Слепой. Исполнение приговора

Вынув батарею, майор извлек яркую желто-черную карточку «Билайн» и вставил вместо нее белую с голубой звездой «Киевстар». Батарея с негромким щелчком встала на место; пристроив поверх нее временно ставшую ненужной карточку российского оператора, Бурсаков закрыл крышку и включил аппарат.

Мимо, обдав тугим ветром, от которого «Таврию» ощутимо качнуло, промчался причудливо разрисованный грязными брызгами, густо покрытый пылью черный «БМВ» с тонированными окнами. Машина неслась с такой скоростью, словно водитель боялся, что его сейчас догонят и заставят вернуться обратно в Россию. Номера на машине были московские. «Эк куда тебя занесло, землячок!» – подумал Бурсаков, проводив иномарку завистливым взглядом. Он любил быструю езду и ездить предпочитал с комфортом. Дома, в Москве, у него была машина ничуть не хуже той, что только что пулей промелькнула мимо. Но здесь, в приграничье, ему приходилось довольствоваться дышащей на ладан «Таврией»: как уже упоминалось, то, что мог позволить себе майор с Лубянки, браконьеру и мелкому контрабандисту по кличке Струп было не по карману.

Стремительно удаляющийся «БМВ» быстро превратился в маленькую черную точку и исчез, слившись с асфальтом. На верхушке дальнего холма короткой вспышкой блеснуло отраженное его задним стеклом солнце, и дорога опустела окончательно – так, словно запыленная черная иномарка просто померещилась Струпу от усталости.

– Ох-хо-хонюшки, – вздохнул майор Бурсаков и, отыскав в памяти телефона нужный номер, стал звонить своему незабвенному другу Петру Михайловичу Стеценко.

* * *

Путь от КПП на российско-украинской границе до участка, граничащего с Припятским радиационным заповедником, а значит, и до поселка, на окраине которого начальник заставы майор Стеценко выстроил себе скромную трехэтажную избушку с баней, подземным гаражом на четыре машины и плавательным бассейном, был кружной, неблизкий. Другой, более короткой и менее тряской дороги не существовало: с географией, как и с физикой, не поспоришь.

Майор Бурсаков, впрочем, и не собирался спорить. Он любил дорогу, любил управлять автомобилем, находя это занятие особенно приятным еще и потому, что оно автоматически, по закону, освобождало его от всех других дел и обязанностей. Во время управления машиной водитель не имеет права отвлекаться на посторонние предметы, это записано в правилах дорожного движения; чего правила не запрещают, так это получать от езды удовольствие.

И Бурсаков получал удовольствие, тем более что торопиться ему было некуда. Он ехал отдыхать, развлекаться и точно знал, что банька, шашлык и собственноручно приготовленное Петром Михайловичем термоядерное зелье, способное свалить с ног бешеного слона, никуда от него не денутся.

Но удовольствие удовольствием, а к вечеру, когда вдоль дороги замелькали памятные по прошлым визитам в эти края приметы, майор уже порядком устал. Жара, пыль и тряска сделали свое дело: Бурсаков чувствовал себя выжатым, как лимон, и не чаял поскорее загнать машину во двор, напиться ледяного домашнего кваса и в сопровождении радушного хозяина поспешить в жарко натопленную баню.

К поселку он подъехал на закате, не без труда протиснувшись, буквально протолкавшись сквозь инертную, неспешно переступающую сотнями копыт гущу возвращающегося с выпаса на вечернюю дойку коровьего стада. В салоне все еще стоял теплый, парной дух молока и навоза, закатные лучи золотили пыль на приборном щитке, протянувшиеся поперек дороги тени на глазах становились гуще, наливаясь холодноватой вечерней синевой. Провода вдоль улицы были густо обсижены отдыхающими после дневных трудов ласточками; где-то, спотыкаясь, пиликала неумелая гармонь, и пьяные голоса истерично, на все повышающихся тонах ругались матом.

Струп не обратил на эти вопли внимания, тем более что они почти сразу стихли. Люди везде одинаковы; посели их хоть в ад, хоть в рай, они все равно найдут, чем залить глаза и из-за чего поцапаться.

На первом же перекрестке он повернул направо, проехал двести метров по ухабистой немощеной улочке, где слонялись, ища, к кому бы прицепиться, тощие рослые дворняги, и остановился перед глухими железными воротами в высоком кирпичном заборе. Кирпич был красный, облицовочный, а ворота цветом подозрительно напоминали «Таврию» Струпа. Никакой загадки тут не было, машину и ворота действительно выкрасили одной и той же краской, которую Стеценко получил на складе для заставы, чтобы обновить скамейки, навесы над курилками и прочие нуждающиеся в покраске поверхности. Все получилось просто, буквально мимоходом: Струп приехал погостить, увидел, что два солдата красят ворота, и наполовину в шутку, наполовину всерьез сказал, что было бы неплохо покрасить заодно и его тележку. А то в техпаспорте написано, что зеленая, а гаишники уже начинают сомневаться: где ж тут, говорят, зеленое, когда кругом одна ржавчина! Пошутил и забыл, не заметив, как хозяин мигнул своим бойцам, а когда вышел из бани, обнаружил, что выкрашенная малярной кистью, с приставшими там и сям ворсинками «Таврия» мирно подсыхает, почти неразличимая на фоне выкрашенных в тот же колер ворот…

Не глуша мотор, он посигналил, немного подождал и посигналил снова, мысленно коря хозяина за то, что так и не потрудился вывести за калитку обыкновенный электрический дверной звонок. И ведь не потому не потрудился, что ему это дорого или сложно, а просто такой он человек – деревенский, старой закваски, склонный к консерватизму и тугой на новшества. Это не значит, что он шарахается от автомобилей и не умеет пользоваться компьютером – ничего подобного! Умный, грамотный, но – раб привычки, устоявшегося уклада. Вот если бы сообразил провести звонок сразу, когда строился дом, сделал бы это непременно и без каких-либо проблем. Но сразу звонок не провели, Петр Михайлович привык, что его нет, его это нисколечко не напрягает, а раз так, к чему что-то менять? На что он нужен, этот звонок – чтоб деревенские ребятишки баловались?

Струп снова нажал на кнопку клаксона. В соседнем дворе опять зашлась бешеным лаем замолчавшая было собака, ей ответила другая, и скоро лай доносился из каждого двора. Даже слонявшиеся по улице бродячие псы, задрав к окрашенному в нежные закатные тона небу пыльные морды, хрипло гавкали – просто так, за компанию, без конкретного адреса. Струп понял, что экзерсисы с «бибикой» пора заканчивать, пока аборигены не накостыляли по шее. Хохлы в этом плане недалеко ушли от русских, только кровь у них горячее – южный народ, что тут еще скажешь! Облают последними словами, намнут бока, а потом расцелуют и предложат выпить за мир во всем мире. И не отпустят, пока не напоят до полусмерти и сами не упьются до точно такого же состояния. Душевные люди, что и говорить!

Он заглушил двигатель и выбрался из машины, гадая, что стряслось с дражайшим Петром Михайловичем. По телефону он сказал, что ждет, причем с нетерпением, а ворота открывать что-то не торопится. Срочный вызов на службу? Внезапный запой? Несчастный случай?

А вот этого не надо, строго сказал себе Струп. Хватит с меня несчастных случаев, я сюда не за этим приехал. Просто задремал человек, или телевизор у него там орет… Ба! Чемпионат Европы в разгаре, а я еще думаю, чем это мой Стеценко так занят, что ни хрена не слышит! Конечно, у него сейчас можно над ухом из пушки палить – не вздрогнет, не заметит даже. А жена, Галина Дмитриевна, или корову пошла встречать – Михалыч давно грозился купить, так, может, уже и купил, – либо у какой-нибудь соседки на кухне лясы точит под чаек с баранками. Скорее всего, так, только не под чаек, а под наливочку…

Подойдя, он попробовал калитку. Калитка была не заперта, и, толкнув ее, Струп оказался в мощеном цветной тротуарной плиткой дворе. Перед крыльцом пестрела цветами пышная, идеально ухоженная клумба – любимое детище Галины Дмитриевны. Крыльцо было высокое, с колоннами, которые подпирали нависающий над ним и с успехом заменяющий навес от дождя стеклянный эркер. Дом был выстроен из красного облицовочного кирпича; по меркам какой-нибудь Барвихи или ее местного эквивалента, киевской Конча-Заспы, более чем скромный, здесь, в глуши украинского Полесья, он выглядел настоящим дворцом. В тысячный раз констатировав, что от скромности Петр Михайлович точно не умрет, Струп направился к крыльцу.

Он шел, умело разыгрывая неуверенность, которую должен был, по идее, испытывать, впервые войдя во двор без приглашения, в отсутствие хозяев. Ему сто раз говорили, чтобы он чувствовал себя, как дома, но говорилось это, как правило, под хмельком, да и продолжение: не забывай, что ты в гостях, – подразумевалось всегда, а бывало, что и произносилось вслух. Даже в бане, голые, в чем мать родила, за бутылкой самогона они со Стеценко никогда не были на равных. Если сравнить здешнюю жизнь с игрой в казаки-разбойники, то Петр Михайлович выступал в роли казачьего атамана, а Струп был разбойник, причем далеко не самого высокого полета. Он был жилеткой, в которую Стеценко мог всплакнуть, резонатором, который эхом вторил каждому его слову. Это никогда не подчеркивалось, но это было, и даже в ходе самой задушевной беседы Струп никогда не забывал сдержанно, неназойливо лебезить перед Петром Михайловичем, показывая, что знает свое место и ценит доброе отношение к своей никчемной персоне. Он не считал это унизительным, потому что знал, что в действительности дело обстоит с точностью до наоборот, и с упоением оттачивал на Стеценко свое актерское мастерство. Что делать, если досталась такая роль? Это ведь, во-первых, временно, а во-вторых, значение имеет только глубинная суть. А то, что на поверхности – шелуха, мусор; ветер дунет – и где ты, кирпичный терем с хрустальным эркером, где вы, майорские погоны и пожертвования в фонд развития материально-технической базы? Нет их, улетели, развеялись дымом по ветру, сгинули без следа… И осталась одна только голая суть: сколько-то там томов уголовного дела и свидетельские показания старшего оперуполномоченного майора Бурсакова с фотографиями, видео– и аудиозаписями, неопровержимо уличающие подсудимого Стеценко в преступной деятельности.

Знал бы – в ногах валялся, целовал пыльные браконьерские ботинки, умоляя не губить, пожалеть жену и беременную дочку. Золотые горы сулил бы, набивался в вечные рабы… Но – не знает. И пусть не знает, пусть ходит гоголем – до поры, до времени.

Драгоценная все-таки вещь – крепкая мужская дружба! М-да… Правда, что ли, бросить все это к чертовой матери? Так ведь и не заметишь, как превратишься в самого настоящего упыря, которым только детишек пугать!

Продолжая разыгрывать растерянную деревенщину, он поднялся на крыльцо и постучал в дверь, поскольку звонка, пропади он пропадом, не было и тут. На стук никто не отозвался. Майор осторожно повернул латунную ручку и приоткрыл дверь. В лицо пахнуло умопомрачительным ароматом украинского борща. Борщом в этом доме пахло всегда – как ни странно, даже в те редко выпадающие дни, когда борщ не только не подавали к столу, но и не готовили. Где-то в недрах дома торопливо и неразборчиво бубнил мужской голос. Похоже, Струп не ошибся в своих предположениях: в доме работал телевизор, и передавали по нему именно матч чемпионата Европы по футболу, а не выпуск новостей или очередную слезливую мелодраму.

Черный кот по кличке Мухтар – здоровенная, килограммов на восемь, разжиревшая скотина со скверным, подлым характером, любитель справлять малую нужду в ботинки гостей, – скрипуче мяукнув, протиснулся мимо Струпа на улицу, попутно успев обтереться об его левую штанину. Сдержав естественный порыв проводить его пинком под зад, Струп открыл дверь пошире и вошел. Ему вдруг с большим опозданием вспомнилось, что сзади за поясом брюк, прикрытый полой куртки, у него торчит пистолет. С оружием он в этот дом не входил никогда: дробовик был громоздок и выглядел вызывающе, особенно здесь, в родовом поместье самого начальника заставы, а носить пистолет такой мелкой птахе, как Струп, было не по чину. Но сегодня все шло через пень-колоду, и он решил просто плыть по течению: авось, не заметят, а заметят – скажу, что нашел.

Со стороны кухни не доносилось ни звука, из чего следовало, что Галины Дмитриевны действительно нет дома. Продолжая корчить из себя бедного родственника, Струп двинулся на бормотание работающего телевизора. Кто и с кем играет и каков на текущий момент счет, он не знал и не хотел знать: футбол его интересовал примерно так же, как и Глеба Сиверова, о существовании которого майор даже не подозревал.

Проходя мимо коридора, ведущего к бассейну и бане – именно бане, а не сауне, даром что с бассейном, – он почувствовал, как оттуда потянуло ровным сырым теплом. Все было правильно: баня пребывала в полной боевой готовности, поскольку времени, чтобы ее натопить, у Петра Михайловича после их телефонного разговора было предостаточно.

Телевизор работал в гостиной на втором этаже. По широкому плазменному экрану бегали, пиная мяч, два десятка жилистых парней, добрая половина которых были чернокожими. «Европейцы», – озираясь, подумал майор Бурсаков. В гостиной не было ни души, недопитый стакан чая на журнальном столике совсем остыл. Он обследовал остальные комнаты, поднялся наверх, в мансарду, но и там никого не оказалось. Дом майора Стеценко напоминал «Марию Селесту» – парусник, обнаруженный когда-то у границ Бермудского треугольника. Все личные вещи экипажа лежали на своих местах, на капитанском мостике дымилась недавно раскуренная трубка, стол в кают-компании был накрыт к обеду, даже блюда еще не успели остыть, но людей на борту не оказалось – ни живых, ни мертвых. Не было ни крови на палубе, ни следов борьбы, ни каких-либо других намеков на судьбу экипажа – люди просто исчезли, оставив памятником себе загадку, которая вряд ли когда-нибудь будет разгадана.

Генерал Тульчин сто раз говорил майору Бурсакову, что у него чересчур подвижный характер и слишком живое воображение. Обычно майор имел, что возразить, и принимал генеральские фитили с гордым смирением. Но применительно к данному случаю Андрей Константинович, пожалуй, был прав: дело наверняка обстояло гораздо проще, и, чтобы выяснить, куда подевались хозяева, приплетать сюда «Марию Селесту» явно не следовало. Какая там еще «Мария Селеста»! Одного вызвали на заставу, да так срочно, что, убегая, он забыл выключить телевизор, а другая вышла по каким-то своим делам или, действительно, заглянула к соседке… Да елки-палки, она может быть где угодно – например, в огороде! Как, к слову, и хозяин.

Подойдя к окну, Струп выглянул наружу. С высоты третьего этажа огород был виден, как на ладони. Так же хорошо был виден отсюда и заваленный каким-то гниющим хламом, загаженный курами двор соседней усадьбы. Ни в огороде, ни где бы то ни было еще в пределах видимости хозяев не наблюдалось. Подумав, что возведение шикарного особняка с видом на помойку вряд ли стоило вложенных в него усилий и средств, майор отошел от окна и спустился на первый этаж, по дороге во всю глотку зовя хозяев.

Ему, как и прежде, никто не ответил. Проходя мимо коридора, ведущего к бассейну, он снова ощутил дуновение тепла с запахом березовых веников и подумал, что хозяева могли пойти в баню – а почему бы и нет, в конце концов? При мысли о том, чем они могут там заниматься, он ощутил приятное возбуждение в низу живота. Галина Дмитриевна была женщина тициановских форм – крупная, дебелая, килограммов на девяносто живого веса, но при этом красивая, как демон обольщения, и хорошо знающая себе цену. Одна ее улыбка неизменно пробуждала в мозгу майора Бурсакова сонм решительно неприличных видений и образов, и ему стоило немалых усилий держать себя в руках. И это притом, что дамочка была совсем не в его вкусе и в другой весовой категории – одно слово, Слон и Моська!

Короче говоря, супруги были еще в соку и, насколько было известно Струпу, очень уважали это дело и по возможности старались им не пренебрегать. Он знал это наверняка, поскольку периодически ночевал здесь и слышал звуки, доносящиеся по ночам из хозяйской спальни. Бывало, что сладкая парочка давала свои концерты в бане, в бассейне, а один раз – один, разумеется, только на памяти Струпа, – они устроили настоящую оргию на двоих в теплице с огурцами. Весь урожай потоптали, честное благородное слово!

Мгновенно приняв решение, он свернул в коридор. Коридор был короткий, узкий и ничем, кроме проникающего из холла первого этажа и приоткрытой на два пальца двери, ведущей к бассейну, тусклого вечернего света, не освещенный. Пройдя им, майор постучал согнутым пальцем в филенку приоткрытой двери и, опять не дождавшись ответа, вошел.

На настоящий, хотя бы десятиметровый, плавательный бассейн пороху у начальника заставы Стеценко, естественно, не хватило – прямо скажем, не олигарх, чтобы устраивать на своем приусадебном участке гибрид римских терм с Сандуновскими банями. Бассейн у него был скромный, небольшенький – четыре метра в длину, два с половиной в ширину и еще метр восемьдесят – в глубину. Выбираться из него нужно было по сваренной из нержавейки лесенке, а забираться – как бог на душу положит: хоть по той же лесенке, хоть с разбега, бомбочкой. Последнее бывало особенно хорошо после парилки: проскочил душевую с мочалками и тазиками и – плюх!

Внутри бассейн был выложен обычной кафельной плиткой – не голубой, как повелось нынче, а, по бедности, белой. Поэтому первым, что бросилось в глаза майору Бурсакову, когда он вошел, был цвет воды – густо-розовый, почти красный.

Странно, но из песни слова не выкинешь: первым делом он заметил именно цвет воды, хотя не увидеть плавающие в четырехметровой ванне тела было, казалось бы, невозможно.

Плавал, собственно, только Петр Михайлович. Его супруга, одетая в розовый махровый халат и резиновые шлепанцы, почему-то опустилась на дно и лежала там в позе спящей, изображая русалку. Она лежала на правом боку; придавленный тяжестью ее ноги правый шлепанец остался на месте, а левый всплыл, чтобы составить компанию неподвижно лежащему лицом вниз на поверхности воды начальнику погранзаставы. Стеценко тоже был одет по-домашнему, в спортивный костюм кричащей расцветки, но почему-то босиком. Он парил над телом жены, как парашютист в свободном падении, вольно раскинув в стороны все четыре конечности и служа наглядным примером того, что некоторые вещи действительно не тонут. На дне, в полуметре от широко, будто в изумлении, распахнутых глаз Галины Дмитриевны, хорошо заметный на фоне белого кафеля, лежал пистолет Макарова – надо понимать, табельный.

– Ни хрена ж себе замес! – внезапно осипшим голосом пробормотал Струп.

Все было ясно, и все было плохо – так, что хуже некуда. Ликвидатор, в кармане которого лежало удостоверение на имя подполковника ФСБ Федора Молчанова, продолжал трудиться, не покладая рук. Уровень информированности у него был воистину пугающий, и здешние места он пропалывал, как хорошая хозяйка свой огород – методично, не пропуская ни единой травинки, ни одного самого мелкого корешка.

Заведя руку за спину, Струп нащупал рукоятку торчащего за поясом джинсов пистолета, большим пальцем сдвинул предохранитель и вынул оружие из-под полы. Стало спокойнее – ненамного, но все-таки спокойнее. Краем сознания он подумал, что рискует оказаться в очень неприятной ситуации, если местные менты или подчиненные Стеценко заметут его здесь, с пистолетом в руке над двумя трупами. Но это была чепуха: по сравнению с фраером в темных стеклах и менты, и пограничники выглядели белыми и пушистыми, как плюшевые зайчишки.

Он взвел курок пистолета, попятился, нащупывая свободной рукой дверь, а потом резко обернулся, вскинув оружие. Но в коротком узком коридорчике никого не было; в доме царила тишина, нарушаемая только бормотанием работающего на втором этаже телевизора.

Надо валить, подумал он. Валить срочно, далеко и надолго. И – как можно скорее. Ощущение, что упырь в темных очках играет с ним, как кошка с мышью, достигло верхнего предела, сделавшись нестерпимо острым. Вопрос «за что?» не имел смысла. Дереву, в ствол которого с торжествующим воем вгрызается бензопила, тоже, очень может статься, интересно, за что ему такая напасть. Но его участие в дискуссии не предусмотрено планом лесозаготовок, и все, что оно может, это при крайне удачном стечении обстоятельств исхитриться и рухнуть на голову зазевавшемуся лесорубу.

Но этот лесоруб не зевал, и все, что мог майор Бурсаков, это использовать данные ему природой преимущества перед деревом – конкретно выражаясь, ноги. О служебном долге он больше не вспоминал – то есть вспоминал, конечно, но мимоходом, как о чем-то несущественном. Потому что служебный долг не может послать человека с завязанными глазами драться с разъяренным тигром. Драка слепого со зрячим – вот чем в конечном итоге обернулась его миссия в радиационном заповеднике. А раз так, ее пора сворачивать, пока к впечатляющему списку трупов не добавился еще один – его, майора Бурсакова, труп.

Вместо того чтобы направиться к выходу, он свернул в еще один коридорчик, который вел в устроенный в цокольном этаже гараж. Здесь было уже по-настоящему темно; нащупав на стене выключатель, он включил свет сначала в коридоре, а потом и в гараже. Там, в гараже, стояли машины – настоящие, быстроходные и надежные иномарки, не чета его рассыпающейся на ходу «Таврии». Стеценко ездил на «лендровере», а для редких поездок жены в ближайший райцентр держал «ауди», которой Галина Дмитриевна почти не пользовалась. Ключи, насколько было известно Струпу, постоянно торчали в замках зажигания: угона с проникновением в запертый изнутри гараж Михалыч не боялся. Да и вообще, чего может бояться полновластный хозяин округи? То-то, что ничего – до тех пор, пока не явится призрак-убийца в темных очках и не пальнет в затылок из «Стечкина» с глушителем…

Эти машины, особенно «лендровер», представлялись Струпу даром небес, путем к спасению души и тела. Будто наяву, он видел, как мчится по разбитому шоссе за рулем мощного британского внедорожника, и стрелка спидометра все дальше и дальше отклоняется вправо: сто, сто десять, сто двадцать, сто сорок километров в час… А если кому-то в Москве это не понравится, майор Бурсаков с удовольствием положит на стол рапорт об увольнении. Глаза и уши… Приезжайте сюда сами, смотрите и слушайте, сколько влезет, если нужда подперла! Только разберитесь сперва, чьи это глаза и уши сидят прямо у вас под носом, в отделе, и кому они регулярно сливают оперативную информацию…

Он толкнул железную дверь, спустился по трем бетонным ступенькам и успел по инерции сделать три или четыре шага, прежде чем то, что видели глаза, проникло в сознание. Тогда он остановился, не слыша ничего, кроме тока крови в ушах и бухающего, как сваебойная машина, сердца.

Машин в гараже было три – три, а не две, как полагалось. Сверкающий, любовно вылизанный серебристый «лендровер», красная, как плащ тореадора, «ауди А6», а чуть в стороне, поставленный немного наперекосяк, явно впопыхах, – черный, забрызганный грязью и густо, до самой крыши, запыленный «БМВ» с московскими номерами.

Впервые в жизни майор Бурсаков почувствовал, что по-настоящему сильно, почти до обморока, напуган. Выброс адреналина был таким мощным, что он едва не пальнул по «БМВ» из пистолета. Сдержать панический вопль тоже оказалось нелегко, но он справился. Левая передняя дверца «БМВ» была чуть приоткрыта; взяв ее на прицел, пугливо озираясь, майор скользящим шагом двинулся вперед.

В салоне «БМВ» никого не оказалось. Выдвинутая до упора пепельница под приборным щитком была полна смятых окурков дорогих сигарет и тихо смердела, отравляя атмосферу, с зеркала заднего вида свисал, слегка покачиваясь, веселый пластмассовый чертик в больших солнцезащитных очках. Это многозначительное, со смыслом, украшение почему-то сильно задело самолюбие майора; вспыхнувшее бешенство отодвинуло испуг на задний план, и, выпрямившись, Бурсаков процедил сквозь стиснутые до звона в ушах зубы:

– Играешь? Ну-ну. Гляди, доиграешься!

Четко понимая, что убийца где-то рядом и вполне возможно, прямо сейчас наблюдает за ним через прорезь прицела, он подошел к воротам и ударил кулаком по кнопке электрического подъемника. В ответ взвыл оживший электромотор, сдержанно залязгало железо, и пластинчатая стальная штора ворот начала с рокотом наматываться на укрепленный под потолком вращающийся вал. Оставаясь начеку, с ушками на макушке и с указательным пальцем на спусковом крючке, Бурсаков подошел к «лендроверу», открыл дверь и забрался в водительское кресло.

Ключ торчал в замке зажигания. Переложив пистолет в левую руку, майор запустил двигатель. Ворота поднимались с томительной медлительностью, в ширящейся щели под их нижнем краем синели теплые летние сумерки. Наконец, эта щель стала достаточно широкой, чтобы сквозь нее могла пройти машина. Подняв глаза, Бурсаков поправил зеркало, мягко передвинул рычаг коробки передач, плавно отпустил сцепление и дал газ.

И почти сразу, чертыхнувшись, ударил по тормозам: он совсем забыл про ворота в заборе, которые тоже были закрыты.

Ворота были заперты на массивный железный засов. Ни о какой автоматике тут не было и речи, и, если майор хотел покинуть владения покойного начальника заставы, ему надлежало выйти из автомобиля и по старинке, вручную, отодвинуть эту хреновину и открыть тяжелые створки. Что и было сделано.

Бурсаков подогнал машину к самым воротам, включил нейтралку, затянул ручной тормоз и выпрыгнул из кабины, чувствуя себя голым и беззащитным несмотря на зажатый в руке пистолет. Он ждал выстрела, который не рассчитывал услышать, но выстрела все не было, и слабенькая поначалу надежда крепла с каждой секундой. Возможно, у киллера случился запор – с кем не бывает, человек ведь, в конце-то концов, а не ангел мщения! Сидит себе в сортире и злится: надо бы поработать, ан нет, не выходит!

Но это вряд ли. Скорее всего, у него имеются какие-то свои, непонятные простым смертным планы на контрабандиста и браконьера по кличке Струп – попавшего в переплет, напуганного до смерти и так далее. Но это его планы, его личные проблемы. Что бы ни нафантазировал себе этот маньяк, майор Бурсаков впредь в его играх участвовать не намерен. Нет уж, слуга покорный!

Он понимал, что находится под сильным, направленным, очень профессионально созданным психологическим давлением, но это мало что меняло, да и вряд ли имело значение. Гораздо более важным сейчас казалось поскорее отодвинуть тугой засов, как будто, очутившись за воротами, он мог разом избавиться от всех своих проблем и страхов.

Майор Бурсаков был полностью, окончательно деморализован. В данный момент он просто прекратил свое существование как боевая единица, и его можно было с чистой совестью отпустить на волю – сушить подштанники и ставить богу свечки за чудесное избавление. Это было очевидно, но тот, от кого сейчас зависела судьба майора, не привык отступать от своих планов.

Засов, наконец, уступил его усилиям и, лязгнув, переместился в крайнее правое положение. Торопливо, почти бегом, разведя в сторону створки ворот, Бурсаков вернулся к машине и прыгнул за руль. При этом он по свойственной каждому нормальному водителю привычке опять посмотрел в зеркало заднего вида и оцепенел, увидев там отражение полузнакомого, никогда прежде не виденного на таком малом расстоянии лица с блестящими темными линзами на месте глаз.

– Привет, стукачок, – сказал подполковник Молчанов.

Сквозь мягкий рокот работающего на холостых оборотах дизельного мотора пробился короткий, резкий хлопок, ветровое стекло вмиг украсилось сложным, оплывающим узором красных брызг с вкраплениями комковатого белесого вещества, и майор Бурсаков, успев все понять, но не успев ничего почувствовать, уткнулся лицом в ступицу рулевого колеса.

Глава 8

Дождя не было уже целых два дня, в небе светило по-летнему яркое солнце, и соскучившийся по натуральному, природному, никак не связанному с расходованием не возобновляемых запасов углеводородного сырья теплу генерал Тульчин поднял глухие римские шторы и даже распахнул (естественно, руками референта) окно кабинета. Окно выходило во внутренний двор, шум машин, непрерывным потоком катящихся вокруг площади, долетал сюда в виде смутного отдаленного рокота, напоминающего приглушенный звук морского прибоя. За окном, скрежеща коготками по жестяному карнизу и утробно воркуя, прогуливались голуби – то ли сексуально озабоченные, хоть был уже и не сезон, то ли просто одуревшие от нежданного тепла. Еще бы им не одуреть: на дворе конец июня, а тут – гляди-ка – тепло!

Подполковник Федосеев сегодня выглядел усталым. Его хищная мужская красота как-то поблекла, под карими глазами, составлявшими выгодный контраст с белоснежной шевелюрой, набрякли темные мешки, и при ярком солнечном свете было особенно хорошо заметно, какие они тяжелые и морщинистые. Время не щадит людей, особенно таких, как подполковник Федосеев, обладающих яркой, с резкими чертами, наружностью. В данный момент смотреть на него было довольно-таки неприятно, поскольку, явно перетрудившись, Игорь Степанович вплотную подошел к незримой черте, отделяющей красоту от уродства.

Впрочем, пока его личный хронометр не начал отмерять седьмой десяток (до чего, по счастью, было еще далековато), это было дело поправимое: выспится хорошенько, и будет как огурчик, хоть ты его в банку на зиму закатывай.

На этом генерал Тульчин усилием воли прервал свои размышления по поводу внешности подчиненного, поскольку не без оснований подозревал, что сам выглядит ничуть не лучше – да нет, пожалуй, хуже, потому что старше Федосеева на двенадцать лет. Счастливая серединная пора расцвета, когда такая разница в возрасте смело может не приниматься в расчет: тебе тридцать, мне сорок два – ну и что, айда, выпьем! – давно осталась позади. Дорога пошла под уклон, и тем досаднее было, и без того скатываясь в яму, в придачу ко всему еще и обдирать бока о натыканные какой-то сволочью на каждом шагу рогатки. Как будто нельзя оставить пожилого человека в покое, дать спокойно, без форс-мажоров, доработать до пенсии!

Но форс-мажоры случаются даже у пожилых, опытных бухгалтеров. Что уж тут говорить о генерале федеральной службы безопасности! В молодости это казалось естественным – на кой ляд человеку работа, на которой ничего не происходит, – но теперь, с возрастом, стало основательно напрягать: да сколько же можно в конце-то концов?! Имейте совесть, господа!

– Узнал что-нибудь? – преодолев минутную слабость, спросил он.

– Так точно, – сказал Федосеев. – Удостоверение на имя подполковника Молчанова настоящее. Ну, или представляет собой клон настоящего, что, по-моему, никак не влияет на суть дела. Федор Петрович Молчанов – это не Иван Иванович Иванов, вероятность случайного совпадения невелика. Плюс звание, плюс дата выдачи и номер удостоверения… Нет, эту ксиву точно приобрели не в подземном переходе.

– А где? – ворчливо поинтересовался генерал. Годков, эдак, пятнадцать назад, оказавшись на месте Федосеева, он почти наверняка ответил бы на этот вопрос попросту: «В Караганде!» – или еще похлеще, ввиду чего, в очередной раз призвав себя к порядку и дисциплине, уже совсем другим, извиняющимся тоном добавил: – Ты прости, Игорь Степанович, я сегодня здорово не выспался, да и дел невпроворот. Поэтому, поелику сие возможно, постарайся максимально сократить преамбулу.

– Есть, – спокойно, с готовностью откликнулся Федосеев. Бессонная ночь, и наверняка не одна, отразилась на его внешности, но явно никак не повлияла на самообладание и работоспособность. Да, ничего не скажешь, двенадцать лет – разница существенная, как ты ее ни верти. – Удостоверение наше, выдано в установленном порядке в январе прошлого года. Но в списках личного состава подполковник Молчанов не значится. Полагаю, это оперативный псевдоним, под которым скрывается свободный полевой агент с широкими – по всему видно, что очень широкими, – полномочиями.

– Не тяни кота за хвост, – буркнул Тульчин. – Не надо разжевывать, все и так понятно. И в числе прочего понятно, что этот твой полевой агент с полномочиями вряд ли сам приходил в отдел кадров за своими корочками. И наверняка не он подписывал приказ об их выдаче.

– Так точно, – утвердительно наклонив седую голову, сказал Федосеев. – Но тут, товарищ генерал, такая странная и довольно неприятная история… Даже не знаю, как сказать. Короче, удостоверение выдано по требованию генерала Потапчука…

– Кого?!

– Так точно, – повторил подполковник, – Федора Филипповича. Странно, правда? Такой, понимаете ли, честный служака, прямо столп принципиальности, эталон чекиста… И вдруг – на тебе!

– Не понимаю, – подумав, растерянно произнес генерал Тульчин. – Да нет, чепуха! Это какая-то ошибка, такого просто не может быть! Не может быть, потому что не может быть никогда.

– Требование подписано им, и в ведомости тоже стоит его подпись. Я все понимаю, но факты – упрямая вещь.

– А вот я ни черта не понимаю, – признался Андрей Константинович. – Что же это он, с ума, что ли, сошел?

– Не исключено, – быстро откликнулся подполковник. – Виноват, товарищ генерал, но я долго об этом думал… Судя по наметившейся в последние годы тенденции, Потапчук вполне мог, грубо говоря, потерять берега, вообразить себя этаким вершителем судеб, одиноким борцом за справедливость – вне закона и над законом, так сказать.

– Сам берега не теряй, – посоветовал Тульчин. – Ты кто такой, чтобы генералам сеансы психоанализа устраивать?

– Виноват, – деревянным голосом повторил Федосеев. – Возможно, я неправ. Но альтернативный вариант выглядит совсем уже погано. Хотя, должен заметить, он представляется куда более логичным, а следовательно, и вероятным. Деньги в нашей стране еще никто не отменял.

За окном послышался продолжительный душераздирающий скрежет, а следом – частое, быстро удаляющееся хлопанье крыльев.

– Голубь поскользнулся, – перехватив брошенный Тульчиным в ту сторону взгляд, объяснил подполковник. – Не смог удержаться и улетел.

– Да, – явно думая о чем-то своем, рассеянно отозвался Тульчин, – поскользнулся голубок. Поверить не могу! Помнишь, может быть, еще при Советах шла по телевизору такая программа: «Очевидное – невероятное»? Вот это оно самое и есть: с одной стороны, очевидное, с другой – невероятное. Как же так-то, а?

Вопрос был риторический, ответа не требовал, и подполковник Федосеев предпочел промолчать. Помедлив еще немного, он осторожно произнес:

– Возможно, это какая-то провокация.

– Какая? – безнадежным тоном переспросил генерал. – Чья?

– Пока не могу даже предположить. Но Струп…

– Оставь в покое Струпа, – перебил Андрей Константинович. – Забудь о нем. Бурсаков теперь действительно вне подозрений – отныне и навсегда.

– Виноват, не понял, – сказал Федосеев. – То есть как? Что случилось?

– Убит выстрелом в упор в доме начальника погранзаставы на украинской территории, – внес полную ясность генерал Тульчин. – Вместе с хозяином дома и его женой. Почерк все тот же – три выстрела, три трупа. А также три гильзы и три пули, выпущенные из хорошо знакомого нам ствола. В нашей картотеке этот ствол не значится, но догадаться, кому он принадлежит, по-моему, несложно.

– Черт, – упавшим голосом произнес Федосеев.

Он хотел добавить: «Как же так?» – но вовремя спохватился и промолчал: в этом кабинете право задавать риторические вопросы принадлежало генералу Тульчину.

– Еще что-нибудь скажешь? – не дождавшись продолжения, довольно ядовито поинтересовался генерал. – Или просто откроем сейф, сожжем пару папок с документами и посыплем головы пеплом?

Подполковник развел руками.

– Честное слово, не знаю, что и думать. Я даже как-то растерялся…

– Не имеешь права, – быстро и жестко напомнил генерал.

– Так точно, не имею. Но как-то уж очень быстро все закрутилось. Какая-то неделя, максимум полторы, какой-то действующий в одиночку бешеный подполковник, и от дела, которое уверенно шло к победному концу, остались рожки да ножки. Фигурантов нет – перебиты практически поголовно, внедренного агента нет – застрелен в упор. Если бы не этот прокол с удостоверением, пришлось бы констатировать, что мы сели в лужу – вернее, нас туда усадили.

– Очень удачный, своевременный прокол, ты не находишь? – мрачно спросил генерал.

Федосеев снова развел руками и, поймав себя на том, что слишком много ими размахивает, аккуратно положил ладони рядышком на край стола.

– Рано или поздно прокалываются все, – сказал он. – Каждый прокол противника – наша удача, и наоборот. Кроме того, эту информацию доставил Бурсаков, а он, как вы сами только что сказали, вне подозрений.

– Допустим. И каков вывод?

– Вывод напрашивающийся, – сказал Федосеев. – Помните, как давеча Валера Барабанов говорил о бритве Оккама? Мы можем ошибаться, нас могут намеренно вводить в заблуждение, но пока что все улики – прямые, ясные, не допускающие двойного истолкования, – указывают на одного-единственного человека. Разрешите вопрос?