Клокард

Тут мысль вызрела окончательно.

– Мы – не они, мы – подадим, – заверил я яурэя. – Но сначала мы с вами сделаем вот что…

20

Группа старцев с жестяными помятыми кружками в руках, жалобно – негромко, но вдумчиво – голося «пожертвуйте угнетенному старчеству, благодетели, купите изделия народных промыслов», бойко продвигалась по щербатым плитам перрона к тумпстаунскому вокзалу, тыча в нос встречным дурацкие поделки из крабьих панцирей. В тылу у старцев вышагивали два яурэя, а проще говоря, откровенных хасида – снаряженных по всем хасидским правилам: в черных круглых шляпах с широкими полями, в длинных черных, перетянутых шелковыми поясами приталенных сюртуках, из-под которых виднелись беленькие цыцысы от таласов, в черных же брюках и ботинках. Не яурэи, а загляденье. Один – седой, с белой бородищей, другой моложе, с бородой черной, но тоже длинной. Первый – Джон Поликарпович Мозговой, хозяин сокровенной мудроты, второй – Майк Хаммер, он же Сэмивэл Дэдлиб, совсем недавно считавший, что он погиб в результате прямого попадания из пушки среднего калибра, а ныне упорно не желавший возвращаться в управление полиции, так ничего толком и не выяснив.

– Значит, еще нам муки… кукурузной, мешка три, – остро зыркая по сторонам, бубнил вполголоса Мозговой, загибая пальцы. – Маслица растительного ящичек, штанов… новых… двадцать пар, вот тут у меня размерчики, десять сумок холщовых, сетей крупноячеистых пять штук…

– А сети зачем? – удивился я.

– Ну как же, благодетель! – высоко задрал брови Поликарпыч. – А крабов ловить! Крабиков. Старые-то, совсем поизносились, а краб пошел нынче ушлый, так и норовит в дырку утечь. Старцы-то немощные, не поспевают за ним, аспидом проклятущим. Ты что, благодетель! Сети в нашей артели – первейшее дело. Мы без сетей никуда.

– Ладно, сети. Три шутки, – обреченно согласился я, не будучи в состоянии понять, как можно ловить крабов сетями. Может, они тут прут стадами?

– Нет уж, благодетель, пять. Как мы тремя-то обойдемся?

– Ладно, пять.

– Вот и славненько! Еще бумаги папиросной нам надобно несколько коробочек…

– А бумага-то на что?

– Ну ты я вижу благодетель не сообразительный! – хитро прищурился Поликарпыч. – А во что мы табачок-то будем заворачивать? В газетку? Так ведь вредная она для организма-то, газетка. В ней свинец всякий, другие элементы нехорошие.

Проглотив – чтобы не будоражить в Поликарпыче всякие тонкие материи – вопрос, откуда возьмется табачок, который старцы будут заворачивать в папиросную бумагу, я согласно махнул рукой и под деловитое бормотание господина Мозгового, продолжавшего в соответствии с потребностями загибать пальцы, следом за старцами вступил в вокзал.

…Очень хотелось прогуляться незамеченным по родимому городу. Неимоверно тянуло ступить на хорошо знакомые улицы. Назрела исключительная потребность произвести разведку и взглянуть на себя со стороны. И хотя Джон Поликарпович боролся с собой изо всех сил, жажда сделать жизнь лучше и удобнее – за мой, а точнее за Леклеровский, счет – в конце концов одержала уверенную победу: тяжко вздыхая, последовательный борец за старческое дело отвел меня в недра самого приличного барака, велел подождать в передней и надолго исчез – а когда вернулся, его стараниями я вышел из барака чернобородым хасидом, в котором Дэдлиба узнал бы только очень внимательный. По крайней мере, Жужу не узнала: приняла меня за очередного старца.

Любовно поправляя на мне почти новый сюртук, Поликарпыч суетился вокруг, зримо исходя жалостью к выданному, хотя и напрокат, имуществу и я с трудом отделался от него, чтобы пообщаться с Цуцулькевич: наказал ей в мое отсутствие выйти аккуратненько в сеть и отреферировать передовицы тумпстаунских новостных сайтов; мадам восприняла поручение с восторгом – у нее как раз имелась для этого «кульная прога». Только осторожнее, попросил я, не лезьте, мэм, больше никуда. Оки-доки, улыбнулась Жужу, что ж я, не понимаю? Выйду в сеть быренько, сдеру инфу, а телефончик после этого в океане утоплю. Кул или не кул? Леклер только хмыкнул.

Старцы резво прошли сквозь вокзал и вылились на улицу Грошека.

– В какой магазин пойдем, благодетель? – дернул меня за рукав Поликарпыч.

– Магазин – потом. Мы договаривались, кажется?

– Так я же подумал, чего старцам зря ноги-то топтать? Взгляни, какие они слабые да немощные. Им ведь еще назад все это добро тащить, на себе. Пожалей сироток, благодетель!

– А ты не жадничай, старичина. А то список составил на целый самосвал. Будешь отступать от плана, вообще ничего не куплю.

Угроза подействовал, и господин Мозговой, обиженно насупившись, замолк. Но тут же нашел утешение: один из старцев умудрился-таки втюхать какому-то простаку пирамидку из лакированных панцирей – Поликарпыч метнулся к нему, чтобы изъять выручку.

Не привлекая к себе особого внимания – мало ли: ну идет толпа каких-то одетых в обрывки одеял уродов с двумя хасидами в придачу, эка невидаль! – мы последовательно прошли по улице Вермонта до переулка Шерифа Гопкинса, из коего и вынырнули на моей любимой улице Третьего Варварского Нашествия – здесь, в доме тридцать четыре я жил уже десять лет, последние три вместе с Лиззи. В полуквартале отсюда располагался большой универсальный магазин «Бэнки» – и алчный взор Джона Поликарповича тут же радостно облизал его трехэтажный фасад. Старцы озирались и оживленно трясли кружками.

Я смотрел в другую сторону: на дверь собственного дома. Знакомая до боли лесенка в пять ступенек, крепкая дубовая дверь с глазком, закрытый выезд из гаража справа от лестницы, опущенные жалюзи на окнах.

К гаражу подкатил мой синий «Сааб», опустилось тонированное стекло, высунулась рука – неужели моя? – с пультом, палец нажал на кнопочку, и створка гаражной двери поехала вверх: оказывается, я приехал домой. Надо же!

«Сааб» скрылся в гараже, я машинально проверил «беретты» под мышками и повернулся к предводителю старцев.

– Так, вот вам… вот вам пять сотен, – отсчитал я купюры, которыми ссудил меня Леклер, в его дрожащие от радости руки. – Ступайте в магазин и косите там по своему списку. Меня не ждите. Если я к вам позднее не присоединюсь, значит, уже вовсе не присоединюсь.

– Благодетель! – живо прибрав деньги, схватил меня за рукав Поликарпыч. – А если нам не хватит твоей щедрой милостыни, где нам найти тебя, чтобы ты дополнительно позаботился о жалких сиротах?

– Больше ничего не дам! – отрезал я и, видя, что в Поликарпыче зреет протест, добавил громче. – В случае чего, старче, дойдешь вон до того угла, там ссудная и закладная лавка Дюпона, продашь какой-нибудь из своих перстней. Шалом!

Господин Мозговой судорожно от меня шарахнулся, с испугом глянул на старцев – а те уже загудели, осваивая новую идею: «а что! продать перстень можно! можно продать!» – звучно цыкнул на них, выдал самому активному увесистый подзатыльник и устремился к «Бэнки». Переглянувшись, старцы потрусили следом. А я неторопливо перешел наискосок улицу и поставил ногу на первую ступеньку. Здесь ведь что главное? Не лезть через заборы, не ковыряться в замочных скважинах, не заходить с тыла в общем, а нахально, среди бела дня, подойти к парадной двери. Так я и сделал: подошел и постучал.

– Да! Кто там? – через минуту после моего троекратного стука раздался из-за двери удивительно знакомый голос; и я, зная, что меня рассматривают в глазок, скорчил горестную рожу:

– Бедный хасид Ариэль Мочман просит помощи и защиты!

Дверь распахнулась: на пороге стоял я в моих черных джинсах, в моей любимой вельветовой рубашке – знаете, такой с двумя накладными карманами на груди, и в левом специально застроченное отделение для двух авторучек – с «береттой» под мышкой (вот в том, что это не моя «беретта», я уверен: моя осталась у Вайпера); стоял и смотрел на меня с интересом.

– Внимательно слушаю вас, бедный хасид!

– Дело мое такое щекотливое, – я зыркнул по сторонам и изобразил крайний испуг, – что не хотелось бы обсуждать его на пороге. Я опасаюсь за свою жизнь! – шепнул я двойнику.

Тот выглянул на улицу и тоже огляделся. Потом сделал шаг в сторону.

– Ну что ж, проходите бедный хасид Ариэль Мочман.

Я перешагнул порог – дверь захлопнулась – и в нерешительности стал топтаться в прихожей.

– Сюда! – двойник сделал широкий указующий направление жест и легкомысленно пошел вперед. Вот это он зря!

«Беретта» сама собой скользнула в ладонь и я с превеликим удовольствием врезал по маячащему перед носом затылку (не все же мне по голове получать!), подхватил отяжелевшее враз тело (какой я, однако, мускулистый!) и поволок в кухню.

Там все было по-прежнему: барная стойка, плита, вытяжка, сковородки. Я уронил тело на стул, быстренько вытащил из стенного шкафа широкий скотч и хорошенько примотал беспечного двойника к его сидению. Потом вернулся к двери и тщательно ее запер; сходил и к заднему выходу, замкнул также его. Потом спустился в гараж и из тайника, о существовании которого не знала даже Лиззи, достал объемную сумку с очень полезным содержимым – со специальным снаряжением и с крупной суммой наличных. Собственно, именно ради этой сумки я и навестил домашний очаг.

На кухне за время моего отсутствия изменений не произошло: тело не подавало признаков жизни – не прибил я его случайно? нет, живехонек! – и я, достав из холодильника пару бутылок «Саппоро», занял стул напротив.

21

– Ну ты и здоров драться, Сэм! – заявил мой пленник, как только пришел в себя. – У меня там нет дырки, на затылке, а? Будь другом, посмотри.

Несколько ошалев от такой наглости, я лишь молча рассматривал его – мою – улыбающуюся рожу. Все же некоторые люди никогда не учатся! С другой стороны, если он меня опознал в этом идиотском наряде, значит, я опасался не зря: маскировка далеко не идеальна. В раздумье я заправил пейсы за уши и открыл вторую бутылку пива.

– Ну что смотришь? Протяни руку и сдери с меня эту чертову маску, дружок.

Я придвинулся к двойнику вместе со стулом, протянул руку и ощупал его шею: действительно, там, где и ожидалось, пальцы наткнулись на край тонкой пленки. Дернув за него, я вызвал рябь полос на лице двойника – нос съехал в сторону, под глазами пролегли многочисленные складки, волосы встопорщились, и на макушке образовался противоестественный горбик.

– Сильнее! – подбодрил меня пленный, и я, пустив в ход вторую руку, стащил с него – как перчатку – пленку-маску штатного комплекта «Фантомас»: на меня весело смотрел Ален Дик Дройт, граф Винздорский. Взъерошенный, потный, но вполне узнаваемый.

– Привет, – подмигнул мне государственный муж. – Может, развяжешь?

Я отрицательно покачал головой, внимательно изучая лицо шерифа.

– Понимаю, – кивнул он и поморщился: попало ему крепко. – Я бы тоже не стал развязывать. Но как же нам в таком случае быть? Ситуация патовая.

Я кивнул. Что толку спорить: требовалось срочно измыслить какое-нибудь приемлемое решение.

– Что ты молчишь, Сэм? – поинтересовался г. шериф. – Так и будем сидеть?

Я снова кивнул.

– На самом деле рассиживаться некогда. После того, как ты столь талантливо погиб, многое успело произойти. Говоря вкратце – мы раскрыли целую, хорошо законспирированную сеть агентов «И Пэна», которая пустила глубокие корни в нашем благословенном городке и даже в его окрестностях. Произошло это кстати, – Дройт был сама доброжелательность, – во многом благодаря тебе. – Он сделал паузу, видимо, ожидая моей реакции: ну чтобы я запрыгал, принялся бить в ладоши и вообще бурно радоваться; не дождался и продолжал. – Вижу, ты не понял, Сэм. Так вот. Стоило тебе так по-идиотски исчезнуть – и они зашевелились. А знаешь, почему? Потому что нехорошие дяди решили, будто это начало какого-то обширного плана, что мы перешли в наступление. Никто не поверил, что ты умер, все думали – специально исчез. Дальше оставалось только хватать! – произнеся эту удивительную по убедительности речь, г. Дройт громко расхохотался. – Но еще несколько гадов на свободе бегают. Некогда сидеть, Сэм, надо развивать успех!

– Ну а ты… Аллен, – вкрадчиво спросил я, – ты-то какого черта в моем лице разгуливаешь? Каких злоумышленников ловишь? Которые по моей кухне разбежались? – Я ловко прихлопнул бежавшего по стойке бара крупного таракана. – Опа! Вот один уже есть.

– А! Это часть нашего плана! Чтобы они еще больше запутались. Так что, не пора ли нам с тобой в управление?

– Думаю, пока рановато. – Я встал. – Что я не видел в управлении, спрашивается? И уж в любом случае я пойду туда без тебя, мой друг. Ты наверное сейчас весь в нетерпении: ну когда же приедут ваши и меня похватают, да? – Я кинул в господина шерифа тараканом.

– Что ты себе позволяешь, Сэм! – возмутился Дройт.

– Пока ничего. А ты не кричи. Все равно тебя не услышат. – Я кивнул на подоконник, где давно уже стояла и вовсю работала штатная глушилка. – Они конечно спохватятся: как же так, отчего помехи, но не так скоро, как тебе того хочется, дорогой неизвестный друг. Улавливаешь мою мысль?

Господин Дройт – да какой там господин Дройт! жалкая подделка: за все время ни разу не назвал меня «дружочком»! и на кого они рассчитывают? Ну мадам Цуцулькевич – ладно, мы и знакомы-то всего ничего, но неужели я горячо любимого шерифа от постороннего изделия отличить не смогу?! – псевдо-Дройт пожевал губами и закаменел лицом.

– Ты не железный, я проверил, – постучал я пальцем по уху, за которым уже покоился миниатюрный индикатор роботов. – Ты какой-то другой. Модель «би», да? Не дергайся! – Я положил руку на рукоятку «слона», также занявшего привычное место на поясе. – Только одного не пойму: почему вы держите у себя так много идиотов? Вот двойника Цуцулькевич программировал хороший специалист, а тебя – полный идиот. Вроде Вайпера, если это вообще живой персонаж. Ну что ты мне тут за пургу гонишь, про то, как все забегали и зашевелились? Стыдно за тебя, честное слово! – Я внимательно посмотрел на своего пленника. – А что, про Цуцулькевич ты не знал, да? Не сообщили? Так я тебе скажу: Люк Аттертон – это я был.

– Послушай, Сэм… – начал было ощутимо напрягшийся робот, но я жестом прервал его.

– Что-то не хочется. Ничего полезного ты мне все равно не скажешь, а предлагать мне сытное место у руля управления жизнью не стоит. Это уже делали пару раз твои приятели. Так что извини, – и доставши «беретту», я навинтил на ствол глушитель. – Пока! – Сидящий рванулся, раздирая скотч, я тут же разрядил в него весь магазин и быстренько накормил пистолет новым.

Если стрелять из «слона», то хватило бы и пары зарядов, но для этого монстра у меня не было глушителя.

Зрелище впечатляло: брызнула кровища – веером в разные стороны, и на стенку с легким чавканьем шмякнулась серая масса. Сначала я было подумал, что и вправду пристрелил г. шерифа и его талантливые мозги теперь украшают мою кухню, но когда замершее было тело вдруг сделало совершенно отчетливую попытку встать и нашарить меня, отбросил сомнения и разрядил другой магазин в руки, ноги и в грудь – только после этого суперробот перестал шевелиться. Хорошая вещь, надо бы потом разузнать, как их делают. Может пригодиться в оперативной работе: вперед на бандюг всяких пускать. Они же от страха обделаются, когда увидят, как на них прет такой вот Кинг-Конг с отстреленной головой!

– Спасибо, кстати, что пополнил запасы пива! – напоследок поблагодарил я и пошел прочь из кухни в ванную, где с помощью «Фантомаса» сделал из себя самого натурального хасида, с Сэмивэлом Дэдлибом ничего общего (ну кроме горячего, стремящегося к правде и справедливости во всем мире сердца, конечно) не имеющего.

Что еще?

На скорую руку я убрал останки псевдо-Дройта в полиэтиленовый мешок и засунул его в большой холодильный шкаф в гараже: кто знает, вдруг для опытов каких понадобится? После чего с полезной сумкой на плече покинул свой дом через черный ход, прошел по параллельной улице до угла, свернул и оказался у магазина «Бэнки».

Тут происходили весьма интересные события.

Перед входом двое служащих охраны магазина крутили руки Джону Поликарповичу Мозговому; мощный старец усиленно вырывался, оглашая улицу пронзительными, исполненными подлинного страдания воплями «ветерана обижают! сироте прохода не дают!» – а по улице в разные стороны шустро разбегались старцы из его команды: отягощенные ухваченным в охапку добром, они тем не менее неслись так быстро, что преследующие их с криками «держи вора!» продавцы и охранники безнадежно отстали. По всей вероятности, при виде забытого изобилия товаров народного потребления мудрота старцев зашкалила и они принялись хватать все подряд. А теперь спешили удрать подальше с добычей.

С ревом подкатило несколько патрульных машин, из первой выскочил сержант Майлс с «Томпсоном» наперевес и уткнул ствол в лицо господину Мозговому, а остальные поспешили за улепетывающими старцами. Джон Поликарпович испустил трагический хрип «убивают!!!», поджал ноги, пытаясь упасть наземь, – и повис, мученически закатив глаза, на руках у охранников.

Щелкнули наручники и главный старец упокоился на заднем сиденье машины; некоторое время он сидел тихо, зажмурившись, потом приоткрыл один глаз, убедился в том, что пока еще жив, и забарабанил в стекло, пуча глаза: «Пустите старичка убогого!»

Я покачал головой и проследил, как Поликарпыча увозят в управление. Вороватый, жадный старикан, но мне он отчего-то стал симпатичен. Ведь удавится, а штраф платить не будет, так и просидит за решеткой все те месяцы, которые отмерит щедрой рукой судья. Пропадут без него и его удивительной мудроты старцы – или, что хуже, разбредутся в поисках кефира насущного по округе, осядут в табачных зарослях или на большой дороге. Да и эти – которые разбежались и догнать их нет никакой возможности – если они прознают, что предводитель попал в кутузку, то могут по наивности влиться в ряды рахиминистов.

Этого допустить было нельзя, и я неторопливо пошел пешком следом за машиной, на площадь дю Плесси.

Когда я туда добрался, господин Мозговой был уже обыскан, лишен неположенных в заточении предметов (я живо представил себе картину, как с Джона Поликарповича снимают его многочисленные перстни; одного такого вполне хватило бы для безбедного существования всей своры старцев в течение полугода! наверное, весь отдел сбежался, держало же старца человека три минимум), зафотографирован, дактиласкопирован, запротоколирован и водворен в узилище; но его трагические, надрывные крики – тяжело далась старцу разлука с любимыми вещами! – отчетливо были слышны уже на улице.

Я подошел к стойке дежурного и смиренно потупился.

– Что вам угодно, сэр? – поднял на меня от бумаг глаза Зак Стивенс, неплохой парень и отец четверых детей. – Внимательно слушаю.

– Мне бы по поводу задержанного недавно мистера Мозгового осведомиться, – сообщил я удивительно писклявым голосом, который без труда синтезировал модулятор на горле.

– А что там с мистером Мозговым?

– Он находится здесь?

– Здесь, здесь, где же еще? – Стивенс поморщился и мотнул головой в сторону коридора, откуда доносились стенания Поликарпыча. «Засадили старичка в темницу! Морят голодом и холодом! Обобрали до нитки! Последнее сиротское добро отняли! Мудроту бесчестию предали! Над идеалами глумятся!» – упивался прелестями заточения разносчик идеи мудроты.

– Я хотел бы заплатить за него штраф и способствовать скорейшему освобождению этого достойного человека.

Стивенс посмотрел на меня как на полного психа, покачал головой, но все же пошел к начальству.

Мозговой и его старцы умудрились расхитить товаров на без малого полторы тысячи долларов; еще в семьдесят пять обошлось мне большое зеркало, в которое сослепу вошел старейший член краболовецкой артели; уплатив деньги и получив квитанцию, я присел на скамеечку в ожидании узника.

Для начала в управлении сделалось тихо: пораженный негаданно нахлынувшей свободой заключенный перестал оглашать длинный перечень своих обид. После в отдалении послышались шаги и возбужденное бормотание: то господина Мозгового вели по коридору к месту выдачи изъятого добра. Потом, очевидно, настал час приема вещей по описи; процесс сопровождался возгласами «подменили! подменили! ах нет, ошибся, простите старичка убогого…» и снова «подменили! подменили!» – Джон Поликарпович целиком и полностью отдался действу, получал свои вещи вдумчиво, тщательно и очень долго. Наконец что-то неразборчиво, но грозно рявкнул сержант Майлс, но сделал это явно напрасно, потому что Поликарпыч тут же разразился длинной тирадой, в которой для начала перечислил свои основные горести, а в завершение укорил собравшихся в том, что они хотят сиротинушку обобрать и обездолить, присвоить себе его скарб, а старичку убогому подсунуть вместо хороших вещи плохие и подержанные, для чего пускаются во всякие уловки мерзкие.

Наконец с барахлом было покончено и Стивенс за локоток вывел ко мне неугомонного старца: Мозговой локтем прижимал к боку объемный пакет из плотной коричневой бумаги – там покоилось изъятое при обыске имущество – на ходу пробуя зубом подлинность перстней, которые спешно нанизывал на пальцы.

– Получите! – облегченно кивнул мне Стивенс, подталкивая Поликарпыча в спину.

Несколько секунд тот смотрел на меня недоуменно, с подозрением, потом резво шагнул и крепко обнял.

– Брат яурэй! Благодетель! – бормотал он, не забывая в то же время тестировать последний перстень. – Выручил старичка немощного из узилища! Исторг из бездны страдания! Освободитель ты мой! – Потом резко отстранился и, зыркнув по сторонам, предложил шепотом: – Пойдем поскорее отсюда, из места этого поганого, а то, не ровен час, передумают ироды, сызнова заломают старичку белы рученьки, отберут назад кровное, – и поспешно засеменил к выходу.

Могучий старик.

22

Избавиться от господина Мозгового оказалось гораздо труднее, чем его освободить, а мне надо было вернуться на ранчо Леклера, поскольку рисковать дальше, торча в Тумпстауне, я не хотел: скоро отсутствие сигналов – а если нам с Жужу первым делом воткнули по маячку, то уж модели «би» должны быть ими просто нашпигованы – и удивительное молчание выдававшего себя за Дэдлиба клона Дройта будет обнаружено, его начнут искать, поднимется незримая волна беспокойства и… Кто знает, что у Вайпера и компании предусмотрено для подобных случаев. В городе хватает конечно людей с пейсами, но мало ли что. К тому же полезная сумка теперь со мной – пора убираться.

И я бы так сразу и сделал, если бы не Джон Поликарпович. Он не торопился. То есть вышел из управления полиции господин Мозговой быстро, даже стремительно, но при этом не упускал меня ни на мгновение из виду – как потенциальный источник долларов, я полагаю – сверкающие витрины магазинов манили его неудержимо: Поликарпыч надолго застревал перед ними, с вожделением гладил стекло загребущими пальцами, бормотал очередные призывы к жестокому миру сжалиться над сиротинушкой; при этом неистовый старец остро поглядывал на меня: не снизойду ли до благодеяния, но вслух пожеланий помочь увеличить количество предметов, находящихся в его единоличном пользовании, не высказывал.

Таким макаром – от магазина к магазину – мы добрели до к вокзала, но у ювелирной лавки «Шпон, Дюк и Бакс» старец окончательно окаменел, ибо там в витрине были выставлены милые его сердцу перстни (у «Шпона, Дюка и «Бакса» проходила «неделя колец», как разъяснял красочный плакатик). Внешний мир – такой каменносердый и жестоковыйный – перестал существовать: ведь прямо перед носом у Джона Поликарповича, за сизоватым толстым, пуленепробиваемым стеклом располагался прекрасный случай проявить отточенную годами практики мудроту… Похоже, от спонтанного ее проявления господина Мозгового удерживали только свежие еще воспоминания о перенесенных в полицейском участке горестях, да убедительная толщина стекла, и все же мне пришлось потрудиться, чтобы оттащить старца от вожделенной витрины, ибо вокзал был уже рядом.

В поезде трагически вздыхающий об упущенных возможностях Мозговой отвернулся к окну и принялся поспешно распихивать по многочисленным карманам сложенное в бумажный пакет барахло; сам пакет он тоже хозяйственно прибрал куда-то за пазуху, аккуратно, рачительно сложив. Воссоединение с любимыми вещами благотворно воздействовало на старца: он заметно подобрел, развернулся ко мне и – по-прежнему не узнавая – выразил готовность вступить в беседу. Я не возражал, поскольку надо же чем-то себя занять, пока поезд стучит колесами, и слова широким потоком хлынули из Поликарпыча.

Если отсечь многократные сетования на обездоленность и трудности старческой жизни, рефрен про «заточили сиротинушку», а также бесчисленные эвфемизмы, получалось, что в некие стародавние годы, когда старцы были молодыми, Джон Поликарпович служил в загадочной конной артиллерии, где все-все его чудовищно уважали, но иногда били за начинавшую уже проклевываться мудроту, поскольку люди терпеть не могут тех, кто умнее. Несгибаемый Мозговой упорно шел своим путем, в результате чего артиллерийская его карьера сама собой пришла к концу (укоризненно качая головой, старец сказал: «Недалекие людишки не могли осознать широты моих помыслов и глуботы идей и норовили ввергнуть мя в темницу, и потому я покинул их»), сразу после чего Поликарпыч осознал себя старцем и двинулся по миру, неся идеи в массы («то есть тыря все подряд», – подумал я) и постепенно обрастая сподвижниками, среди которых с особенным жаром выделил старицу Лизавету – ту самую скрюченную жизнью и гонениями на мудроту бессловесную старуху с идиотическим взглядом, что по первому требованию главного старца выдала мадам Цуцулькевич стакан полезного кефира. Из объяснений постоянно сбивавшегося на возвышенную суть мудроты господина Мозгового я так и не понял, сочетались ли он и Лизавета законным браком согласно таинствам хотя бы одной из известных религий, однако сам Джон Поликарпович несомненно рассматривал старицу в качестве ближайшей сподвижницы.

Близ Тумпстауна великий старец нашел, наконец, пристанище, прельстившись нашими либеральными нравами и демократическими традициями, хотя и они, по его мнению, были далеки от совершенства; впрочем, в иных местах старчеству всяко приходилось труднее: «Законы установили пакостные, мудроту ограничивают», – прокомментировал Мозговой.

Из конной артиллерии он вынес также боевой прием «толстая жаба падает в тину осеннего пруда», умелое применение которого не раз выручало его в трудных жизненных обстоятельствах. Расчувствовавшийся от воспоминаний боевитый старец хотел было продемонстрировать сокровенную суть чудесного приема, не выходя из вагона, но тут поезд стал плавно притормаживать – мы благополучно прибыли на станцию «Арторикс». Теперь здесь располагались оптовые склады «Колониальных товаров» Леклера: сразу за вокзалом начинались огромные полукруглые хранилища, чьи металлические крыши блестели в лучах заходящего солнца; рядом скромно пристроился небольшой поселок обслуживающего это хозяйство персонала.

Мы с Поликарпычем выгрузились из вагона и пошли через вокзал к поселку: хвала небесам – здесь оказались в наличии все признаки цивилизации, включая трактир, пару лавок, китайского доктора, парикмахерскую и – автосалон, торгующий машинами и сдающий их в прокат. И в очередной раз я возблагодарил свою нечаянную запасливость, потому что хотя наличные деньги – тлен, с ними, безусловно, легче и удобнее, чем без них, а пользоваться кредитной карточкой в моей ситуации стал бы только полный рахиминист. Джон Поликарпович не разделял моего легкого отношения к наличным и вступил было в спор с приказчиком автосалона: старец упирал на то, что мы с ним яурэи, а яурэи люди бедные, неимущие, хотя и страшно умные, поэтому яурэям всюду должны выходить немалые скидки, а еще лучше, чтобы доплачивали. «Так вам нужна машина или нет?» – поинтересовался невозмутимый, явно видевший господина Мозгового не первый раз приказчик. И старец уже воздел к темнеющим небесам мозолистый, блестящий каменьями перст и открыл рот для гневной отповеди, как я молча извлек из кармана пачку долларов – слова застряли в глотке Поликарпыча – и отсчитал требуемую, совершенно незначительную сумму.