Слепой. Исполнение приговора

– Валяй.

– Скажите, Андрей Константинович, а вам не намекали откуда-нибудь сверху, что это припятское дело было бы неплохо как-нибудь тихонечко, аккуратно замять?

– К чему это ты клонишь, подполковник?

– К тому, товарищ генерал, что, если бы намекнули, намеку пришлось бы внять. А если бы вы этот намек проигнорировали, вас безо всякой пальбы просто задавили бы административным ресурсом – перевели на другой участок, понизили в должности, подставили… Ну, или, на самый худой конец, похоронили с воинскими почестями. Но – только вас одного. А в заповеднике все шло бы прежним порядком.

– Да, это верно, – согласился Тульчин. – Ну, допустим, не намекали. Наоборот, подгоняли, причем безо всяких намеков, прямым текстом. И что?

– На мой взгляд, это означает, что человек, организовавший противодействие нашему расследованию, располагается где-то на вашем уровне – ну, или чуточку ниже. Но никак не выше, потому что, сиди он наверху, способ оказать на вас – именно на вас – прямое давление нашелся бы обязательно. Но надавить на вас лично у него руки коротки, вот он и устроил эту бойню в заповеднике.

– Бойня в заповеднике, – раздумчиво, будто пробуя словосочетание на вкус, повторил генерал. – Техасская резня бензопилой… Что ж, возможно, ты и прав. Возможно, я пытаюсь отрицать очевидное только потому, что хорошо знаю Потапчука. Думал, что знаю, – поправился он. – Вот тебе и непредвзятость.

Он выглядел искренне огорченным, и Игорь Степанович поспешил его утешить.

– Возможно, это личная инициатива агента, этого Молчанова, или как его там. Кто-кто, а уж исполнители-то сходят с катушек гораздо чаще генералов. Это у них, можно сказать, профессиональное заболевание, такую работу не каждая психика выдержит.

– Ты еще афганский синдром помяни, – проворчал Андрей Константинович. – Эта версия, подполковник, могла быть принята к рассмотрению дней десять назад, в самом начале. А теперь, после «Летучей мыши» и всего остального, грош ей цена. Откуда у сбесившегося ликвидатора такая полная, исчерпывающая информация по нашему расследованию?

– А откуда она у Потапчука?

Генерал тяжело вздохнул, с немым укором посмотрел на гипсовый бюстик Железного Феликса и сказал:

– Вот это нам и предстоит выяснить. За Потапчуком необходимо установить наблюдение. Вряд ли он лично вступит в контакт с кем-то из наших, при его уме и опыте работы такое просто невозможно, но чем черт ни шутит… Надо прошерстить весь приграничный район как с российской, так и с украинской стороны, перетряхнуть все пункты пропуска, выяснить все подробности убийства Бурсакова, какие только возможно. Но это вопросы не к тебе. Ты, Игорь Степанович, снова займешься кадрами. Постарайся выяснить, не пересекался ли кто-нибудь из наших людей с людьми Потапчука, нет ли между ними каких-нибудь связей – дружеских, родственных и так далее. Кто-то же стучит! И стучит, мать его, регулярно. Мне нужна информация, и как можно больше. На то, чтобы взять в разработку генерала ФСБ, необходима санкция руководства, а если я приду на доклад с пустыми руками, санкции нам не видать, как своих ушей.

– Отчего же, – взял на себя смелость пошутить подполковник, – санкция будет, и не одна. В основном репрессивного характера.

В кабинете неожиданно потемнело, как будто вездесущее, всевидящее и всеслышащее руководство уже приняло решение по обсуждаемому вопросу и начало применять только что упомянутые Федосеевым репрессивные санкции. Ворвавшийся в окно порыв ветра взметнул лежащие на столе бумаги и щедро припорошил их пеплом из генеральской пепельницы. Посмотрев в окно, они увидели тучу, которая, закрыв солнце, стремительно затягивала небо над Лубянкой. По карнизу неуверенно застучали первые капли; дождь, в самом начале реденький, безобидный, быстро усиливался, обещая в считанные минуты превратиться в настоящий ливень.

– Слава богу, дождались, – язвительно проворчал генерал. – А то я уж думал, что так и помру при ясной погоде. За работу, подполковник! Да, и закрой, пожалуйста, окно – дует. И брызги, будь они неладны…

* * *

Дождь лил, как из ведра, с тупым упорством, как будто там, наверху, кто-то затеял устроить второй Всемирный Потоп. Порывистый ветер раскачивал верхушки мокрых сосен, струи дождя хлестали лес миллионами сырых плетей, по низкому небу неслись, активно опорожняясь на ходу, гонимые ветром тучи.

Черный «БМВ» с московскими номерами и тонированными стеклами медленно, но уверенно пробирался в глубь лесной чащи по малоезжей, основательно заросшей дороге. Дождь барабанил по крыше, на капоте плясали, разбрасывая брызги, водяные фонтанчики, от горячего железа валил сырой пар. «Дворники» размеренно ходили взад-вперед, смахивая сбегающие по ветровому стеклу струи. Ливень хлестал борта, смывая пыль и грязь, к боковым стеклам прилипли сбитые ветром листья и мокрые прошлогодние хвоинки. Под ветровым стеклом раскачивался подвешенный к зеркалу заднего вида веселый чертенок в больших, не по размеру, солнцезащитных очках. Вид у него был довольный: сатанинское отродье явно радовала как скверная погода, так и клубящийся вокруг него, льнущий к влажному ветровому стеклу табачный дым.

Дорогой пользовались редко – можно сказать, почти не пользовались, – и именно это гарантировало шикарное, но не предназначенное для езды по пересеченной местности детище баварских инженеров от серьезных неприятностей. Колдобины, способные убить любую подвеску, и лужи, в которых, если сильно повезет, можно утопить автомобиль по самую крышу, образуются там, где ездят часто и помногу, разбивая колеи колесами груженых тракторов и лесовозов. Эту дорогу, пролегающую через самое сердце радиационного заповедника, сия печальная участь миновала. По всему, ей давным-давно полагалось бы зарасти, бесследно растворившись в гуще подлеска, но она продолжала существовать, доказывая тем самым правильность избранного водителем «БМВ» направления.

Впрочем, в правильности маршрута водитель и без того не сомневался. Ориентироваться на местности он умел превосходно, а тот, кто снабжал его информацией, за все это время ни разу не солгал и не ошибся.

В пальцах лежащей на баранке левой руки дымилась бог весть которая по счету за сегодняшний день сигарета, «Стечкин» – на сей раз, ввиду удаленности от населенных мест, без глушителя, – лежал наготове на соседнем сиденье. Ненужные по случаю ненастья очки-«хамелеоны», стекла которых из-за отсутствия солнечного света сейчас стали абсолютно прозрачными, висели на расстоянии вытянутой руки, зацепленные дужкой за правый солнцезащитный козырек. Из динамиков лилась негромкая музыка. Радио в этой глуши работало через пень-колоду, и водитель поставил диск. Звучал Мендельсон. Водителю нравилась классическая музыка, как нравились вообще все сложные, созданные не на скорую руку, любовно доведенные до совершенства вещи: мощные скоростные автомобили, надежное оружие, спиртное элитных сортов, красивые женщины и еще многое другое – например, тщательно спланированные, хорошо подготовленные и безупречно проведенные спецоперации наподобие той, в которой он участвовал в данный момент.

Машина шла с выключенными фарами. На дворе стоял день, хотя и пасмурный, больше похожий на вечер, а освещать приборную доску, чтобы считывать показания датчиков, было незачем: двигатель работал идеально, перегреваться ему было не с чего, а мысль о том, что на этом, с позволения сказать, автобане можно ненароком превысить скорость, могла вызвать здоровый смех даже у лежалого покойника.

Бампер с шорохом подминал под себя высокую лесную траву и выползшие на дорогу молодые побеги кустарника, которые громко скребли по днищу, мимоходом очищая его от грязи. Белесый пар из выхлопной трубы стлался по земле, путаясь в мокрых стеблях, и таял без следа в сыром, пахнущем грибной прелью воздухе. В небе не наблюдалось ни малейшего просвета; по всему чувствовалось, что дождь зарядил надолго.

По истечении расчетного отрезка времени черный «БМВ» выехал на уже успевшую густо зарасти молодыми березками и ольховником прогалину. В гуще подлеска мелькнула сгнившая, завалившаяся ограда из горизонтально уложенных сосновых жердей. Потом за редким частоколом тонких стволов показался и сам хутор – вросшая в землю бревенчатая избенка без окон и дверей, с провалившейся крышей, трухлявый полуразвалившийся сарай и маленькая приземистая банька под тесовой крышей с единственным крошечным, зато целым, окошком и довольно крепкой на вид дверью. Разглядев эти мелкие, но существенные детали, водитель одобрительно кивнул: все правильно, молодец, майор! Одному много не надо, особенно когда забегаешь сюда лишь изредка, чтобы отсидеться. А содержать в исправности и протапливать маленькую баньку намного легче, чем избу, пусть себе тоже небольшую…

Бросив машину около остатков ограды, он вышел под дождь, на ходу натягивая прихваченный с заднего сиденья пластиковый дождевик. После нескольких шагов по высокой траве его армейские ботинки заблестели, как лакированные, а штанины камуфляжных брюк намокли до колен. Он шел, держа наготове взведенный, готовый к бою пистолет. Встречи с людьми можно было не опасаться, но вот зверья тут, в заповеднике, за годы, прошедшие со дня Чернобыльской аварии, расплодилось столько, что оно стало представлять действительно серьезную проблему для всякого, кто отважился на свой страх и риск в одиночку разгуливать по лесу. Конечно, чтобы остановить дикого кабана при помощи пистолета, надо быть очень хорошим стрелком. Подполковник Молчанов – он всегда даже мысленно называл себя псевдонимом, под которым выступал во время очередной операции, – был именно таким стрелком, способным в случае необходимости пулей кастрировать пролетающую мимо муху.

Баня оказалась заперта на замок – не ржавый висячий, как можно было ожидать, а врезной, новенький и, судя по конфигурации скважины, достаточно надежный. Прочная дверь, надежный замок и окно, протиснуться в которое смогла бы разве что кошка, да и то не всякая, неплохо гарантировали баню от нежелательного проникновения случайных мародеров. Да и какие тут, в зоне, нынче мародеры? Все, что можно было вывезти и продать, давно вывезено и продано. К тому же сюда, в лесную глушь, мародеры не сунутся: что им тут делать – грибы собирать?

Сунув пистолет стволом под мышку, подполковник Молчанов порылся в глубоких карманах камуфляжных брюк и извлек из правого звякнувшую связку ключей. Выбрав тот, что с виду казался подходящим, вставил в замочную скважину и повернул. Ключ ворочался в замке мягко, практически без усилий; дверь оказалась заперта на целых четыре оборота, что лишний раз свидетельствовало: да, замочек непростой.

Открыв дверь, подполковник усмехнулся. Косяк был надежно укреплен металлическими уголками, а само дверное полотно изнутри оказалось подшито стальным листом двухмиллиметровой толщины. За такой дверью можно без проблем пересидеть небольшой штурм; за такими дверями, как правило, люди прячут что-нибудь ценное – как минимум, что-то, что дорого им самим.

Посмотрим, сказал себе подполковник Молчанов и, пригнувшись в низком дверном проеме, вступил в тайное лесное логово покойного майора Бурсакова, здесь, в приграничье, более известного под неблагозвучной кличкой «Струп».

Единственное окошко размером с носовой платок почти не давало света, и в бане было темно и сыро, как в погребе. Тут стоял запах древесной трухи, печной гари и березовых веников. Последний напомнил подполковнику другую баню – шикарную, просторную и светлую баню в доме начальника погранзаставы Стеценко, – и он брезгливо скривился: живет же на свете такая мразь! Подполковник искренне ненавидел людей, позорящих военную форму, и презирал слизняков в форме, неспособных защитить не то что страну, а хотя бы себя и своих близких. Ведь был же у него в руке пистолет, а толку? Даже прицелиться не успел, бурдюк с кишками…

Посветив карманным фонариком, он отыскал на полке в предбаннике керосиновую лампу, рядом с которой обнаружился обтерханный коробок спичек. В темноте, осветив серые от старости бревенчатые стены, расцвел неяркий оранжевый огонек. Держа лампу над головой, чтобы свет не слепил глаза, подполковник Молчанов приступил к осмотру помещения.

Банька была устроена скромно, на деревенский манер. Холодный предбанник ныне совмещал функции прихожей и кладовой, а в моечном отделении, оно же парилка, покойный майор обустроил себе жилье. Кроватью ему служил полок, а готовить себе пищу этот ловкач, похоже, приспособился прямо на каменке. Печка была коряво, но тщательно и притом совсем недавно оштукатурена. Судя по всему, она пребывала в полной исправности, так что в случае нужды в этом люксовом номере можно было еще и помыться, и даже, наверное, попариться.

Прихотливостью в быту покойничек явно не отличался – либо даже наедине с собой старался оставаться в образе, либо еще в Москве привык жить, как свинья. Постелью ему служила какая-то грязная рванина, а немногочисленная посуда густо заросла сажей и была сальной даже с виду. Трогать ее, чтобы проверить это впечатление, подполковник не стал – да боже сохрани, еще чего не хватало!

Вместо этого он снова осмотрелся, уделив особое внимание полу, стенам и потолку. У любого, даже самого осведомленного и компетентного информатора имеется предел возможностей, который он не в силах переступить, и у каждого человека, особенно если он – агент, работающий под прикрытием, есть свои секреты, большие и маленькие, о которых он не докладывает даже своему руководству. Что касаемо данной конкретной берлоги, то доподлинно подполковнику Молчанову было известно только ее местоположение. Остальное представляло собой его домыслы – весьма, впрочем, правдоподобные.

Стены были бревенчатые, бревна – цельные, без надрезов, вставок и прочих видимых глазом повреждений и усовершенствований. Подполковник поковырялся пальцем в расположенной на уровне глаз дырке от сучка, ничего в ней не нашел – ни потайной кнопки, ни свернутой в трубочку записки – и, потеряв интерес к стенам, сосредоточил свое внимание на полу.

В углу под лавкой он обнаружил то, что искал – поперечную щель, аккуратный узкий надрез, протянувшийся через две широких, толстых дубовых доски. Если бы подполковник не просунул лампу под лавку, щель осталась бы незамеченной, надежно замаскированная густой тенью. Стукач или не стукач, а к делу покойный майор подходил основательно и с выдумкой – убогой, спора нет, но все-таки выдумкой.

Снова одобрительно кивнув, подполковник Молчанов повесил лампу на загнутый крючком ржавый гвоздь, несомненно, вбитый в потолочную балку именно с этой целью, отставил лавку к противоположной стене и вогнал в щель вороненое, с зазубренной спинкой лезвие спецназовского ножа. Действуя им, как рычагом, он по одной приподнял и отложил в сторону ничем, кроме собственного веса, не прикрепленные к лагам доски.

В открывшемся прямоугольном отверстии тускло блеснула слегка тронутая ржавчиной, похожая на рукоятку штопора железная ручка. Подполковник опять кивнул: да, все верно. Связка ключей, снятая с тела Бурсакова (с трупа Струпа, подумал он с усмешкой), навела его на абсолютно правильные мысли. Ключ от входной двери был современный – латунный, с двумя затейливо и сложно обработанными бородками. Зато два других – тоже двухлопастные, массивные, из почерневшего от времени олова – вызывали из глубин памяти образ архаичного несгораемого шкафа, какие до сих пор можно встретить в присутственных местах – бухгалтериях, служебных кабинетах милицейских оперуполномоченных и тому подобных, отмеченных неизбывной бюджетной нищетой казенных дырах.

Именно такой шкаф – невысокий, напольный, а его уменьшенная до размеров небольшого стального куба модификация – лежал дверцей кверху под полом бани на затерявшемся в чаще радиоактивного леса вымершем хуторе. Он был выкрашен бледно-серой, местами облупившейся до голого железа масляной краской и имел длинный инвентарный номер, который какой-то болван догадался от руки намалевать не на задней или боковой, как водится, а прямо на передней стенке. Судя по этому номеру, Струп нарыл данную консервную банку где-то здесь, в зоне, так что она почти наверняка фонила – вопрос лишь в том, насколько сильно.

Снова вооружившись связкой ключей, подполковник отпер оба замка, повернул ручку и поднял тяжелую крышку.

– Ну-с, посмотрим, что ты тут накопал, – вполголоса обратился он к покойному хозяину тайника.

Накопано было немало. В сейфе как попало, вперемешку лежали фотографии и документы, которые Бурсаков зачем-то – не иначе, как для верности, – потрудился распечатать, кассеты от старого пленочного диктофона, клочки бумаги с какими-то нарисованными от руки схемами… Перелопачивать эту кучу, вникая в каждую бумажку, у подполковника не было ни времени, ни желания. Вряд ли среди этого барахла могло находиться что-то по-настоящему ценное – откуда? Струп функционировал на уровне, до которого действительно важная информация просто не могла просочиться. Он был охотником на мелкую дичь, коллекционером и трудолюбивым биографом местных уродов, и не более того. Но где-то тут, на записанных исподтишка кассетах и отщелканных из засады фотографиях, могла обнаружиться тоненькая ниточка, слабый намек, способный навести умных людей на правильные мысли.

Кроме того, майор хорошо, добросовестно потрудился и заслуживал того, чтобы подполковник Молчанов отнесся с уважением – если не к нему самому, то хотя бы к проделанной им работе.

Десятилитровый алюминиевый бидон с керосином обнаружился в предбаннике и оказался почти полным. Подполковник старательно оросил пахучей жидкостью стены и пол, уделив особое внимание открытой дверце сейфа. Отбросив опустевший бидон, он вышел из бани и, стоя на пороге, бросил в воняющую керосином темноту предбанника горящую лампу. Стекло разбилось с негромким треском, огонь мигнул и погас, но тут же вспыхнул снова, окреп и начал стремительно разбегаться во все стороны радостно танцующими, коптящими рыжими ручейками. Дверной проем озарился пляшущим оранжевым светом, изо всех щелей повалил серый дым. Звякнуло лопнувшее стекло, и из узкого оконного проема выбился, лизнув край крыши, длинный язык пламени.

Дождь продолжал хлестать, барабаня по капюшону дождевика, но это не имело значения: настоящий пожар ему было не потушить. А если бы это чудо все-таки случилось, спасти обильно политое керосином содержимое сейфа оно все равно не могло.

Повернувшись к обреченной бане спиной, подполковник Молчанов направился к машине. В салоне «БМВ» продолжала играть музыка. Мендельсона сменил Бах, и, под мрачноватые органные аккорды устраиваясь на водительском месте, подполковник подумал, что сочинение старины Иоганна служит отличным звуковым сопровождением к набирающему силу пожару.

Глава 9

Андрей Константинович Тульчин сидел на садовой скамейке и, покуривая, наблюдал за компанией ворон, устроивших на газоне склоку из-за хлебной корки. Одна из птиц – та самая, которая отыскала и извлекла вожделенный огрызок хот-дога из мусорной урны, – прикрывая его хвостом и растопыренными крыльями, припав к земле и угрожающе вытягивая шею, с хриплым, откровенно ругательным карканьем держала круговую оборону, на корню пресекая предпринимаемые со всех сторон попытки умыкнуть добычу. Она вертелась по кругу, как юла, отражая стремительные наскоки товарок, и при этом ставший яблоком раздора кусочек белой булки каким-то непостижимым образом все время оставался под прикрытием ее растопыренного хвоста.

Газон недавно стригли, и генерал со своего места хорошо видел выросшую на нем – несомненно, из-за сырости, вызванной частыми и обильными дождями, – семейку грибов с тонкими ножками и желтоватыми шляпками – то ли какой-то разновидности опят, то ли обыкновенных поганок. За литой чугунной решеткой сквера шумело, воняя выхлопными газами, Садовое кольцо, по соседству с которым грибы смотрелись довольно-таки странно – счастливый сон наркомана, да и только.

Одна из атакующих ворон, получив хороший удар клювом и осознав, по всей видимости, что ей тут ничего не светит, отпрыгнула в сторону, взмахнула крыльями и с разочарованным карканьем улетела на поиски более легкой поживы. Гоп-компания распадалась на глазах. Две оставшиеся на поле боя грабительницы явно смекнули, что там, где не преуспели трое, двое не справятся и подавно, и прекратили боевые действия. Они еще немного походили вокруг единоличницы, не пожелавшей внести долю в вороний общак, но уже без прежнего энтузиазма. Видя, что агрессор выкинул белый флаг, единоличница презрительно каркнула и в два счета переместилась на верхушку дерева, унося в клюве с боем отвоеванное у подруг-налетчиц сокровище.

Смотреть стало не на что. Генерал полез, было, за новой сигаретой, но сдержал неразумный порыв: здоровье, особенно в его возрасте и при его нагрузках на сердце, следовало хоть немного поберечь.

Федосеев явился минута в минуту, ровно в четырнадцать ноль-ноль – не здороваясь, поскольку с утра они уже виделись, уселся рядом на скамейку, положил ногу на ногу и, поддернув рукав пиджака, посмотрел на часы, как будто затем, чтобы лишний раз подчеркнуть свою пунктуальность.

– Ну, и что это за тайны мадридского двора? – не слишком ласково осведомился Андрей Константинович. – С каких это пор ты мне свиданки назначаешь?

– Забиваю стрелки, – с корректной улыбкой поправил подполковник. – Жизнь заставляет, товарищ генерал. Если так пойдет и дальше, я скоро в ковре, который у вас в приемной лежит, дыру протру. Вернее, протопчу тропинку. Человек я в отделе, как вы сами изволили заметить, новый, ребята толком ко мне еще не пригляделись, а тут такая оказия: новичок-то бесперечь к начальству в кабинет шныряет и что-то такое на ушко нашептывает. Нехорошо выглядит. Некрасиво. Я бы даже сказал, настораживает. Всех, в том числе и того, кого мне поручено вычислить.

– Все-таки не доверяешь ты коллегам, – заметил генерал.

– Как и они мне. Так всегда и бывает: заведется в коллективе какая-то гнида, и прощай, взаимное доверие. Гнида одна, а под подозрением все.

– Ты меня со службы выдернул, чтобы пофилософствовать на тему несовершенства человеческой природы?

– А также социального устройства, – добавил Федосеев и, вздохнув, отрицательно покачал головой. – Никак нет, товарищ генерал. Просто есть кое-какие новости. Вот, взгляните.

Вынув из внутреннего кармана пиджака, он протянул генералу фотографию какого-то очкастого гражданина довольно бесцветной наружности. Лет гражданину было, на глаз, где-то от тридцати до тридцати пяти. На первый взгляд он производил впечатление стопроцентного ботаника, но, если приглядеться, в чертах бледного худого лица начинало проступать что-то скрытое и не особенно приятное – то ли хищная хитреца, то ли подлинка, то ли тайная страсть к спиртному, уже запустившая процесс деградации личности. Впрочем, судить об этом по фотографии было сложно: человек, знающий, что его фотографируют, никогда не увидит на снимке своего истинного лица, как и зеркало никогда не покажет ему того, что каждый день видят окружающие.

– Ну, и что это за фрукт? – возвращая снимок, спросил Андрей Константинович.

– Некто Полосухин Николай Аркадьевич, – сообщил подполковник. – В прошлом офицер милиции, уволен из органов за неполное служебное соответствие…

– А именно?

– Игроман, – коротко уточнил Федосеев, и генерал так же коротко, с пониманием откликнулся:

– Ага.

– Сейчас подвизается в качестве частного детектива, – продолжал Игорь Степанович. – В основном, выслеживает подозреваемых в неверности супругов. Три года назад, сразу после увольнения из органов, был завербован в качестве информатора одним из оперативников Потапчука.

– Ага! – уже с другой, заинтересованной интонацией повторил Тульчин.

– Продолжает активно работать на органы – не потому, что Потапчук и его орлы так уж сильно в нем нуждаются, а потому, что сам постоянно испытывает острую нужду в наличных. Сами понимаете, игрок…

– Понимаю. А к нам он каким боком?

– Одноклассник Барабанова. С шестого по десятый класс – сосед по парте. Можно сказать, закадычный приятель.

– Это все? – спросил генерал.

– А разве этого мало?

– Для обвинения, даже для обоснованных подозрений – увы, да. Одноклассник! Да когда это было!

– Последний раз – вчера, – сообщил подполковник и в доказательство своих слов предъявил еще одну фотографию, на которой майор Барабанов с улыбкой пожимал руку своему однокласснику, частному детективу, игроману и платному стукачу Николаю Полосухину. Дело, судя по попавшим в кадр деталям интерьера, происходило в каком-то кафе.

– А ты, я вижу, доволен, – нейтральным тоном заметил Андрей Константинович. – Признайся, ты ведь его не любишь!

– А он не девка, чтоб я его любил, – с удивившей генерала прямотой рубанул правду-матку Игорь Степанович. – И вы правы: да, я доволен. Потому что, окажись это кто-то другой – например, Уваров, – мне было бы действительно неприятно.

– Да, Уваров – мужчина основательный, – согласился генерал. – Внушает доверие.

– Вот именно. Не то что этот мажор с маникюром.

– Не ногти красят человека…

– А человек ногти. Так точно. Ногти, золотой «ролекс», костюмчики от Версаче и Хьюго Босс, спортивная машина – свеженькая, прошлого года выпуска… Если не мажор, то альфонс, если не альфонс, то вор, бандит и взяточник, оборотень в погонах – выбирайте, что вам больше по душе! Именно такие первыми и сгнивают.

– Кончил? – после непродолжительной паузы спросил генерал. – А ты не боишься, что я передам ему твои слова?

– Не боюсь, – заверил Федосеев. – Могу повторить прямо ему в глаза, да еще и добавлю кое-что – с превеликим, знаете ли, удовольствием! Я бы давно это сделал, но не стал. Потому что нам работать бок о бок, а такие выяснения отношений редко идут на пользу делу.

– Бывает, что идут, – возразил генерал, вертя в руках фотографию. – Ты ведь его совсем не знаешь – как, кстати, и он тебя. А так: ты ему слово – он тебе два, подрались, помирились, выпили, поговорили за жизнь – глядишь, и раззнакомились, а то и подружились…

– Не горю желанием, – непримиримо отрезал Федосеев. – Плохо я его знаю… А вы – вы хорошо его знаете?

– Судя по только что услышанному, не очень, – вздохнул Андрей Константинович. – Да, дела… Завидую я тебе, подполковник!

– С чего это вдруг? Чему тут завидовать?

– Да как же! Потапчук для тебя – просто проворовавшийся старый хрыч, пустое место в генеральских погонах, начальник другого отдела, к которому ты не имеешь никакого отношения. Барабанова ты недолюбливаешь – туда, стало быть, ему и дорога. А для меня один – коллега и старый приятель, образец настоящего чекиста, а другой – грамотный, подающий надежды, энергичный оперативник…

– Между прочим, – вставил Федосеев, – именно он – самый молодой, энергичный, мобильный и склонный к рискованным авантюрам сотрудник отдела – чаще всех остальных вступал в контакт с Бурсаковым и знал о нем и его работе под прикрытием едва ли не больше всех нас, вместе взятых. А значит, и рассказать мог больше, чем отчасти и объясняется то, как легко, играючи Молчанов ликвидировал Струпа. Подстерег – да не на лесной тропинке, а в доме начальника заставы, – подошел вплотную и застрелил в упор.

– Да, – разочарованно согласился Тульчин, – все сходится. А жаль. Лучше б не сходилось. Потапчук – и контрабанда! Барабанов – и вдруг предатель! До сих пор не могу поверить.

– Так, может?..

– Нет, – не дав подполковнику высказать до конца преступное в своей заманчивости предложение, резко перебил Андрей Константинович, – не может. Потому что факты – упрямая вещь, а вор, как сказал незабвенный Глеб Жеглов, должен сидеть в тюрьме. Не говоря уже об убийце, который, не забывай, поднял руку на нашего товарища. Я иду с рапортом к руководству, а ты продолжай наблюдать за Барабановым. Только осторожно, паренек не лыком шит. И не воображай, что после всего этого ты станешь моим доверенным лицом, – добавил он неожиданно.

– И в мыслях не имел, – спокойно, с достоинством ответил подполковник Федосеев. – Полагаю, после окончания этого расследования мне придется подать рапорт о переводе в другой отдел. Что бы вы ни думали, подглядывание за коллегами не доставляет мне ни малейшего удовольствия, а роль вашего наперсника нисколько не прельщает. Я всего лишь выполняю порученную мне работу.

– Да, – слегка оттаяв, снова вздохнул генерал Тульчин, – дерьмовая у нас с тобой работенка, подполковник.

– Так точно, – прежним ледяным, вежливым до скрипа тоном подтвердил Федосеев. – И глупо надеяться, что останешься чистеньким, день-деньской ковыряясь в навозе. Разрешите идти?

– Разрешаю, – буркнул Андрей Константинович и, не удержавшись, все-таки потянул из пачки очередную сигарету.

Федосеев ушел. Он шел по аллее, твердо ступая, с прямой спиной и расправленными плечами, и, глядя ему вслед сквозь клубы табачного дыма, генерал Тульчин озабоченно хмурился.

* * *

Служебная машина подвезла его к самому подъезду. Двое оперативников в штатском, оставив за рулем водителя, проводили его до двери квартиры. Один отпер дверь и вошел, чтобы осмотреться, а другой остался на площадке с генералом, старательно избегая смотреть ему в глаза.

В квартире, как и следовало ожидать, все оказалось чисто. Оказаться как-то иначе просто не могло, разве что какой-нибудь вконец потерявший берега разгильдяй устроил бы тут попойку с бабами и, хватив за столом лишнего, не успел своевременно замести следы и смотать удочки.

Словом, квартира была оперативная.