Слепой. Исполнение приговора

Пока один из сопровождающих выгружал в холодильник купленные по дороге продукты, другой, все так же старательно пряча глаза, поинтересовался, не нужно ли купить для товарища генерала еще что-нибудь. Товарища генерала так и подмывало потребовать ящик водки, но он сдержался: водка отлично утоляет скорбь, но туманит рассудок, а ему было просто необходимо хорошенько поразмыслить.

Оперативники попрощались и ушли, тихо закрыв за собой дверь. Ушли они, надо полагать, недалеко. Подойдя к окну в обставленной безликой, собранной с бору по сосенке мебелью гостиной, он посмотрел на улицу сквозь полупрозрачную тюлевую занавеску. Занавеска издавала отвратительный запах въевшегося в волокна ткани, застарелого табачного дыма. Доставившая генерала сюда машина уже уехала, но на ее месте прямо напротив подъезда уже стояла другая – естественно, не пустая. Он лишь горестно пожал плечами: а стоило ли проверять?

Не зная, куда себя девать и чем занять, он прошел на кухню и проинспектировал холодильник, а затем и шкафчики. Ни кофе, ни сигарет не было – опять же, как и следовало ожидать, поскольку запрет на кофе и никотин был черным по белому вписан в его медицинскую карту, а те, кто его сюда засадил, отличались обстоятельным, вдумчивым подходом к любому делу, за которое брались.

Генерал ФСБ Потапчук находился под домашним арестом. В целях экономии времени и нервных клеток ему любезно предложили какое-то время, сутки или двое, перекантоваться здесь, на оперативной квартире. Сам понимаешь: обыск на предмет изъятия оружия и сильнодействующих медицинских препаратов, то да се… Оно тебе надо? Под «тем да сем», несомненно, подразумевалась установка во всех помещениях генеральской квартиры скрытых видеокамер и микрофонов, которые здесь, в прокуренной насквозь конспиративной берлоге, давным-давно были растыканы по всем углам. Действительно, экономия времени существенная…

Говорили с ним, в общем и целом, вполне любезно – не забыли старые заслуги, и, пока вина его не была доказана, держались в рамках приличий: рук не выламывали, по морде не хлестали, и на том спасибо. Но заслуги заслугами, а факты, как сказал любезный друг Андрюша Тульчин, который и заварил эту кашу, – упрямая вещь.

Понять друга Андрюшу было несложно, а его подавленный, убитый вид вызывал желание еще ему и посочувствовать: вот бедняга, у него еще и совесть сохранилась! Да нет, в самом деле, на месте Тульчина Федор Филиппович и сам поступил бы точно так же: проверил все, что мог, а когда понял, что уперся в глухую стену и хода дальше нет, пошел с докладом наверх. Допрашивать генерала может кто угодно, хоть прапорщик, но дать команду «Фас!» имеют право только старшие по званию и должности.

Команда была дана. Федора Филипповича это не удивило: собранные Тульчиным свидетельства его так называемой преступной деятельности были весьма впечатляющими. Самое смешное, что они выглядели убедительно даже для самого генерала Потапчука. Убедительно настолько, что в какой-то момент он даже засомневался: а может, я лунатик? Может, это я во сне накуролесил? Или обзавелся на старости лет шизофренией, и теперь одна половина моей раздвоившейся личности ведать не ведает, что творит вторая?

Недурно замаскированный под вежливую, чуть ли не дружескую беседу допрос обогатил информацией не столько тех, кто его вел, сколько самого Федора Филипповича: им-то было что сказать, в чем его обвинить, а он мог только снова и снова повторять одно и то же: ничего не знаю. Чтобы не выглядеть попугаем, и чтобы никто не подумал, что он просто издевается, ему пришлось потрудиться, подбирая аналогичные по смыслу словосочетания: не имею представления, теряюсь в догадках, мне не докладывали… ну, и так далее, до бесконечности, потому что разговор получился довольно продолжительный.

В ходе этого разговора генерал Потапчук узнал о себе следующее. Ему любезно сообщили, что несколько лет назад он возглавил организованную преступную группировку, наладившую двухсторонние поставки контрабанды через территорию Припятского радиационного заповедника. Возглавил пока только предположительно, это, разумеется, еще надо доказать, в том числе и в суде, но, как уже было сказано, факты – упрямая вещь.

По налаженному при прямом содействии генерала ФСБ Потапчука и других должностных лиц, ряд которых уже установлен, транзитному коридору из России в Европу через территории сопредельных, некогда братских республик поставлялось стрелковое оружие и боеприпасы к нему, а из Европы в Россию практически непрерывным потоком шли синтетические наркотики – например, широко известный метадон или, скажем, экстази. Изготовленные знаменитыми на весь мир русскими оружейниками, гарантированно качественные, безотказные стволы в старушке Европе расхватывали, как горячие пирожки на Казанском вокзале в морозный день; с реализацией голландских таблеточек и порошочков в ночных клубах российской столицы проблем тоже, как правило, не возникало.

Собственно, – сказали Федору Филипповичу, – его личной заслуги в организации трафика нет почти никакой. Трафик организовали и наладили два предприимчивых мерзавца – некто Бурый и некто Хвост, он же – столичный предприниматель и известный меценат Яков Портной. Слышали, да? Ну, еще бы, кто ж его не знает! Ах, лично не знакомы? И с Бурым, он же Бурко Иван Захарович, тоже? Ну-ну. Пока так и запишем, но позже обязательно вернемся к этому вопросу…

Так вот, в какой-то момент случайно наткнувшись на грамотно организованное, отменно налаженное, исправно функционирующее и приносящее баснословные доходы предприятие, гражданин Потапчук Ф. Ф. поддался искушению и нарушил служебный долг и воинскую присягу: вместо того чтобы вывести негодяев на чистую воду и упрятать за колючую проволоку, подмял их бизнес под себя. Понять его можно: возраст, пенсия не за горами, а тут такие деньги…

Довольно долго все складывалось вполне благополучно. Потом коллега гражданина Потапчука, генерал-майор Тульчин, в свою очередь, сумел выяснить, откуда и каким путем в Москву попадает такое количество метадона. Но, в отличие от подозреваемого, не прельстился легкими деньгами, а честно, как и надлежит настоящему чекисту, взялся за разработку этой темы.

В один прекрасный день подозреваемый Потапчук то ли узнал, то ли просто почувствовал, что кто-то наступает ему на пятки. Почувствовать это он мог благодаря своей интуиции и опыту работы – отдать ему должное, они у него весьма и весьма внушительные, – а узнать – от одного из своих платных информаторов, гражданина Полосухина, каковой Полосухин приходится другом детства одному из оперативников возглавляемого генералом Тульчиным отдела, майору Барабанову. Уважаемый Федор Филиппович впервые слышит эти фамилии? Неудивительно, редкий генерал снисходит до личного общения со стукачом-игроманом, специализирующимся на продаже ревнивым мужьям и женам пикантных фотографий, на которых фигурируют их гулящие супруги…

К тому моменту, когда товарищ уже, можно сказать, бывший генерал спохватился, расследование продвинулось довольно далеко. Не видя иного выхода, главарь преступной группировки принялся рубить за собой хвосты, руками своего секретного агента истребляя всех, кто мог навести генерала Тульчина на его след. Скажите, такое словосочетание – подполковник Молчанов Федор Петрович – вам что-нибудь говорит?

В этом месте у Федора Филипповича тревожно екнуло сердце. Если до сих пор глубокоуважаемое руководство несло какой-то болезненный бред, не имеющий к нему ни малейшего отношения, то упоминание о подполковнике Молчанове бредом уже не являлось: это был один из оперативных псевдонимов Глеба.

И уважаемое руководство, будто почувствовав слабину, пошло методично, со знанием дела, его добивать. Все сказанное до сих пор говорилось как бы в сослагательном наклонении: может, все было так, а может, и как-нибудь по-другому. Дальше пошли факты; как сказано в одной книжке (эту книжку Федор Филиппович не читал, ибо не жаловал беллетристику, а цитату из нее услышал из уст все того же Глеба Сиверова), «преамбула кончилась, началась амбула».

Факты же были таковы. Недели полторы назад в Припятском радиационном заповеднике начался массовый отстрел лиц, задействованных в транспортировке через означенную территорию контрабандных грузов. Курьеры и проводники истреблялись поголовно; ликвидатор действовал в одиночку, дерзко и очень профессионально – профессионально настолько, что количество найденных на месте очередной расправы стреляных гильз крайне редко превосходило количество обнаруженных там же трупов. Приметы киллер имел следующие: выше среднего роста, шатен, спортивного телосложения; практически не снимая, носит солнцезащитные очки, стреляет без промаха и, по утверждению экспертов, всегда пользуется одним и тем же стволом, а именно пистолетом системы Стечкина, часто с длинным глушителем заводского производства.

Тут сердце генерала Потапчука екнуло вторично. Как и сам Федор Филиппович, Глеб во многом был консерватором и, выбрав любимое оружие, оставался верен ему всегда и везде, за исключением тех случаев, когда его применение в силу объективных причин представлялось неэффективным – из-за дальней дистанции, например, или ввиду большого численного преимущества противника. Излюбленным оружием Слепого с некоторых пор стал именно «Стечкин» – морально устаревший, но проверенный и безотказный, с которым этот стареющий нигилист и хулиган управлялся, как Паганини со скрипкой.

Остальные приметы тоже совпадали. А уж эти его темные очки!.. Они одни стоили почти всего остального, и именно в этот момент Федор Филиппович почувствовал, что теряет почву под ногами и вот-вот со страшной скоростью полетит куда-то вниз, в пустоту. Падение обещало стать долгим, а приземление – максимально жестким. Недаром ведь покойница мама учила: в самом низу не оставайся, но и наверх шибко не лезь – высоковато будет падать…

Следовать маминому совету было поздно – залез-таки, и достаточно высоко, чтобы, навернувшись со скользкой ступеньки, расшибиться в лепешку, – а рвать на себе остатки волос – бессмысленно. Тем более что волосы стоило поберечь – дальше стало еще интереснее, и чувствовалось, что это еще далеко не конец.

Виртуоз пистолета системы Стечкина, сумевший в одиночку перекрыть канал двухсторонних контрабандных поставок, играючи уничтоживший Хвоста, Бурого и бог весть сколько задействованной в трафике мелкой шушеры, допустил прокол. Прокол был, в принципе, объяснимый, естественный: он выстрелил, человек упал; те, кто падал после его выстрела, в момент приземления, как правило, были уже мертвее мертвого, и он к этому, надо полагать, привык. А вот этот не умер – вернее, умер, но не сразу. И перед смертью успел написать на случившейся под рукой бумажке несколько слов: «Подп-к ФСБ Молчанов Фед. Пет. ГУ Москва».

Говорить о чем бы то ни было с полной уверенностью было сложно, но руководство считало (и Федор Филиппович, за неимением более убедительной версии, склонен был с ним согласиться), что киллер, имея перед собой задачу остановить машину, водитель и пассажиры которой не желали останавливаться нигде и ни под каким предлогом, использовал в качестве отвлекающего и вместе с тем вразумляющего средства свое служебное удостоверение. Откуда, в самом деле, ему было знать, что застреленный в спину наркокурьер окажется таким живучим, а главное – сообразительным?

Предсмертная записка сообразительного наркокурьера попала в нужные, правильные руки, и именно она вывела генерала Тульчина на генерала Потапчука. Потому что именно Потапчук был инициатором выдачи некоему неизвестному лицу удостоверения подполковника ФСБ, выписанного на имя Молчанова Ф. П. Вот требование, вот ведомость, вот расписка в получении – смотрите, подпись ваша?

Подписи были его. Да он и без подписей помнил, как в январе прошлого года, сразу после праздников, с шутливой торжественностью вручил Глебу эту корочку – по форме самую настоящую, а по сути липовую, как трехдолларовая купюра. По возрасту и выслуге лет Глебу полагалось быть полковником, если не генералом, а по заслугам – высоко чтимым в определенных кругах, легендарным, прославленным на всю страну покойником, лежащим под вырубленным из цельного камня монументом весом тонн, эдак, в десять – для верности, чтоб уж точно не встал.

Да, Глеб… Эх, Глеб, Глеб! Неужели опять?..

Тот случай, когда бежавший из мест лишения свободы бывший майор спецслужб тяжело ранил беременную жену Слепого и лишил его сразу двух детей – убитой наповал очередью из ископаемого «шмайссера» восьмилетней приемной дочери Анечки и сына, которого жена носила в утробе, – произошел так давно, что уже успел основательно порасти быльем. Глеб тогда сошел с катушек – а кто бы на его месте не сошел? Но вместо того чтобы уйти в продолжительный запой или просто повеситься на шнуре электрического удлинителя, оглушенный горем агент по кличке Слепой нашел другой, куда более изощренный способ самоубийства – взял и объявил безнадежную войну родной конторе, которую совершенно справедливо считал повинной во всех своих несчастьях.

Другой на его месте погиб бы быстро и грязно, как муха под мухобойкой. Но Глеб продержался достаточно долго, чтобы натворить бед и едва не отправить в мир иной своего куратора и, как когда-то казалось обоим, доброго друга, Федора Филипповича Потапчука.

На каждое действие есть противодействие, а на каждое ядие – противоядие, – так, помнится, говорили в средней школе. Свое «противодействие» нашлось и на Глеба; он был убит, похоронен, а потом взял и воскрес – недаром ведь, в самом-то деле, Федору Филипповичу подумалось о надгробии весом в десять тонн. Это было уже второе по счету его воскресение; восстав из могилы, он вернулся и на протяжении многих лет вел себя вполне прилично и адекватно – адекватно, разумеется, для человека его профессии.

И вот теперь – это.

А главное, все совпадало – не только это чертово удостоверение и приметы, но и обстоятельства, сроки – короче говоря, все. Где-то две или две с половиной недели назад у Глеба образовалось несколько свободных дней, и он уведомил Федора Филипповича, что намерен показать Ирине Западную Украину и Закарпатье, в котором та, оказывается, ни разу не бывала – освежить впечатления, развеять свойственные некоторым закосневшим в столичной рутине архитекторам предрассудки и доказать, что по-настоящему красивые и вместе с тем цивилизованные места встречаются не только за границей.

Казалось бы, что тут такого?

Ключевое слово тут было «Украина». А Западная или Восточная, значения не имело – в наше-то время, когда транспорт – по крайней мере, автомобильный – стал действительно, по-настоящему скоростным. Сиверов ездил на трехлетнем «БМВ», способном по желанию владельца превращаться в управляемый снаряд, в ракету, пронзающую пространство со скоростью, которая наверняка за три секунды вогнала бы в гроб легендарного и высокочтимого мистера Генри Форда.

Так вот: Слепой уехал на Украину, и примерно в это же самое время в российско-белорусско-украинском приграничье начались убийства. Правда, он сказал, что едет с Ириной, но кто это проверял? И где гарантия, что она до сих пор жива?

Около десяти дней назад Глеб позвонил – по его словам, из Львова – и сообщил, что задержится недельки на полторы-две, уж больно тут, на Львовщине, хорошо, несмотря на слоняющиеся повсюду и хором скандирующие свои дурацкие лозунги толпы футбольных фанатов. Позвонил и как в воду канул, а убийства продолжались, и буквально на днях российско-украинскую границу пересек «БМВ» с номерами, которые Федор Филиппович помнил наизусть. Водитель предъявил российский загранпаспорт, выданный на имя Глеба Петровича Сиверова (ей-богу, с ума сошел!), а ближе к вечеру того же дня тот же самый «БМВ» был замечен въезжающим во двор коттеджа, принадлежащего начальнику расположенной близ границы Припятского радиационного заповедника украинской погранзаставы майору Стеценко. Спустя несколько часов майор, его жена и работавший в том районе под прикрытием сотрудник возглавляемого Тульчиным отдела майор Бурсаков были найдены мертвыми: Стеценко и его жена в бассейне, а Бурсаков во дворе, за рулем принадлежавшего хозяину дома «лендровера», на котором явно собирался, но, увы, не успел драпануть.

Федор Филиппович думал, что уже утратил способность удивляться. Но он поспешил с выводами: его снова удивили, и притом крепко.

Оказалось, что Глеб интересует высокое руководство постольку-поскольку – как исполнитель, и не более того. Версия его сумасшествия и полного выхода из-под контроля, оказывается, была рассмотрена, изучена и отвергнута как несостоятельная. Потому что откуда он, свихнувшийся ликвидатор, мог узнать то, что, судя по филигранной точности проводимых акций, знал досконально, до мелочей?

Версия следствия выглядела логично, как в учебнике: майор Барабанов сливал оперативную информацию своему однокашнику Полосухину, Полосухин передавал ее своему куратору из отдела генерала Потапчука, тот – Потапчуку, а Потапчук – Сиверову, он же Молчанов. А тот никому ничего не сливал и не передавал, а просто досылал в ствол «Стечкина» патрон, навинчивал длинный заводской глушитель и аккуратно рубил концы, пока не обрубил все до единого.

Бинго, как говорят американцы – в основном, по воскресеньям в церкви.

Раздвоение личности, лунатизм, он же сомнамбулия – все это, конечно же, был бред сивой кобылы. Федор Филиппович точно знал, что никакой информации по поводу Припятского заповедника ни от кого не получал, никому ее не передавал, и никому ничего такого не приказывал. И, тем более, сроду не возглавлял никаких ОПГ, хотя мог бы, ох, как мог! Он вообще ничего не знал о творящихся в радиационном заповеднике безобразиях и впервые услышал о них только здесь и сейчас – вот тут, в этом огромном, обставленном и декорированном с имперской помпезностью кабинете.

Но факты неопровержимо свидетельствовали об обратном: знал, получал, передавал, приказывал и, в конечном счете, возглавлял. Да еще как возглавлял – слов нет высказать, как!

Он еще немного похлопал дверцами кухонных шкафчиков. Сигарет по-прежнему не было, кофе тоже.

Ситуация вырисовывалась куда более скверная, чем представлял себе друг сердечный Андрюша Тульчин и те, кому он настучал (и правильно сделал) на своего коллегу, приятеля и в некотором роде учителя Федю Потапчука. Они были правы: в действиях Глеба не усматривалось ничего от беспорядочных метаний раздавленного приступом афганского синдрома ветерана всех, сколько их было на постсоветском пространстве, региональных конфликтов. Это были продуманные, четкие действия профессионала, методично работающего по хорошо продуманному, грамотно составленному плану.

Федор Филиппович этого плана не составлял. Ему это было ни к чему: даже будучи полностью в курсе дела, он действовал бы иначе – так, примерно, как действовал Тульчин. Этот план был на руку только тому, кто имел в этой истории прямой шкурный интерес – вот именно, едва не пойманному за руку главарю ОПГ. Следовательно, Глеб либо сам являлся этим главарем, либо уже некоторое, и притом довольно продолжительное время на него работал.

Факты – упрямая вещь. В данный момент Федор Филиппович с превеликим удовольствием взял бы автора этой крылатой фразы за глотку и колотил бы головой о стену до тех пор, пока тот не придумал бы что-нибудь новенькое, более оптимистичное и не столь безнадежно звучащее. Но автора под рукой не было, и генерал, грешным делом, даже не помнил, как звали этого умника. Наверняка какой-нибудь писака-детективщик англо-американского происхождения. Ох уж эти американцы! На самом-то деле все зло в мире не от женщин, а от них…

Положение было сложное: отрицать что-либо, когда все улики прямо указывают на тебя, бессмысленно, а признавать нечего. «Куда меня теперь – в СИЗО»? – спросил он в самом конце разговора. «Зачем же сразу в СИЗО? – ответили ему. – Ситуация запутанная, надо разобраться. Побудь ты пока под домашним арестом, ладно?» Ну, и далее по тексту.

И – ускользающий, елозящий, виноватый взгляд Андрея Тульчина.

Что же ты натворил, Глеб Петрович, во что опять встрял?

Генерал Потапчук заставил себя встряхнуться. Поверить в то, что после всех этих лет Глеб взял и продался кому-то за деньги, было решительно невозможно. Значит, одно из двух: либо недоразумение, либо кем-то тщательно и очень грамотно организованная подстава. Учитывая количество совпадений, которые таковыми вовсе не являлись, говорить и даже думать о недоразумении стоило вряд ли.

Генерал Потапчук энергично прошелся из угла в угол малогабаритной кухни, резким движением распахнул холодильник и, за неимением сигареты сунув в зубы молочную сосиску, подошел к окну – проверить, как там его вертухаи.

Глава 10

Черный «БМВ» с тонированными стеклами и номерными регистрационными знаками, пару дней назад занесенными в отчетную документацию пункта пограничного и таможенного контроля на российско-украинской границе, плавно затормозил и остановился в тени худосочных лип, которыми была обсажена тихая, не сказать чтобы центральная, но и далеко не окраинная улица Москвы. Улица носила романтическое название Штурвальная; направо от нее, если ориентироваться по ходу движения машины, длинной змеей с основательно подмоченной репутацией протянулось Ленинградское шоссе, за которым в зелени парка играло тусклыми свинцовыми бликами водное зеркало гребного канала. За каналом скоплением разнокалиберных, но одинаково унылых бетонных кубиков, большинство которых хорошо помнило еще Никиту Сергеевича, маячило Тушино (оно же Палагушино – для тех, кто в курсе). Для тех, кто не в курсе, а их большинство, написанное в скобках значения не имеет – как и сам московский район, никаким боком не касающийся описываемых событий и, более того, даже в бинокль не различимый с того места, где припарковался черный «бумер».

Сзади, по московским меркам совеем рядом, а по провинциальным – о-го-го, – располагалась станция метро «Речной Вокзал», спереди на километры не наблюдалось ничего более примечательного, чем станция все того же метрополитена «Водный Стадион». Слева, через дорогу, обнесенное железной решеткой, виднелось приземистое здание спецшколы с военно-морским уклоном, на который прозрачно намекали торчащие по обе стороны ворот, бугристые от многолетних напластований черной масляной краски адмиралтейские якоря. Справа, унылым серым забором отделяя припарковавшийся на свободном пятачке автомобиль от Ленинградки, гребного канала, Тушино и всего остального пространства, расположенного в названном направлении, протянулся длинный ряд панельных пятиэтажных домов.

Заглушив двигатель и затянув стояночный тормоз, водитель черного «БМВ» длинно, с наслаждением зевнул. Он любил водить машину, будь то «БМВ» или БТР. «БМВ», конечно, был предпочтительнее – при том условии, что из придорожной «зеленки» не стреляли, – но даже водительское кресло «роллс-ройса», если просидеть в нем слишком долго, может превратиться в прокрустово ложе.

Стемнело уже около часа назад. На улице давно зажглись фонари, расчертив асфальт сложным узором неестественного, фосфорического зеленовато-желтого света и густых, черных с прозеленью, теней. В мутноватом от электрического света небе столицы висела, вызывая смутные ассоциации с прочтенными когда-то и безнадежно позабытыми вестернами, похожая на кусочек разрубленного одним ударом мачете серебряного доллара половинка луны. Компанию ей составляли две или три звезды, достаточно ярких, чтобы их свет мог пробиться через накрывший мегаполис электрический купол. Левее луны острой иглой вонзался в ночное небо подсвеченный со всех сторон, увешанный, как новогодняя елка игрушками, красными шариками позиционных огней шпиль Останкинской башни. С того места, где остановился черный «БМВ», разглядеть его было можно, только поднявшись метров на тридцать вверх по вертикали; впрочем, водителю «бэхи» это было ни к чему: он и так знал, что башня никуда не делась.

Справа от дороги горела неровная россыпь освещенных окон. В зависимости от цвета занавесок и абажуров, окна светились по-разному: охристо-желтым, красным, синим, зеленым. Одно окошко, шестое слева на третьем этаже, честно горело ярким, чистым, ничем не приглушенным и не окрашенным, желтовато-белым светом. Занавески на окне отсутствовали, и снизу был хорошо виден гладкий белый потолок с аккуратными рустами на стыках бетонных плит перекрытия и свисающая с него на собранном в кривые петли шнуре голая, как Адам, электрическая лампочка ватт, этак, на сто – сто пятьдесят.

«Или ремонт, или холостяк, – подумал водитель «БМВ», глядя на голую лампочку сквозь темные стекла солнцезащитных очков. – Но если холостяк, то убежденный, идейный, старой закалки. Как это там было у поэта: на письменном столе два черных круга – от чайника и от сковороды… Да нет, чепуха. Холостяк нынче пошел не тот, особенно в Москве. Холостяк у нас теперь гламурный, метросексуальный, знающий себе, любимому, цену. Уж у него-то, будьте благонадежны, все в порядке, все на своих местах – и люстра от кутюр, и шторы из модного салона, и плазма, и педикюр… А почему бы и нет? У него, холостого, ни жены, которой вынь да положь новую шубу или красный «мини-купер», ни детишек – то им на молочишко, то на велосипед, то на травку… ну, в смысле, на контурные карты по новейшей истории России… Лафа! Полная свобода. Стоит ли удивляться, что плодятся нынче только китайцы, африканцы да самые нищие из мусульман – тоже, в основном, африканцы? Так что, скорее всего, за этим голым окошком идет самый обыкновенный ремонт. Гипсокартон, известковая пыль, грязища, перфоратор с утра до ночи, обозленные соседи со своими претензиями, то и дело фонтанирующие трубы, вонючие подмышки и торчащий из раздолбанного кафельного пола, смердящий огрызок чугунной трубы на месте унитаза… Бр-р-р!»

Глеб Сиверов снова зевнул, энергично, как вылезшая из воды собака, потряс головой и потянулся, насколько это позволяло ограниченное пространство автомобильного салона. Последние двое суток этот салон фактически стал его домом, его личной малогабаритной квартирой. Машина была хорошая, скоростная и комфортная; ездить на ней было одно удовольствие, а вот жить в ней – м-да…

С того момента, как закарпатский горе-снайпер едва не проковырял в его голове дополнительное вентиляционное отверстие, прошло уже десять дней. В Глеба стреляли множество раз, причем сплошь и рядом куда более метко. Но инцидент, тем не менее, не только не забылся, но и тревожил Сиверова все сильнее – уж очень он был странный.

Версию о маньяке, будь то идейный борец за присоединение Западной Украины к Румынии или обыкновенный шизофреник, пришлось отбросить как несостоятельную. Такие не ограничиваются парой выстрелов по одной мишени; одной мишени для них мало, и они трудятся, не покладая рук, пока не добьются своей главной цели, которую вряд ли осознают – широкой известности. Но все было тихо, город жил футбольными страстями, и чокнутый со снайперской винтовкой больше никак себя не проявлял.

Разумнее всего было бы покинуть Львов в тот же день, буквально в ту же минуту. Но тогда Глеб уехал бы в Москву, пребывая в тревоге и тягостном недоумении: а что, собственно, это было, и следует ли ждать продолжения?

Поэтому он рискнул остаться, хотя квартиру, естественно, сменил, перед уходом оставив на столе приличную сумму в местной валюте – компенсацию за пробитое окно, испорченные обои, а также скатерть и ковер. Хотя с точки зрения туриста, особенно туриста из самой, понимаете ли, Москвы, компенсация причиталась скорее ему, чем хозяину квартиры: не сам же он в себя стрелял в самом-то деле! Но афишировать данное происшествие было не в его интересах, и он молча и быстро переехал. Судя по тому, что Ирина не задавала вопросов и вела себя на удивление тихо, дырки в оконном стекле она таки заметила, и шитая белыми нитками история о лопнувшей прямо в руках у мужа бутылке ее не обманула.

Устроившись на новом месте, Глеб позвонил в Москву Федору Филипповичу и выпросил еще недельку отпуска. Чувствовал он себя при этом достаточно скверно: все это было нелепо и странно, и сам он вел себя не так, как должен был вести – разумеется, из-за присутствия жены. Жизнь опять взяла его за загривок и ткнула носом в аксиому, которую он упорно игнорировал: человеку его профессии личная жизнь не положена. Семья для него – обуза, ахиллесова пята, которая рано или поздно его погубит. Но то же самое можно сказать почти о любом человеке, будь то бизнесмен, ученый или простой работяга. Даже у работяги могут найтись враги, настолько трусливые, подлые и изощренные, что им покажется мало банального мордобоя, анонимной кляузы в органы или удара кухонным ножом в живот. Тогда они возьмутся за семью: изведут телефонными звонками, отравят собаку, украдут и где-нибудь спрячут ребенка, плеснут жене в лицо кислотой… Так что не надо валить все на профессию. Волков бояться – в лес не ходить; если все время думать, что с твоей женой может случиться что-то плохое, лучше вообще не жениться. А поскольку что-то плохое может случиться с каждым, жениться не следует никому. И тем более, рожать детей – они-то совсем беззащитны. Вот и готово решение демографического вопроса: вымерли все, как мамонты, и никаких вопросов!

Что же до отъезда в белокаменную, то география в этом деле почти наверняка не играла решающей роли. Если убить хотели не кого попало, а именно его, Глеба Сиверова, заказчик, скорее всего, находился не здесь, где стоящих упоминания врагов у Слепого просто не могло быть, а в Москве. Стало быть, ехать домой было намного опаснее, чем оставаться тут.

Писано вилами по воде, спора нет, но полную и окончательную ясность, увы, гарантирует только вскрытие, да и то не всегда.

Получив разрешение развлекаться сколько влезет, до особого распоряжения, Глеб именно так и поступил. Они много гуляли, не обходя своим вниманием рестораны и прочие злачные места, исколесили все Закарпатье и действительно получили массу новых впечатлений. Глеб все это время оставался начеку, но ничего не происходило, и мало-помалу, не веря себе, он начал приходить к ошеломительному в своей простоте и очевидности выводу: все, концерт окончен, продолжения не будет.

Одно из двух: либо его с кем-то перепутали, а потом, обнаружив ошибку, поспешили о нем забыть, либо и заказчик, и исполнитель уверены, что он убит, и потеряли к нему интерес. Странно, конечно, и где-то даже дико, но, судя по стилю работы исполнителя, это вполне могло оказаться правдой.

По истечении целых полутора недель, не омраченных новыми покушениями на его драгоценную персону, Глеб понял, что дальнейшее пребывание здесь лишено смысла. Ирина уже начала скучать и все чаще заговаривала о Москве – какая там погода, какие спектакли дают на Таганке и в Ленкоме, да не забывает ли соседка поливать оставленные на ее попечение цветы, – и он решил: все, хватит, пора и честь знать. В гостях хорошо, а дома лучше. Тем более что там, дома, появится хоть какая-то ясность. Появится, конечно, не сама, для этого придется потрудиться, но появится непременно.

Но ясностью пока что даже и не пахло. Наоборот, все чем дальше, тем больше запутывалось. На въезде в Москву, когда курящийся выхлопными газами, раскаленный ад Кольцевой уже остался позади, Глеб вдруг почувствовал, как резко, скачком, усилилась не оставлявшая его на протяжении всех этих дней тревога. Сомнений не было: он явно делал что-то не то, что-то, чего делать не следовало ни в коем разе.

Между тем, ничего особенного он в данный момент не делал – просто ехал домой.

Имитировать поломку новенькой, пребывающей в идеальном состоянии, напичканной умной электроникой и в некоторой степени даже обладающей свободой воли современной иномарки не так-то просто. Но Глеб справился с этой нелегкой задачей, едва и впрямь не угробив систему зажигания, после чего, включив аварийную сигнализацию, объявил, что ехать дальше нет никакой возможности, и надо вызывать эвакуатор.

По счастливому (и тщательно организованному) стечению обстоятельств неприятность случилась буквально в двух кварталах от дома, где жила одна из подруг Ирины. В свое время Глеб буквально вытащил с того света ее мужа; такие вещи приличными людьми не забываются, а упомянутая подруга, как и ее благоверный, были людьми не только приличными, но где-то даже интеллигентными. Поэтому, когда Ирина высказалась в том смысле, что отлично доберется до дома на такси, Глеб выступил с альтернативным предложением.

Предложение, конечно, было дурацкое, с какой стороны ни глянь: какие гости сразу после такой дороги? Но приняли его безропотно, с молчаливой покорностью, из чего следовало, что Ирина провела этот отпуск не намного веселее, чем Глеб, хотя изо всех сил старалась этого не показать.

В принципе, избежать всех этих сложностей было довольно легко: надо было жениться на дуре. Но на дуре жениться не хотелось, в результате чего Сиверов имел то, что имел: жену, которую не проведешь, какими бы обстоятельствами ни диктовалась такая необходимость. А с другой стороны, дура сейчас принялась бы спорить и качать права, и что бы он с ней, дурой, стал тогда делать?

Проводив Ирину до подъезда и убедившись, что ее впустили в дом, он почти бегом вернулся к машине, выключил аварийку и поехал домой – осмотреться, глянуть, что да как. По дороге он чутко прислушивался к своим внутренним ощущениям. Тревожный колокольчик в мозгу продолжал позвякивать, но уже намного тише, без истеричного дребезга: опасность сохранялась, но снизилась до приемлемого, почти повседневного уровня – похоже, он был на правильном пути.

В жизни Глеба Сиверова правильный путь слишком часто оказывался извилистым и узким, как проложенная через топкое болото тропа, чтобы нестись по нему, сломя голову. Дабы не поскользнуться и не шлепнуться в трясину, Глеб бросил машину у метро и проделал остаток пути под землей. Этой пары остановок ему хватило, чтобы впасть в легкую мизантропию, но пешая прогулка от метро до дома развеяла дурное настроение, и никто из членов дежурившей у подъезда группы наружного наблюдения не пострадал. Они даже не заподозрили, что были на волосок от очень серьезных неприятностей, и Глеб по зрелом размышлении не стал их об этом информировать – пусть живут спокойно, у них и так работа нервная.

Да, наружка была тут как тут, и пасли эти ребята, несомненно, его. Оставаясь профессионалом во всем, Глеб потрудился досконально изучить подноготную соседей и точно знал: никто из них не мог нагрешить так, чтобы за ним установили скрытое наружное наблюдение.

Это было странно и чертовски неприятно: с чего бы вдруг? И, главное, как?..

Людей, о которых никто не знает, на свете просто не существует. Даже о снежном человеке, если он все-таки не миф, кто-то может с полной уверенностью сказать: да, знаю, видел собственными глазами. Во-о-он за той горкой, в лесочке, часто с бабой своей прогуливается…

Любая секретность имеет предел, любая тайна рано или поздно будет раскрыта или похоронена за ненадобностью и забыта. В большом здании на Лубянке работало несколько человек, которые могли знать о существовании агента по кличке Слепой. Сам факт его существования, во многом сомнительный, кличка и несколько оперативных псевдонимов – вот все, что им было известно об этом полумифическом персонаже.

Соседи по дому, естественно, знали его в лицо и по имени – не все, конечно, но очень многие. Друзья, знакомые, участковый, врач в поликлинике – все они знали, что на свете есть человек, которого зовут Глебом Сиверовым. Где и кем он работает, одни представляли смутно, другие знали точно – то есть, думали, что знают; и те, и другие глубоко заблуждались, и правды о нем не знал никто.

Претензий к этому законопослушному, во многом симпатичному, мирному обывателю у спецслужб быть не могло. К Слепому претензии иметься могли – какие именно, пока оставалось неизвестным, но могли. Отсюда вопрос: почему, разыскивая Слепого, спецслужбы заявились прямиком домой к Глебу Петровичу Сиверову?

Ответ: потому что кто-то довел до их сведения, что Глеб Сиверов и Слепой – одно и то же лицо. А вот это, товарищи офицеры, знал только один человек на всем белом свете – Потапчук Федор Филиппович, его куратор и старший товарищ, чуть ли не отец родной. Что же это получается: я тебя породил, я и убью?

Криво улыбаясь, Глеб вынул из кармана телефон, набрал специальный код и отправил запрос. Ответ пришел незамедлительно и был отрицательным: номер не прослушивался. Из этого следовали сразу две вещи – да нет, целых три. Первая: за ним охотился не Потапчук. Вторая: Федор Филиппович его не сдал. Вернее, сдал, конечно, иначе вообще непонятно, откуда здесь кавалерия, но сдал частично, не со всеми потрохами, оставив кое-что на развод. Отсюда вывод номер три: сделал он это явно не по своей воле, а потому что его вынудили.

Масштаб неприятностей, которые вынудили Федора Филипповича рассекретить своего лучшего, единственного в своем роде агента, должен быть весьма впечатляющим. А генерал-то мой в дерьме, подумал Глеб. Причем по самые уши.

Констатировать тот факт, что сам он находится в точном таком же, если не худшем, положении, Слепой не стал: ему было не привыкать.

Оставив дома все, как есть, Глеб поехал на Лубянку. По дороге он позвонил Ирине, благо телефон не прослушивался, и, туманно сославшись на обстоятельства, попросил остаться в гостях на денек-другой – ну, от силы на недельку. Домой лучше не ездить – у соседа сверху трубу прорвало, это зрелище не для слабонервных. В общем, я сам во всем разберусь и сразу тебе позвоню. «Кто бы сомневался», – спокойно сказала Ирина и повесила трубку. Неприятно, конечно, зато не смертельно.

По окончании рабочего дня Федор Филиппович, к счастью, не стал засиживаться на службе, а своевременно, почти минута в минуту, отбыл домой. Глеб поехал следом и довольно быстро убедился, что его превосходительство пасут – осторожно, очень профессионально, меняя машины чуть ли не через каждые три квартала, – в общем, всерьез, по-взрослому.

Это было накануне. Сегодня с утра генерал прибыл на службу в сопровождении того же эскорта. Когда он садился в машину, Глеб успел хорошо его разглядеть и был неприятно удивлен: для человека, взятого в крутой оборот родной конторой и уже начавшего давать показания, Федор Филиппович выглядел на диво свежо и держался до странности непринужденно, буквально как ни в чем не бывало. Наблюдение за ним до сих пор велось скрытно, с предельной осторожностью; по всему выходило, что никаких показаний он никому не давал и вообще не подозревает, что его пасут уже, как минимум, вторые сутки подряд. Но тогда откуда у дома Глеба взялась засада? Или это все-таки работа его превосходительства? Но зачем, почему? Чертовщина какая-то, мистика…

Звонить ему Глеб не стал: где наружка, там и прослушка, а он еще хотел немного погулять на свободе. Проводив генерала и его хвост до Лубянки, он смотался в ближайшее кафе, плотно позавтракал и вернулся на свой наблюдательный пост напротив служебного подъезда. Поскучав там часа полтора или два, он совсем уже, было, собрался подыскать себе до вечера какое-нибудь более конструктивное занятие, но тут ворота открылись, и из них выехал служебный автомобиль Потапчука. Стекла покрывала густая тонировка, но, судя по тому, как просели амортизаторы, машина шла далеко не порожняком.

И вот что странно: группа наружного наблюдения за ней не последовала. Она куда-то испарилась, пока Глеб завтракал, и, кажется, не собиралась возвращаться к исполнению своих обязанностей. Отозвали? Или Потапчук просто уступил машину кому-то из своих подчиненных?

Нужно было или оставаться на месте, или ехать вдогонку. И то, и другое представлялось рискованным: а вдруг не угадаешь? Но других подсказчиков, кроме собственной интуиции, у Сиверова не было, и он последовал за генеральским «мерседесом». Вскоре водитель последнего включил «крякалку» и проблесковые маячки, и висеть у него на хвосте, оставаясь незамеченным, стало затруднительно.

Глебу это с грехом пополам удалось, хотя на финишном отрезке, пролегавшем по тихой боковой улице, шедшей параллельно Ленинградскому шоссе, пришлось немного отстать: транспорта здесь было мало, а водитель за рулем «мерина» сидел опытный, бывалый, обученный замечать слежку. Тем не менее, он поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Потапчук выходит из машины.

Вид у товарища генерала в этот момент был далеко не такой цветущий, как утром, а два бугая в штатском, один из которых нес магазинный пакет с продуктами, здорово смахивали на самый обыкновенный конвой. После подобающих случаю церемоний вся троица скрылась в подъезде; по прошествии нескольких минут бугаи вышли – одни, без генерала, сели в машину, и «мерседес» укатил. И буквально в ту же минуту во двор въехала и припарковалась напротив подъезда неброская «мазда». Внутри сидели как минимум два человека, и ни один из них даже не подумал выйти. Немного поерзав на тесной парковке, «мазда» заползла в жидкую тень произраставшего на газоне чахлого каштана, ее двигатель заглох, передние окна с обоих бортов слегка приоткрылись, и из щелей густыми клубами повалил табачный дым.

Никто ни от кого не прятался, все было по-честному, в открытую: вот ты, вот мы – сиди и не рыпайся. Это было уже не наружное наблюдение – это была охрана. Его превосходительство явно взяли под арест – пока только домашний, но зарекаться от тюрьмы ему явно не стоило.

Но в этом море скорби имелся островок надежды – правда, такой крохотный, что Глеб с трудом его отыскал. Теперь, когда положение Федора Филипповича прояснилось вплоть до официального статуса арестанта, он почти наверняка располагал хоть какой-то информацией о причинах – как минимум, тех, что повлекли за собой арест. Ведь не за неправильный же переход улицы его замели! У Глеба имелась тысяча вопросов, а у Потапчука, возможно, завалялась хотя бы парочка ответов.

Оставалось только придумать, как эти ответы получить.

До темноты ничего умного так и не придумалось. Оставалось только то, чему Глеба когда-то неплохо обучили в спецшколе: идти напролом.

Выбравшись из машины, он обогнул дом и вошел во двор. Остановившись в тени трансформаторной будки, куда не проникал свет уличного фонаря, оценил обстановку.

С тех пор, как он был тут последний раз, обстановка не изменилась: немолодая синяя «мазда» стояла на прежнем месте под каштаном, в темноте салона разгорались и гасли огоньки двух сигарет. Задрав голову, Глеб обвел взглядом окна нужного подъезда. Первый этаж исключался: даже пожилой человек, если подопрет нужда, может рискнуть здоровьем и сигануть с такой несерьезной высоты. Лови его потом по всему двору!