Современная повесть ГДР

Брат девочки сказал:

— Я познакомился тут с одной. Она откалывает такие штучки, которых не вычитаешь и у певички.

Но мальчик не стремился это узнать. Он хотел, чтобы пятница поскорее кончилась, прошла бы суббота, а в воскресенье он, наконец, постучится к Хильде. В воскресенье, в полдень.

В воскресенье, ближе к полудню, он вымыл лицо и руки, причесался и направился к дому, где жила Хильда. Ее окно было занавешено белой полотняной шторкой. Она еще спит, подумал он, это хорошо.

На темной прохладной лестнице никого не было. Мальчик вспомнил, как однажды, года два назад, он уже стоял перед дверью женщины. Я тогда был еще совсем ребенок, подумал он. Это было жарким утром в каникулы. На пригорке за соседним домом не было видно ни души. Только трава, деревья, кусты. Тишина, сюда долетали лишь слабые отзвуки суматошного мира. Мальчик сидел под березой и читал. В доме напротив, наверху, почти под самой крышей, открылось окно и какая-то женщина с рыжеватыми волосами, перегнувшись через подоконник, закрепила ставни. На ней была ночная рубашка с глубоким вырезом. Он почти не знал ее, но каждый раз здоровался, и женщина дружелюбно отвечала. Как-то даже подала ему руку, и он почувствовал, что кончики ее пальцев шершавые (она работала в ювелирной мастерской, шлифовала стекло). Запрокинув голову, женщина подставила лицо солнцу, потом принялась расчесывать волосы, ласковыми движениями проводя по ним гребнем. Закончив, почистила расческу, осторожно сняла волос, упавший на грудь. Мальчик смотрел на женщину сверху, с пригорка, и мог заглянуть в ее квартиру. В глубине комнаты видна была смятая постель. Женщина отложила расческу, заколола волосы (под мышками у нее были темные пятна) и отошла от раскрытого окна. Мальчик сбежал с холма вниз, вошел в дом, поднялся по лестнице. Постучал. Женский голос спросил:

— Кто там?

— Это я, — ответил он и услышал, как в двери поворачивается ключ.

Перед ним стояла женщина, какой он ее только что видел в окне. Она взглянула на него с удивлением и спросила, зачем он пришел. Мальчик пытался придумать отговорку, но тут его рот сам собой произнес правду. Он сказал, что видел ее в окне. Она пригласила его войти. Кровать была не убрана, на смятой белой простыне — отпечаток тела. Женщина все еще была в ночной рубашке, но это не смущало ее. Она подошла к буфету, взяла тарелку, поставила ее на стол, положила на тарелку леденцы и кусочки шоколада. Она присела к столу и пригласила мальчика, он взял леденцы, она шоколад. Он неотрывно смотрел на нее.

— Ты часто глядишь в мое окно?

— Да, — ответил мальчик.

Помолчали. Она позволила ему смотреть на себя, перекатывая во рту кусок шоколада. Потом спросила об отметках, о каникулах, о родителях. Он все так же пристально глядел на нее и отвечал. Она посмотрела ему в глаза — он надеялся, что теперь-то она воспримет его таким, каким он сам ощущал себя в эту минуту. Но она спокойно обсасывала своими красивыми округлыми губами шоколад с пальцев, а он смотрел на нее и желал, чтобы она подольше это делала. Поблагодарив его за визит, она сказала:

— Приходи когда захочешь, поболтаем о том о сем.

И встала. Мальчик тоже поднялся, отломил кусок леденца и положил его обратно на тарелку, а потом подал женщине руку. Она обняла его за плечи и повела к двери. Он ощущал, как под рубашкой движутся ее бедра. Когда за ним закрылась дверь, он почувствовал: минуту назад он был близок к тому, чтобы в его жизни произошло нечто великое, прекрасное и неведомое, но, не успев изведать этого, он был отринут в пустые будни детского бытия. И все же по лестнице он спускался уже другим человеком.

На этот раз все будет иначе, подумал мальчик и постучал. Затем осторожно припал ухом к двери. Там было тихо. Он постучал еще раз, очень негромко. Наконец заспанный голос спросил:

— Кто там?

Мальчик сказал, что пришел забрать отцовы воротнички. К двери приблизились шаги. Щелкнул ключ, зазвенела цепочка, отодвинулся засов, повернулась ручка — перед ним стояла Хильда.

— И чего ты в такую рань? — спросила она, распахнув перед ним дверь и прошла назад, в комнату.

На ней был только старый выцветший купальный халат. Она прошла в угол комнаты, он не спускал с нее глаз и в это мгновение вдруг почувствовал, что в комнате есть кто-то третий. Мальчик обернулся.

На кровати сидел мужчина. В рубашке с закатанными рукавами, безволосая грудь обнажена, на ней — татуировка. Мальчик съежился, будто от удара. Чужак гордо осклабился, словно совершил нечто похвальное, постучал сигаретой о ноготь большого пальца, чтобы уплотнился табак (сигарета была из самых дешевых), и сунул ее в рот. Потом чиркнул спичкой и, раскуривая сигарету, произнес:

— Ну-с, молодой человек! — и небрежно протянул мальчику руку, не вставая с кровати.

Мальчик, застеснявшись, пожал ее.

Нечасек, по профессии брадобрей, был не намного старше Хильды. Он обращался к мальчику не иначе как «молодой человек», а тот должен был называть его «господин Нечасек».

Бритье не могло прокормить Нечасека, он брался за любую поденную работу, носил тяжести на верхние этажи, перекапывал землю на садовых участках, а три-четыре раза в год получал из каких-то неведомых источников, которые он окружал таинственным молчанием, некоторые суммы денег, их хватало на то, чтобы иной раз позволить себе маленькие радости: пиво, танцы в стрелковом ферейне, бутылочку ликера для Хильды и время от времени поход в сомнительные заведения. Он утверждал, что является сыном гладильщицы сорочек и фенриха из гонведов[10], который за это время успел стать полковником, но перед всем светом отрицает существование сына по фамилии Нечасек. Воскресным утром брадобрей предпринимал небольшие вылазки: он стучал в три-четыре двери, которые быстро открывались (как правило, женщинами), быстро запирались, а через полчаса вновь отпирались и захлопывались за ним. Он был среднего роста, поджарый, без лишнего мяса на крепких костях, с наглым и цепким взглядом. Брился он, как и все мужчины в округе, два раза в неделю.

— Молодой человек, вот я смотрю на вас, — сказал он мальчику при второй встрече, — и знаю, что с вами происходит.

Мальчик покраснел.

— Вам приспело время побриться, — продолжал Нечасек. — У вас не пушок и не борода, ни пух, ни щетина — это нехорошо, вам нужно, наконец, решиться. Присядьте, пожалуйста.

Мальчик в некоторой растерянности сел на единственный табурет в комнате.

Он надеялся встретить Хильду, а теперь вот сидел один на один с этим мужчиной и чувствовал, как ни странно, любопытство. Ему и льстило отношение к себе как к равному, и в то же время он ощущал какую-то внутреннюю потребность подчиниться этому человеку. Господин Нечасек обвязал ему вокруг шеи полотенце, наточил бритву о ремень, и прежде чем мальчик понял, что происходит, господин Нечасек провел сухой бритвой от левого виска до середины подбородка, повернул его голову налево и проехал бритвой по правой половине, потом снизу под подбородком, по шее. Кожа горела. И вот господин Нечасек, брадобрей, уже стряхнул пух на пол Хильдиной комнаты и вновь прижал мальчика к табурету, когда тот привстал от испуга и боли. Потом налил две рюмки коньяка.

— Опрокинем, и р-раз! — вскричал он. — За успешное бритье!

Опрокинули и еще раз, и мальчик уже не знал теперь, где горит больше, внизу подбородка или в горле.

Этот человек и его обхождение не особенно нравились мальчику, но он покорился. Кого-то этот мужчина напоминал ему, только он не мог вспомнить кого.

— Молодой человек, я покажу вам жизнь, как она есть. Когда смотришь на вас и видишь, как вы разглядываете женщин, например Хильду, то сразу понимаешь, что с вами происходит. Я предлагаю вам посетить клуб стрелкового ферейна. Там пускают с шестнадцати лет, а если вы возьмете привычку с сегодняшнего дня регулярно бриться, вы в свои четырнадцать будете выглядеть на все шестнадцать. Я заговариваю с женщинами, вы ждете в кустах, а я стою на страже, потому что там много гостей, но очень мало кустов, в саду стрелкового ферейна. Вы замечаете, у меня насчет вас готов план. Если же в стрелковом саду ничего не получится — а бывают дни, когда не везет, хоть тресни, — тогда мы пойдем в «Скальный грот». Там выпьем всего лишь чашку черного кофе или мокко, если хватит денег. Ваша уважаемая матушка наверняка говорит: курильщики и мужчины, пьющие черный кофе, суть прожигатели жизни. Это правильно. Но лишь отчасти. Она не знает всех взаимосвязей. Ведь речь идет об освежающих, бодрящих напитках, и ни о чем другом. И не верьте, молодой человек, не слушайте, когда вам говорят обратное. В «Грот» приходят женщины, вы понимаете, о каких я говорю, и пьют там чашечку кофе, чтобы поддержать кровообращение, а чтобы иметь приятный вкус во рту, выпивают рюмочку тминной перед сном. Они благодарят бога, что еще одна ночь позади. Но когда они увидят изящного молодого господина, сон у них как рукой снимет. Такую невинность каждая с радостью возьмет с собой. Вы ведь невинны, если позволите задать такой вопрос?

Мальчик, снова покраснев, подумал: до чего еще он договорится? Но тут же все вопросы были сняты рукой мастера.

— Все эти разговоры о невинности — ерунда. Разве можно решить, кто невинен, а кто нет? — продолжал господин Нечасек. — Это все равно что отгадать загадку: сколько яиц может съесть великан натощак? Если вы невнимательны, вы скажете: что ж, двадцать-то он наверняка съест. И вот вы уже попались. Потому что натощак он может съесть одно-единственное яйцо, второе будет уже не натощак. Теоретически это правильно, но вообще-то совершенно неверно, если подходить к этому с практической точки зрения, потому что одно-единственное яйцо, такую малость, настоящий великан и не заметит. Это яйцо ему на один зубок, оно проскочит в глотку, будто его и не было. Значит, лишь после десятого или двенадцатого или после первых полутора дюжин можно сказать, что это уже не натощак. И, обращаясь к вашему случаю: буде какая-то женщина осчастливила вас, если позволите так выразиться, то теоретически вы больше не невинны, но, если вы позже — предположим, через полгода — вспомните об этом, вы поймете, что те первые десять раз были еще чистейшей невинностью. И в этом деле требуется, как у великана, своя дюжина или даже полторы дюжины, пока ваша невинность, я бы сказал, не растворится сама по себе и не исчезнет.

На мальчика произвела впечатление непосредственность, с которой господин Нечасек рассуждал о вещах, о которых никто никогда не упоминал или говорил только вполголоса.

Как охотно желал бы он пойти вместе с этим мужчиной на следующую утреннюю воскресную прогулку, чтобы прослушать дальнейшие лекции, но отец повел его в городской театр, где маленький толстенький человечек, говоривший с венским акцентом, дирижировал хором рабочих. Он отчаянно жестикулировал, много говорил и кричал:

— Пусть не смущают вас громкие имена! Вы можете все то же самое, что и буржуазия. Больше отваги, товарищи!

А потом коротышка снял куртку и повесил ее на стул. И это на сцене театра! Зрители аплодировали, мальчик тоже был захвачен всеобщим порывом. В конце уже пели все вместе, песни подхватывал зал, у певцов выходили самые трудные рулады, и они сами себе аплодировали.

— Не давайте себя одурачить! — вскричал коротышка на прощание. — Шампанское, а не пиво — напиток пролетариата. Всего вам доброго! Вперед, заре навстречу!

Аплодисменты долго не утихали.

Когда мальчик на следующее воскресенье, сопровождая господина Нечасека в его воскресной прогулке, рассказал ему о маленьком дирижере, брадобрей Нечасек сказал:

— Да, а что вы думаете, разве у нашего брата все устроено по-другому? «Не давайте себя одурачить!» Это ведь и нас касается. Я выучился брить в одной венгерской деревне под названием Уифалу, это по-венгерски значит примерно то же, что Новоселки. Там люди не ходят сами к баротвало — это по-венгерски значит «брадобрей». Там брадобрей идет в вандеглё, что по-венгерски значит «трактир», и ждет. И туда приходят люди и бреются. И вот сижу я, как сейчас помню, и жду. И приходит человек, у которого слава самого крепкого мужчины во всей округе. Вы понимаете, о чем я говорю. Этот человек… имени его я сейчас не скажу, ну да ладно, потом наверняка вспомню. Этот человек, как утверждали, мог поднять кое-чем, ну вы понимаете чем, полное ведро воды. Вы понимаете как? И тут хозяйка говорит, знает, мол, она таких сэихёш, это по-венгерски значит «хвастун». Вы понимаете? И тогда человек говорит… А, вспомнил! Его звали Дюла, Фекете Дюла. Так вот, этот Фекете Дюла говорит хозяйке: «Спорим!» «Хорошо, — говорит один завсегдатай, — если ты это сделаешь, я выставлю полное ведро барака», — это по-венгерски значит «водка». «Нет, — говорит Дюла, — если я это делаю, то хозяйка идет со мной на сеновал». Хозяйка думает: все равно он никогда этого не сделает, а целое ведро барака — больше, чем дневная выручка. «Если ты ничего другого не потребуешь, — говорит хозяйка, — то вот как раз полное ведро барака». А мужчина говорит хозяйке «Шагич» — это по-венгерски значит «помоги мне». «Шоха», — отвечает хозяйка, что по-венгерски значит «никогда». «Ну, — говорит Дюла, — тогда ничего не получится». «Игэн, игэн, — говорит хозяйка, — (это по-венгерски значит вроде „помоги мне бог“). — Мой муж все равно в городе, а немного шутки не повредит, да и наш оборот от этого повысится». Так что вам сказать, она помогает ему, вы понимаете как. И в честь Фекете раздаются аплодисменты. А потом он поднимает целое ведро барака. Опять аплодисменты. «Хорошо, — говорит он, — а теперь на сеновал». А тут прискакал хозяин, там еще сегодня все ездят на лошадях, потому что Венгрия очень плоская страна, и женщина говорит, нет, мол, она не пойдет на сеновал. Хозяин слезает с коня, и Фекете Дюла спрашивает его: «Сколько будет должен проигравший, который отказывается платить за проигрыш?» Хозяин говорит: если есть свидетели, то тройную цену. И все кругом смеются, а хозяйка заливается краской, и хозяин спрашивает: «Что здесь происходит?» И Фекете Дюла говорит, так, мол, и так было дело. Тут хозяин начинает кричать: может, она хочет выставить три ведра такого дорогого барака? Это же больше, чем недельная выручка! И как мы будем выглядеть перед людьми! А венгры очень дорожат своей честью. Есть такая венгерская поговорка: «Честь потерял — все потерял». Там с этим делом строго. Они там все на этом свихнутые. Ну, и пришлось хозяйке, чтобы ее муж не потерял чести, идти с Фекете Дюлой на сеновал. А хозяин наливает всем барак, и все начинают пить, и становится очень весело и хорошо. Приходят цыгане, заводят музыку. В этой стране очень любят музыку, беспрерывно ее заводят и беспрерывно танцуют. «Эйен, эйен!» — это по-венгерски значит примерно «поднимем стаканы», а когда все уже немного угомонились, приходит хозяйка с Фекете Дюлой с сеновала. «Ну, — спрашивает хозяин жену, — как было дело?» Но та не хочет отвечать. Тогда он говорит: «Ну, кто лучше, этот или я?» И тогда хозяйка говорит: «Сильнее он, но лучше — ты». Вы понимаете разницу? Фекете тут же повернулся и ушел. И всю дорогу горько плакал, люди говорят, он никогда больше не прикоснулся ни к одной женщине. Так это его сразило, молодой человек. Вот видите, не давайте себя дурачить! Моя история подтверждает эти слова даже лучше, чем ваш дирижер, хотя и он по-своему прав.

В следующее воскресенье отец и сын поднялись на гребень горы. Там они обсуждали все вопросы, накопившиеся за неделю.

— Венгерский — красивый язык, ты не находишь? — спросил сын.

— Да, мой мальчик, но на нем говорит относительно мало людей.

— А я хочу выучить его.

— Ну, тогда ты будешь стараться больше для собственного удовольствия и наверняка без особой пользы.

— Все равно еще красивее — французский, — мечтательно протянул мальчик и рассказал, как он с помощью латыни, фантазии и любви к предмету разложил стопку «Юманите» по порядку, за что удостоился похвалы господина Гольдштейна, и ему это польстило. Ведь он так любит господина Гольдштейна. Он поправился: любил раньше.

— А что произошло? — осведомился отец.

Ничего особенного, но все же нечто весьма огорчительное. Не успел господин Гольдштейн похвалить его, как на вопрос фрау Гольдштейн, кто этот мальчик, Гольдштейн, думая, что мальчик не знает чешского, ответил на этом языке: «Этот? Да сынишка одного здешнего пролетария».

— А что в этом плохого? — спросил отец.

— Он же так назвал тебя. И произнес это слово, будто «дерьмо».

— Ну и что ж? Он не любит пролетариев.

— Но он выписывает «Юманите», приходит сюда, его зовут Гольдштейн, да еще он чех.

— И все же он не любит пролетариев. Будь то немецкие пролетарии или чешские. Каждый класс любит только своих.

— А почему такое пренебрежение к нам? Он же должен понимать, что мы заодно!

— Даже если он это и понимает, мой мальчик, он не любит пролетариев. Ему здесь лучше, чем среди чешских буржуа, но это далеко не повод, чтобы любить пролетариев.

— Так он не один из наших?

— Нет. Он на нашей стороне. Но не совсем.

— Но ведь, если придут немцы, его же первого заберут. Чешского Гольдштейна!

— Он и такие, как он, рассчитывают на вмешательство Франции.

— И все же, когда вырасту, буду учить французский.

— Учи, — сказал отец, и они запели «Марсельезу» по-немецки.

Мальчик пел, чтобы доставить отцу удовольствие, а сам размышлял о Гольдштейне, «Юманите» и вопросе, почему же все так трудно: чешский, еврейский, немецкий да еще классовый вопрос по-чешски, по-еврейски и по-немецки. Но потом песня увлекла его. Он видел рисунок: клещи из Москвы и Парижа раздавливают руку, тянущуюся из Берлина к Праге. Может, все еще устроится. Я выучу венгерский, французский и обязательно русский. Втайне его тянуло и к ивриту, ему нравились надписи на могильных плитах и песни.

Еще через воскресенье господин Нечасек брить клиентов не пошел. Мальчик постучал к Хильде и был удивлен, застав Хильду и господина Нечасека в постели.

— Подвинься, Хильда, — предложил господин Нечасек, — молодой человек худощав и не займет много места.

Хильда оторопела.

— Где есть место на двоих, хватит места и на троих, — заявил господин Нечасек, отодвинулся к стене и сильным движением притянул Хильду к себе.

— Плохо ты кончишь, посадят тебя за это, — сказала Хильда, попытавшись обернуть все в шутку.

— Раздевайтесь, молодой человек, — пригласил господин Нечасек, но Хильда вскочила с кровати, надела тапочки и поставила на спиртовку кастрюлю с водой.

Мальчик видел, как тяжело колышется ее грудь под полотном рубашки, бедра просвечивали сквозь ткань в свете низкого окна. Господин Нечасек поманил его к себе.

— Есть на что взглянуть, а? — сказал он и взял сигарету.

Хильда сунула мальчику в руки кофемолку.

— Не слушай ты его, — сказала она.

— Это занятие не для масс, молодой человек, помните об этом, — ухмыльнулся Нечасек.

Мальчик крутил ручку кофейной мельницы и вопрошающе смотрел на Хильду.

— Много не всегда дает много, — продолжал господин Нечасек.

— Когда же ты, наконец, заткнешься? Можешь ты хоть чуточку помолчать?

— Окружающий мир дает нам тому немало примеров. В русской Галиции, если это название вам что-нибудь говорит, в тысяча девятьсот шестнадцатом году служил мой друг, фельдфебель-лейтенант, а в том же городишке, названия я сейчас не припомню, что, впрочем, не играет никакой роли, проживала одна женщина.

— Спорим: маленькая, хрупкая, худенькая женщина, — сказала Хильда.

— Да, маленькая, хрупкая, худенькая женщина, и когда к ней кто-нибудь заходил, вы понимаете зачем, его потом тут же отвозили в лазарет, диагноз — полное изнеможение. Ну, вы понимаете.

— Что за вздор! Утихомирься, наконец.

— Слушайте меня внимательно, молодой человек. В том же полку был ефрейтор по фамилии Дерек Бачи, он был ординарцем-ефрейтором.

— Подумать только, ну надо же, ординарцем-ефрейтором! — воскликнула Хильда.

— Я говорю это потому, что люди эти получали надбавку, большую, чем обычные солдаты. И когда однажды речь опять зашла о той женщине, мой друг, фельдфебель-лейтенант, говорит ординарцу-ефрейтору: «Ты, — говорит мой друг, — ты же, кажется, венгр. Может, попробуешь с этой женщиной? Ведь венгры лучшие мужчины в Европе. Три дня отпуска. Ну, по рукам?»

— Насыпь кофе в кофейник.

Мальчик выполнил просьбу Хильды. Она залила ржаной кофе водой.

— Короче говоря, Дерек Бачи берет бутылку самогона, получает надбавку и в этот вечер не приходит назад, и на следующий день его нет, и вечером. А приходит он только через день. И все спрашивают: «Ну как?» «Идите туда, — говорит Дерек Бачи, — и смотрите сами».

— А теперь навостри уши. Венгр и женщина — что-то будет!

— Женщина лежала на постели и успела только еле слышно прошептать…

— Да не нагоняй ты на мальчонку страха, старый осел! — проворчала Хильда.

— «Мужчина не виноват, — сказала она, — я сама так хотела. Он был лучше, чем я».

— Это же был венгр! Понимаешь, венгр! Мадьяр! Эйен! — вставила Хильда.

— Клянусь мамой, все думали, что она умирает.

— Потому что она была такая маленькая и хрупкая, настоящая куколка. — Хильда передала мальчику еще горсть зерен.

— Но она оклемалась. И к счастью, мой друг, фельдфебель-лейтенант, взял тогда с собой людей, которые могли все подтвердить. Слух об этом случае докатился до офицерского казино. А там был такой обер-лейтенант по фамилии Чокай, может, вы уже где-нибудь слышали его имя. Его отец был главнокомандующим, и поэтому Чокай знал многих людей, даже в Вене. Он написал в Вену в один госпиталь врачу, полковнику, имя его я сейчас не припомню, и спросил, что тот думает по этому поводу. В ответ на это из Вены тут же прислали трех профессоров из университета, все знаменитости с мировым именем, специалисты в области сравнительной урологии, три корифея. И они восемь дней обследовали Дерека Бачи. Один из профессоров, такой примериус профессор доктор Йозеф Белославек, родом из Брюнна…

— Кажется, раньше он был из Мэриш-Трюбау, — поддела Хильда.