведь она бесконечна, — ее продолжает море…
Бесспорно, площадь величественна и никого не оставит равнодушным. Часами можно стоять у памятника адмиралу Нахимову. Можно смотреть на него с пристани, со стороны бульвара — он изумительно вписывается в панораму белого города, поднимающегося вверх. А как волнующе прекрасна спокойная, уверенная фигура адмирала на голубом фоне моря…
Мимо окаймленного густой зеленью памятного мемориала Авдеев ведет нас к Матросскому бульвару. Это совсем особый бульвар (встарь называли его Мичманским). Он вознесен высоко над морем, над Приморским бульваром, над первым кольцом севастопольских улиц. Здесь — тишина, чистота, бульвар чем-то напоминает верхнюю палубу огромного корабля… Кто не знает знаменитого памятника капитану Казарскому и бригу «Меркурий», его своеобразный облик: на высоком пьедестале — силуэт античного военного корабля, а под ним — ставшие афоризмом слова: «Казарскому. Потомству в пример». Памятник установлен у входа на Матросский бульвар. Подвиг «Меркурия» — несравненный блистательный и победоносный бой двухмачтового парусника с турецкой эскадрой. 184 крупнокалиберных орудия в неравном бою против небольшого брига нанесли «Меркурию» около трехсот повреждений, но бриг вышел победителем… Корма «Меркурия» украсилась георгиевским флагом, впервые в Российском флоте.
— Так и наш «Красный Кавказ» первым на всех флотах получил звание гвардейского, — заметил у памятника Авдеев. — Потомству в пример… Обелиска достоин наш крейсер, памятника…
Мы прошли небольшой Матросский бульвар. Нагорную площадь за ним открывает памятник Ленину. Он принадлежит всему Севастополю. Его видят с кораблей, входящих в бухту с Северной стороны…
На Нагорной площади, в тени старых деревьев, — весь в снарядных осколках старый собор. Он давно уже не служит церковникам, но место это свято в памяти народной. Никто не помнит, как когда-то именовали собор, давно зовут его Адмиральским и приходят к нему с цветами: здесь схоронены великие адмиралы — Лазарев, Нахимов, Корнилов, Истомин.
Обо всем этом рассказывает Авдеев, постукивая на ходу своей палочкой, и мы видим в нем теперь учителя истории Анатолия Федоровича. Ему нравится наше внимание, и он продолжает как на уроке:
«Ветер веков проносится над Усыпальницей Адмиралов, и время не властно над их бессмертными именами. И Башня Ветров хранит их вечный покой… Вот она перед вами, рядом с собором, — слепок древнейшей мраморной башни в Афинах…»
Мы действительно увидели высокую старую башню среди остатков былых строений, не мраморную, но достаточно загадочную.
— История объясняет все на земле, — как бы отвечая на наши вопросы, снова заговорил Авдеев. — Башня Ветров — наш севастопольский долгожитель, ей почти полтораста лет. Когда-то она служила для вентиляции книгохранилищ старой морской библиотеки. Библиотека давно разрушена, осталась одна башня. Живет сама по себе, командует ветрами, хранит Усыпальницу Адмиралов. Чем плохо!..
Мы подошли к Башне. Вестником прошлых веков она возвышалась над городом, старая, но необветшалая. Как страж города-крепости непоколебимо стояла Башня, и морские ветры звучали в ее створах на разной высоте даже в этот тихий солнечный день.
— Присядем в тенечке, — Анатолий Федорович опустился на ступеньку Адмиральского собора под приземистой акацией. Видимо, ходить ему нелегко, хоть и бодрится старый моряк. Мы сели. Башня Ветров против нас, казалось, тихо покачивалась на фоне плывущих облаков.
— Плывет… — проговорил и Авдеев. — А вот когда на море заштормит да задует здесь, на Нагорной, на все голоса поет башня, будто к морю рвется….
Валерик не сводил глаз со старой башни, запоминая каждый выступ, каждую трещину.
— Читал я, что в первую оборону Севастополя Корнилов и Нахимов наблюдали с этой башни за морем, — он то ли отвечал своим мыслям, то ли спрашивал Авдеева.
— Могло статься, юнга, — старый моряк повернулся к Валерию. — Да, был здесь тогда главный наблюдательный пункт — это точно. Корнилов и Нахимов бывали здесь. А в библиотеке госпиталь находился. Сам Пирогов орудовал… Жаль, молчат камни, — тихо, раздумчиво произносит Авдеев. — Заговорили бы, не только о Нахимове, о второй обороне рассказали б такое! В нашу Отечественную тут, на Нагорной, каждый камень воевал… Все вокруг горело… — Анатолий Федорович встал, подвел Валерика к самой Башне. Старый моряк и мальчик коснулись руками ее теплых камней. — Вниз смотри, красив наш Севастополь, видишь! — Авдеев оперся рукой о плечо Валерика. — Вот Большая Морская — шумит, кипит, к морю бежит. Даже в Одессе нет такой улицы! А когда пришли мы в Севастополь в сорок четвертом, прошли по развалинам до самого Приморского бульвара, по всей Большой Морской насчитали только три дома… Представь, парень!..
Так, с Башни Ветров начали мы знакомство со старым и новым Севастополем.
«Зеркало морей»
Глава размышлений о штормах, якорях и швартовке
— Что ты читаешь, Валера? — Мы сидели у самой кромки берега, в тени обвитой плющом каменной арки на Приморском бульваре. Против нас, над причудливой грудой камней в море, распростер широкие крылья орел на вершине памятника Погибшим Кораблям.
Море было всюду, куда ни кинешь взгляд. Мы ждали Авдеева.
— Нашел в книжном шкафу у Анатолия Федоровича. Интересно… — Валера передал мне потрепанную книгу в ярко раскрашенной обложке. — Джозеф Конрад. «Зеркало морей»…
Что-то дрогнуло во мне: тоже вестник далекой юности. Помню, в молодые годы мы увлекались Конрадом. Нас сближало не только море, но и то, что хотя Джозеф Конрад считался английским писателем и книги его переводились с английского, но был он не англичанином, а своим, почти русским… Я точно помню, звали его Юзеф и фамилия была у него то ли польская, то ли русская — Коженевский. Родился Конрад (пусть уж он именуется так, как на книгах) на Украине, в Бердичеве, отец его был ссыльным польским революционером, и детство Юзефа прошло в Вологде, а с морем он впервые встретился в Одессе… И море властно позвало юношу. Юзеф порывает с подневольной жизнью в России, бежит в Марсель, нанимается матросом, затем перебирается в Англию и становится английским моряком, а потом и английским писателем. И мы зачитывались его морскими романами и повестями, в которых действовали смелые, гордые люди, влюбленные в море: «Фрейя Семи Островов», «Тайфун», «Лорд Джим»… Но «Зеркало морей я не встречал никогда. Рассеянно пробегаю первую страницу:
«В книге, откровенной, как предсмертная исповедь, я пытался раскрыть сущность моей ненасытной любви к морю… Это не исповедь в грехах, а исповедь в чувствах. Это — наилучшая дань вечному морю, кораблям, которых уже нет, и простым людям, окончившим свой жизненный путь».
Поделиться книгой: