Клокард

– Послушайте, мэм, давайте договоримся: через некоторое время, если все будет в порядке, я вам объясню – что и как, ладно? Сейчас я просто не могу, и не пытайте!

– Оки-доки, – удивительно легко согласилась мадам. – Но только обязательно. Хотите блинов?

В просторной и светлой лавке проворный Клайд – высокий, тощий парень в клетчатой рубахе, линялых зеленых портках и в огромных черных очках – помог нам обзавестись всем необходимым в самые краткие сроки. В тесной примерочной я избавился от изрядно загрязнившегося, в двух местах порванного комбинезона и натянул новенькие черные джинсы, черную же простую футболку, а также темно-коричневый замшевый пиджак. Сменившая меня Жужу тоже выбрала джинсы – видимо, роскошные клокардские платья ей уже наскучили – и свободную блузку приятного голубого цвета, которую в джинсы заправлять не стала.

– Другое дело, – оценил Клайд, протягивая ей вполне достойную шляпу. – Оружие, мэм?

По части оружия в лавке был огромный выбор, и я стал обладателем двух девятимиллиметровых «беретт» – привычной, девяносто второй и девяносто третьей-эр, с откидной передней рукояткой, удлиненным стволом с компенсатором и магазином на двадцать патронов. Все это хозяйство я разместил в надетой под пиджак сбруе из мягкой кожи. Для Цуцулькевич нашелся ее любимый «бэби игл». Наполнив карманы запасными магазинами, мы готовы уже были покинуть гостеприимную лавку, как Жужу углядела в углу небольшую стойку с ноутбуками и метнулась к ней.

– Да, это правильно, – согласился я и двинул следом. В конце концов, Жужу молотит по клавишам совершенно не глядя и попадает именно туда, куда надо. От этого много пользы можно получить. Я, в свою очередь, прикупил пару мобильных телефонов.

– Во! Другое дело! – воскликнул при виде нас и Леклер. Вид у него был очень деловитый, ибо Жак метал на стол: в руках он держал две огромные тарелки, на которых громоздились всякие помидоры с огурцами и прочие полезные организму овощи. – Прошу! Прошу!

За домом у выложенного камнями очага произошли некоторые положительные изменения: Леклер прибарахлился основательным дубовым столом, ножки которого вкопал в землю; по обе стороны от стола устроил широкие лавки, также вкопанные в землю, а во главе – укоренил исполинское кресло-качалку, явно назначенное исключительно для Жакова зада. Рядом с креслом стоял небольшой приземистый холодильник и на нем несколько коробок с сигарами: Леклер был неизменен в желании иметь под рукой все необходимое.

На столе красовалось полно всякой закуски, высились ряды разнообразных бутылок, а на вертеле над очагом доходил до полного ума дежурный поросенок.

– У! Сила! – польстил я Леклеру, приближаясь к этому великолепию. – Жак, я поживу у тебя с недельку.

– Расширяемся. Положение обязывает, – прогудел тот, пристраивая на стол тарелки. – Конечно, живи сколько хочешь!

Мадам Цуцулькевич на ломящийся от яств стол не отреагировала: ее мысли были заняты вновь обретенным компьютером. Присев на уголок исполинской скамьи, она расчистила перед собой квадрат свободного места, установила на него ноутбук, откинула крышку и – дальше все пошло по накатанной колее: телефон, мышь (прозрачных у Тима не нашлось), дозвон…

– Мэм, что вы делаете? – позволил себе поинтересоваться я. Леклер же сочувственно покачал головой и отвернулся к поросенку.

– У меня есть пара неюзанных серваков с софтом про запас, – с милой улыбкой стуча по клавишам, отозвалась Цуцулькевич. – Сейчас солью немного полезных прог и жить будет веселее, а то машина совсем голая.

Я поймал выразительный взгляд Леклера и пожал плечами: каждому – свое. Если учесть, сколько тут у нас психов на свободе разгуливает, – пора уже отвыкнуть чему-то удивляться. Пора.

Обед прошел в теплой, дружественной обстановке: разгоряченный встречей Леклер был в ударе, тосты следовали один за другим, эрготоу охладился достаточно, поросенок попался на редкость вкусный, и даже Жужу, постучав-постучав, наконец принюхалась и – потребовала текилы…

– Сэм, – придвинулся ко мне Леклер. Обед несколько затянулся: еплая ночь уже властно легла на кусты и пальмы, как сумасшедшие орали цикады, и лишь пламя выгорающего костра еще вяло боролось с темнотой. – Послушай-ка, Сэм… – Он покосился на сладко спавшую на скамье, рядом с ополовиненной бутылкой текилы мадам Цуцулькевич. – Между прочим, я тебя сегодня по телевизору видел. За полчаса до того, как вы прилетели. Я ничего такого не имею в виду, но… – Бравый Жак покосился в свой стакан и отправил остатки эрготоу в глотку. Звучно крякнул и тряхнул башкой. – Что ты скажешь по поводу того, что тебя двое? Я-то не против, у тебя работа такая, но… ты знаешь, эти обыватели, они могут тебя не так понять. Видишь ли… – Нетвердой рукой он нащупал сигару. – Обычно так не бывает, чтобы одного человека было сразу двое. Двое – это перебор. Ты не находишь?

– Жак! – отвечал я, оторвав наконец голову от стола. – Жак, ты чертовски прав. Двое – это слишком. Я терпеть не могу, когда такое случается. Ну… ты помнишь – роботы и все такое…

– А! Я так и знал! Этот… как его, гада? Вайпер! Он и из меня робота сделал, но ты оказался настоящим другом и его застрелил! – Леклер хлопнул меня по плечу, отчего я чуть не свалился со скамьи. – И что ты думаешь по этому поводу предпринять? Ты же не собираешься оставить все как есть?

– Ни в коем случае! Я по этому поводу так много думаю, особенно думаю предпринять, что просто голова… пухнет. Уже всего столько напредпринимал, вот она знает, но совершенно ясно, что… как есть это оставлять ни в коем случае нельзя! Надо еще! – Я рассеянно поискал на столе пиво, не нашел и с риском для жизни навестил холодильник. – Жак… Эта проклятая бутылка… Что обычно делают, чтобы ее открыть? Что для этого предпринимают?

Леклер со второй попытки ухватил бутылку и походя избавил ее от крышки вместе с горлышком. Некоторое время глубокомысленно смотрел на текущую по пальцам пену.

– Забавно… – наконец решил он. – В последнее время делают какие-то удивительно хлипкие бутылки. Я тебе говорю, Сэм: не бутылки, а черт знает что!.. Так о чем мы, собственно? – И широким взмахом Жак отправил пиво в ночь.

Из темноты раздался болезненный вопль.

– Во! – Леклер воздел толстый палец к звездам. – Ты слышал, Сэм, ты слышал? Там кто-то есть!

– Определенно есть, Жак! – подтвердил я уверенно, а ведь вы знаете, что с наблюдательностью у меня все в порядке. – Он кричал!

– А вдруг это тоже ты? Еще один?

– Есть только один способ проверить. Давай его поймаем?

– Давай! – И поскольку у Леклера слово еще никогда не расходилось с делом, он тут же вскочил и ринулся туда, откуда, по его мнению, кричали, а я заинтересованно, но гораздо менее твердо (похоже, действительно старею) последовал за ним.

Жак врезался в кусты, преодолел их с легкостью боевой машины пехоты и исчез в зарослях табака – только треск стоял.

– Ага! – донесся до меня торжествующий вопль и следом невнятное, но жалобное повизгивание. – Попался, рахиминист паршивый! – И тут же мне под ноги из зарослей вылетел какой-то бородатый тип. – Держи его, Сэм, чтоб не сбег!

Будучи подтащен за шиворот к костру и рассмотрен, пойманный оказался вовсе не рахиминистом, а нечистым стариканом со спутанной бородой и воровато бегающим взглядом; старикан был одет в шерстистые диковинные одежды – достаточно длинные, но в то же время производящие впечатление найденных на помойке. Впрочем, приглядевшись, я понял, что на старикане – подпоясанное и равное одеяло из поезда дальнего следования; по краю даже сохранилось вышитое желтыми нитками название экспресса, неразборчивое в виду темноты.

– Отпустите, люди добрые, – прикрывая голову руками, тоскливо забубнил скорчившийся на земле старикан. По всему чувствовалось, что к подобной формулировке он прибегает далеко не в первый раз. – Явите старцу добротолюбие.

– А, это ты, Зяма, – на свету появился Леклер. – Опять ночами по моим плантациям ползаешь? Ну-ка, иди сюда! – Жак ухватил старикана, поднял в воздух, отчего тот тонко, заученно взвизгнул, и сильно потряс. На землю посыпались табачные листья. – Видал? – Кивнул мне Жак. – Постоянно табак ворует.

– Ой! Ой! Ой! – причитал трясомый. – Не гневайтесь, Леклер-батюшка! Не корысти ради, а по причине крайней бедности!..

– Молчи лучше, Зяма! – велел Жак и старикан по имени Зяма тут же заткнулся. – Не гневи меня понапрасну! Я тебе про частную собственность разъяснял? Разъяснял! Про принцип «деньги-товар-деньги» рассказывал? Рассказывал! А ты что? Дать бы тебе в лоб, Зяма… – От такой перспективы висящий в его руке старикан живо поджал ноги и вообще по возможности скорчился. – Нет на тебя моего терпения. Ночь посидишь в подвале, а утром доставлю тебя к вашему Поликарпычу, пусть сам с тобой разбирается! – И Леклер утащил верещащего «только не это! только не это!» пленника в дом.

Хороший вечер хорошо закончился, и я, перекинув мадам Цуцулькевич через плечо, направился следом.

– Сэм… или Майк… – раздался из-за спины ее сонный голос. – А вы знаете, что очень похожи на того… полицейского?

А еще – Люк.

Еще бы я не знал!

19

– Развел, понимаешь, тут своих этих… старцев, – раздраженно гудел Леклер. Мы тряслись по пыльной дороге в открытом авто, которое Жак назвал дежурным: широком лендровере когда-то белого цвета. – Сначала-то было ничего, я думал: пострадали люди, пусть себе живут, а их как-то постепенно стало очень много. Всюду так и шныряют. Табак вот воруют. Хуже ворон.

– Старчество есть общественно-полезное движение, направленное на непрерывное повышение благосостояния коллектива, – подал голос сидящий рядом со мной старикан Зяма. – Старцем может стать каждый.

– Вполне закономерный процесс, – подтвердил я и приложился к бутылке с холодным пивом. – Рано или поздно все мы станем старцами. Даже вы, мэм!

Мадам Цуцулькевич оторвалась от созерцания горизонта и охотно улыбнулась мне.

– Как же! – крякнул Леклер. – Сейчас, Сэм, ты увидишь тех старцев. А уж их Поликарпыч…

Услышав это странное имя, старикан Зяма как-то подобрался и даже вытянулся; в глазах его появился лихорадочный блеск, какой обычно случается у рахиминистов при поминании вслух их идейного вождя.

– Поликарпыч, – благостным голосом вымолвил старикан, – он весь светится. У него – настоящая мудрота!

– Что за Поликарпыч такой? – спросила Жужу.

– Джон Поликарпович Мозговой – вот как его зовут, – пояснил Леклер, вертя руль: дорога забирала к морю. – Сложное имя, что и говорить. Но он – беженец из Руссии, из города Жмэринка, а тамошних жителей еще и не так зовут. Уж я наслушался!

– Джон Поликарпович Мозговой? – явно наслаждаясь, произнесла мадам Цуцулькевич. – Прелесть какая! Клёво!

Старикан Зяма ожег ее осуждающим взглядом.

И то верно: у самой-то, можно подумать, фамилия лучше! Надо же – Цуцулькевич!

– Уж сколько я намаялся, пока все эти названия да имена выучил! – утер пот Леклер. – У них тут целая артель. Старцы эти в общем-то безобидные. Только шныряют, тащат все, что под руку подвернется, и называют это мудротой. А так – ничего… Приехали.

Лендровер затормозил у покосившихся ворот, по обе стороны от которых разномастными, связанными друг с другом веревками и проволокой палками был обозначен забор. Забор двумя широкими дугами охватывал здоровый кусок побережья и оканчивался у самой кромки воды; внутри огороженного пространства стояло несколько баракообразных сооружений, между которыми на натянутых веревках были развешаны разнообразные тряпки и сети. Еще вокруг бараков громоздились всякие ящики, мотки ржавой проволоки и тому подобные, весьма полезные в хозяйстве вещи. От крайнего, стоящего ближе других к полосе прибоя барака, отходили в океан длинные мостки, и о них билось несколько не первой свежести лодок. В центре этого замечательного поселка кучно стояли три пальмы.

– Очень мило, – заметил я, разглядывая вывеску над воротами. Там значилось: «Краболовецкая артель “Красное старчество”». В щели между створками мелькнула заинтересованная рожица пацана лет двенадцати, всего в веснушках. – Это что, тоже старец?

– Старец, старец, – подтвердил Леклер, вытаскивая Зяму из машины. – Их тут полно. Так и кишат. – И врезав ногой по воротам, отчего они чуть не рухнули, вступил на территорию артели. – Джон! Эй, Джон!

При этом окрике от ближайшего, выглядевшего наиболее прилично барака отделился неясный силуэт – размашисто прыгнул, шлепнулся в песок и, сноровисто загребая руками и ногами, пополз в сторону моря.

Леклер, волоча за собой скорчившегося старикана Зяму, быстрыми шагами нагнал ползущего и встал на его пути. Ткнувшись головой в Жаков ботинок, тот замер, потом опасливо поднял голову – полысевшую башку в венчике спутанных, торчащих в разные стороны седых волос, зорко оглядел ботинок, ноги, пояс с револьвером и ножом, дошел до сурового лица и торчащей из угла рта сигары.

– А! Это вы, господин Леклер! – елейно произнес он, приподнимаясь. – Я вас сразу и не узнал, благодетель. А я тут того… прием «толстая жаба падает в тину осеннего пруда» отрабатывал… А кто эти добрые люди, что пришли с вами?

Мы с мадам Цуцулькевич заинтересованно приблизились и Жак нас представил.

– Вставай, вставай Джон, – прогудел он, потрясая стариканом Зямой. – Принимай своего подопечного.

Господин Мозговой поднялся на ноги и выпрямился – он оказался рослым, крепким стариком с лопатообразной пушистой бородой, в которой застряли рыбья чешуя и щепки, с шишковатым, испещренным прожилками носом, густыми бровями, под которыми туда-сюда бегали неопределенного цвета глазки, и с роскошными, ниспадающими на плечи пейсами. Одет Мозговой был не в пример Зяме в приличную пиджачную пару черного цвета; из-под ворота белой рубашки выглядывал слегка сбившийся в процессе отползания к морю, но тем не менее повязанный вполне кокетливо шелковый шейный платок.

– Какие проблемы, благодетель? – отряхивая с себя песок и блестя притом камнями перстней, осторожно вопросил главный старец. – Что натворил сей неразумный отрок?

Леклер швырнул престарелого отрока Зяму к его ногам.

– А то ты не знаешь, Джон! Опять воровал табак.

Из-за бараков к нам потянулись и другие обитатели артели: разномастные личности всякого возраста и вида – от выглядывавшего в ворота мальчугана до действительно дряхлых стариков, вполне бодро передвигающихся с помощью суковатых палок – в том числе и два негра преклонных годов. Облачены старцы были в сходные с Зяминой шерстистые свободные одежды, а веснушчатый мальчик так вообще щеголял голым, загорелым от старческой жизни худеньким торсом.

Старцев оказалось и вправду много. Десятка два.

– Как же ты так, отрок? – хлопнул себя по коленям Поликарпыч, нагнувшись над смирно лежавшим на песке Зямой. – Али не знаешь, что нехорошо брать чужое? Где твоя мудрота? – косясь на Леклера, вопросил он.

Старикан Зяма, искательно огладил себя руками, но, видимо, мудроты нигде не обнаружил и виновато потупился.

– Три дня без кефира! – объявил Поликарпыч старикану и торжественно расправил пейсы.

В ответ раздался страдальческий стон наказанного: кефир Зяме был люб. Не понимаю, как можно так переживать из-за подобных вещей. Вот если бы старикана лишили пива, например!..

– Значит, так, Джон, – упер руки в боки Леклер. – Еще раз кого из твоих на плантациях увижу, всыплю солью из обреза. Все запомните! – Обернулся он к собравшимся вокруг старцам.

– Да, благодетель, да! – дружно закивали они, переглядываясь.

Господин Мозговой задышал и злобно покосился на Леклера.

– Утесняете вы сирот, господин Леклер. Куска хлебушка лишаете.

Старцы опять согласно закивали.

– Я тебя предупредил, Джон! – поднес к его носу толстый палец Леклер. – Я тебя предупредил.

Поликарпыч зашевелил было губами, но тут из дальнего барака выскочил еще один старец – лет, наверное, десяти, не больше – и принялся бить ложкой в большую консервную банку.

– Кефир! Кефир! – пронзительно орал малолетка.

Собравшиеся оживились и спешно потянулись на зов.

Джон Поликарпович горестно вздохнул, обвел нас взглядом и буркнул скороговоркой:

– Вы ведь не откушаете с нами кефиру? Нет? Ну и…

– С удовольствием! – отвечала радостно мадам Цуцулькевич, и Мозговой бросил на нее короткий неприязненный взгляд.

– Тьфу! – плюнул на песок Леклер. – Подожду вас в машине.

В просторном бараке с дырявой крышей покойно стояли длинные столы, и на них – через равные промежутки – стаканы с белой жидкостью: с тем самым, по всей вероятности, кефиром. Когда мы вошли, старцы уже чинно застыли каждый у своего стакана; пустовали лишь два места – во главе стола, где возвышалась монументальная, больше стакана раза в три, медная кружка, и рядом с веснушчатым пацаном – тут, видимо, обычно принимал целебный напиток наказанный за неловкость, проявленную при умыкании табачных листьев, старикан Зяма.

Стульев в бараке не было.

Я кефир пить не собирался: в бутылке еще оставалось глотка на три пива – тем более, что гостеприимный и от природы щедрый господин Мозговой совершенно обошел меня своим вниманием: величаво приблизившись к медной кружке, он гаркнул:

– Лизавета! Еще стакан кефиру нашей… гостье!

Потом оглядел застывших в торжественном ожидании старцев, взял кружку и, пробормотав «себе я всегда наливаю сам», скрылся за ближайшей дверью, от которой уже спешила, держа гостевой стакан в вытянутой тонкой руке, некая изможденная жизнью, даже местами иссохшая старуха в бесформенном балахоне и в глухо повязанном платке.

Улыбающаяся Цуцулькевич приняла стакан, и тут возвратился хозяин: занял свое место и высоко поднял кружку:

– Ну, будем! – провозгласил он, резко выдохнул и большими глотками принялся пить; это послужило сигналом для старцев, которые немедленно схватили свои стаканы.

– Ложка кефира убивает лошадь, – заметил я Жужу и отхлебнул пива. – Неотвратимо.

Единым духом поглотивший содержимое кружки Поликарпыч заметно раскраснелся и подобрел; тщательно облизал белые кефирные следы с губ и с гораздо большей теплотой взглянул на нас с Цуцулькевич.

– На здоровье, – оскалился он на Жужу, благожелательно наблюдая, как она маленькими глоточками допивает кефир. – Не желаете ли стать старицей?

– А можно еще стаканчик? – спросила та счастливым голосом («Кул?» – спросил я Жужу. «Клёво!» – подтвердила Цуцулькевич).

– Увы! – в ответ на ее просьбу злорадно развел руками Поликарпыч. – Нету!.. Вы не подумайте, я не жадный! – спешно пояснил он. – Просто рачительный.

Я тем временем внимательно изучал его замечательные пейсы и в голове моей зрела хорошая, перспективная мысль.

– Чего? Чего? – заметив мой взгляд, забеспокоился Поликарпыч; откушавшие кефиру старцы между тем, с надеждой оглядываясь, покидали барак. – Нечего так смотреть, благодетель, нечего. – Затараторил Мозговой. – Я бедный яурэй, все силы кладущий на этих неразумных сирот, у нас ничего и нету, крабами одними пробавляемся, живем впроголодь, курить вообще не осталось, только мудротой единой и держимся, а тут ходят и ходят всякие… – Старец приблизился, дохнул на нас с Цуцулькевич густым спиртовым духом. – А то подайте на сирот, благодетели, а? Подайте! Из ваших мозолистых рук.

– Яурэй, говоришь? – задумчиво спросил я. Поликарпыч ожесточенно закивал: яурэй, яурэй!

– А вы, часом, не жиды? – обеспокоился внезапно он и посмотрел на нас с подозрением. – Они никогда не подают. Не люблю я их.