Современная повесть ГДР

— Так вот, он сказал моему другу, фельдфебелю-лейтенанту: такое ему ни разу не встречалось на практике ни в Мэриш-Трюбау, ни в Брюнне. Настоящий феномен. Спустя неделю они установили, в чем была загвоздка. А дело было в том, что там, где у вас и у меня два, вы понимаете где, у него было три. Так вот, там у него было три, вы понимаете чего. И именно поэтому он мог так много, потому что, пока два были в работе, третье могло отдохнуть. Но что интересно, он был абсолютно бесплоден. У него было много, однако много не всегда дает много, если в этом нет того, что составляет суть. Вы понимаете? Узнав это, он тут же пришел к примериусу Белославеку и спросил: «Господин главный врач, разрешите обратиться с вопросом, можно ли здесь что-нибудь сделать?» Тогда три светила собрались на консилиум и выразили ему свое решение в том смысле, что лишнее надо вырезать.

— Меня тошнит от твоего рассказа, — сказала Хильда.

— Так не слушай! Верите, совершенно безвредное хирургическое вмешательство. И в ту же неделю его прооперировали, а теперь он живет неподалеку от Румберга и у него шесть детей. Как выяснилось при операции, это лишнее нейтрализовало два остальных. Вы понимаете, молодой человек? Нейтрализовало!

Господин Нечасек умолк, а мальчик совсем растерялся. Чтобы хоть что-нибудь сказать, он спросил:

— А разве им нечем было другим заняться там, на войне?

— И для таких вещей всегда есть время, — ответил господин Нечасек. — Может быть, в грядущей войне уже нет, но тогда еще были другие времена.

— Вы думаете, будет война, господин Нечасек?

— Войны бывают всегда. Они всегда были и всегда будут.

— Ты становишься все ограниченнее, — упрекнула Хильда.

— И кто против кого, господин Нечасек? — поинтересовался мальчик.

— Об этом я предпочел бы не распространяться, молодой человек, — ответил господин Нечасек.

Потом они пили кофе. Господин Нечасек, лежа в постели, наблюдал за мальчиком, который неотрывно смотрел на Хильду. Она держала чашку перед собой, низко к ней наклонившись, открывая его взору сильное крепкое тело.

О войне, о бункерах, которые строились в горах, об их действенности, их размерах и прочности, о стратегии будущей войны много говорили и завсегдатаи Дома любителей природы. Мальчик поднимался теперь туда только с отцом, потому что мать проверяла бухгалтерию для какого-то торговца зерном.

Когда отец и сын принесли из кухни гороховый суп, к ним подошла Янка. Мальчик обрадовался: в такие дни отец был настроен особенно благодушно. После обеда мальчик пошел по ягоды. Он собирал ежевику, губы и пальцы его скоро совсем посинели. На лугу ниже гостиницы, в высокой сухой траве, он увидел отца и Янку. Они лежали рядом и смотрели в небо. Отец держал Янку за руку. Мальчик повернул обратно в лес и побродил там еще немного. Выйдя из леса, он нашел их обоих на другом месте, рядом с ними сидел Эрих. Место было выбрано так, чтобы никто не мог подойти незаметно. Мальчик подсел к ним. Они не прервали беседы.

Подул ветер, пригнул травы. Задрожали верхушки сосен. Облака набухли, потемнели. Приближался дождь. Разговор шел о возможной мобилизации, о том, какие возраста будут призваны, о командных должностях, об офицерах-немцах, будут ли их посылать на границу, о Красной Армии — действительно ли у нее так много самолетов, чтобы доставить целые дивизии в Богемию и Моравию, о вероятности газовой войны, о близящемся поражении в Испании. Это вызывало мрачные мысли, настроение у всех упало. Только Эрих каждому слову о поражении и бессилии противопоставлял вопрос. Он превращал вопросы в контрвопросы и вскрывал взаимосвязи, которые проясняли возможность новых поворотов. Мальчик думал: как остер его ум, как хладнокровно, непреклонно он держится. А каково бывает ему, когда ночью он лежит в своей комнате, слышит шелест деревьев и думает о доме? Интересно, откуда он родом? Как я рад, как горд, что знаком с таким человеком. Что бы он подумал обо мне, если бы узнал о моих воскресных брадобрейных прогулках с Нечасеком? Вспоминает ли он Хильду? Жалеет ли, что прогнал ее, или он вынужден был ее прогнать? Наверное, ему приказали. Как живет он без ее любви? Или такому, как он, лучше живется без такой Хильды? И как могла она после столь умного человека жить с этим господином Нечасеком? Или она просто так взяла Нечасека к себе, однажды вечером, от отчаяния из-за Эриха, от обиды? А если они переживут войну — или то, что надвигается на нас, — будут ли они тогда вместе? Сойдутся ли опять? Или Нечасек сделал их любовь невозможной? Только бы это было не так, пожелал мальчик. Если наше дело победит, любящие обязательно должны быть счастливы. Он подумал об отце и Янке, но тут же отогнал эту мысль.

Пока он сидел и наблюдал за спорящими, Эрих тоже глядел на него. Заметив это, мальчик спросил:

— Почему ты больше к нам не приходишь? Мы были бы так рады.

— Приду, — пообещал Эрих, — после, когда мы снова сможем быть самими собой.

Ветер усилился, становилось прохладно. Все поднялись.

Эрих сказал отцу:

— Разве мы знаем, кто будет нас однажды расспрашивать? Или допрашивать. Тебя, меня и даже мальчика. Разве не лучше нам пока ничего не знать друг о друге? Может, от этого будет зависеть наша жизнь.

Воцарилось молчание. Эрих с напускной улыбкой сказал:

— Я ведь майский ребенок. Ты же знаешь, нам везет, только надо смотреть в оба. И остерегаться сильных чувств.

— Вы оба майские дети. Малыш тоже майский ребенок, — заметил отец.

Янка посмотрела на мальчика, тот не понял и переспросил:

— Я ведь родился на сретенье Марии, в феврале.

— Вот именно, — сказала Янка и, как ему показалось, лукаво подмигнула.

Обходя болотистое место, они отстали от Эриха и отца, и мальчик, пользуясь случаем, спросил, что все же значит «майский ребенок». Янка ответила:

— Есть такое поверье, будто дети, зачатые в мае, всю жизнь беспомощны против любви. Чувства играют у них первую роль. Так люди говорят.

Они нагнали мужчин. Янка взглянула на отца и сказала, обращаясь больше к нему, чем к мальчику:

— Но бывает такое не только у майских детей.

Внезапно полил дождь и промочил их до нитки.

Хозяин гостиницы затопил большую печь. Все сидели, тесно прижавшись друг к другу, сушили куртки и рубашки. Кто-то рассказывал о многоэтажных домах в Москве с центральным отоплением, где во всех помещениях поддерживается нужная температура. Одни находили это очень современным, другие хвалили печное отопление, которое не снижает влажности воздуха. От комнатного отопления перешли на башенки и украшения, которые теперь вошли в Москве в моду. Разгорелся спор, является ли это отклонением от основного направления прогрессивной архитектуры. Нашлись защитники и противники, предлагались обоснования, высказывалось непонимание. Настроение поднялось, потому что всем было ясно, что речь здесь идет о большем, нежели об архитектуре и стиле. От непонимания в этих вопросах скоро перешли на непонимание в гораздо более важном. Назывались имена людей, которые были известны большинству в зале, всего несколько лет назад они сидели здесь вместе со всеми за столами и с открытым сердцем и подкупающей искренностью говорили и думали о деле, которое было для всех самым главным. Трудно было представить себе, что они стали предателями и врагами. Сумерки проникли в зал. Но света не зажигали. В полутьме говорилось легче, свободнее. Мальчик попробовал вспомнить людей, о которых шла речь, их черты, одежду, их голоса, но понял, что, кроме имен, ничего о них не знает. А некоторых он не помнил даже по именам.

Зазвучал голос Эриха, мальчик закрыл глаза, чтобы лучше слышать.

— Я встречал предателей, — говорил Эрих, — а за них я обе руки готов был положить в огонь. — Он говорил громче обычного, торопливо и почти угрожающе. — И тому, кто этого еще не понял, я повторяю: речь идет о жизни и смерти.

Тон его не допускал возражений. Будто он хотел разом покончить со всеми разговорами, будто не желал больше ничего об этом слышать. Будто такой разговор мог чему-то повредить. С каждым словом росло его возбуждение. В Эрихе появилось то, чего прежде мальчик никогда в нем не замечал, — раздражение по отношению к спрашивающим: против кого готовится следующая война. Кого мы должны защищать в ней? В чем наша сила и в чем слабость?

— А для тех, других существует вообще только один вопрос: как нас уничтожить. Все иные вопросы обсуждать уже незачем. Каждый день приближает нас к войне. Тот, кто забудет это хотя бы на миг, будет к ней причастен.

Янка сказала:

— Полностью согласна с тобой.

Но Эрих даже не кивнул ей. Мальчик прислонился к спине Эриха. Какой он сильный, как перекатываются мускулы под свитером, когда он говорит, думал мальчик.

Расходились поздно — уже затемно. Одежда была еще влажной от дождя. Мальчик отстал от отца и Янки он хотел побыть один. Он размышлял о только что услышанном, пытался представить себе, как будет выглядеть война, будут ли идти бои здесь, в горах, разрушат ли город, их дом, квартиру, можно ли от этого где-нибудь укрыться. Он вспомнил фильмы про войну, хотя, верно, предстоящая война не будет похожа на ту, из фильмов. Английские и американские фильмы про войну, не считая коротеньких стычек с пальбой и драками, были даже веселыми. У немцев же было посерьезнее. Только Луис Тренкер вносил некоторую долю оживления в горные бои. Зато очень смешными были итальянские солдаты. Они боялись тирольцев и говорили на ломаном немецком. На пасху мальчик видел в маленьком кинотеатрике на окраине города русский фильм. «Истинные патриоты» даже устроили по этому случаю скандал. Речь в фильме шла о будущей войне. Показывали нечто совершенно невероятное, фантастическое, и все же казалось, будто это происходит или произошло в действительности. В самый обычный день, как всякий другой, люди сидели на балетном представлении, вдруг задернули занавес, и публике сообщили, что на страну напали враги. Юный пионер обратился с воззванием к сидящим в зале пионерам. Потом падали газовые бомбы, очень много стреляли, в конце картины горел самолет, который сбил отец юного пионера, и на секунду видно было, как на крыле машины плавится серебряная свастика. Зрители аплодировали, а на улице их поджидали «истинные патриоты» выкриками «русские холуи» и издевательской песнью. В газетах с национальным самосознанием стояло: так вот он каков, этот советский дух, этот сеятель ненависти между народами. Вот чего стоят миролюбивые речи советского министра иностранных дел в Женеве.

Мальчик нагнал в темноте Янку и отца, все трое взялись под руки и запели: «Но сурово брови мы насупим, если враг захочет нас сломать. Как невесту, родину мы любим…» Янка все время пела: «И свое отечество мы любим», а отец упрямо поправлял: «Как невесту, родину мы любим». Они даже поспорили, может ли быть у пролетария отечество или нет. Единодушие в данном вопросе достигнуто не было.

Когда отец и мальчик остались одни, отец сжал его руку, оба думали о прекрасном дне, о матери, которая ждала их, и о Янке.

— А она тоже майский ребенок?

— Нет, — ответил отец, — она родилась в начале весны.

И это было приятно мальчику. Когда они пришли домой, мать сидела, склонившись над расчетами.

Ночью мальчик проснулся. Будто кто разбудил его. В голове сверкнули слова «майский ребенок». Он вдруг понял, почему он майский. Перед днем его рождения существовал ведь и день его зарождения! День в мае! Он откинул одеяло, приподнялся в кровати и посмотрел на родителей. Отец лежал на спине, глубоко дыша открытым ртом, мать — на боку, подтянув колени, положив правую руку отцу на плечо. Так, значит, в мае. Почему мысль об этом была столь нова и столь волнующа для него. Он пытался вспомнить события, произошедшие с ним в мае, но припомнил немногое. Майские бдения в церкви капуцинов. А ведь родители поженились там, в этой церкви. Это не приходило ему на ум, когда он сидел на светлых скамьях и разглядывал девочек. Почему-то ни разу он не подумал, что здесь, на этом самом месте родители после венчания позировали фотографу, что они стояли здесь задолго до того, как он родился. Ему казалось, будто мир родился вместе с ним и никаких праздников и будней до него и быть не могло.

И еще один майский вечер он вспомнил. Перед ним на пюпитре лежали раскрытые ноты этюда. Он старательно водил смычком, но результат его стараний был весьма посредственным. Окно было открыто. Учитель стоял рядом и виртуозно сопровождал его мелодию блестящими импровизациями, но это был уже не флейтист городского театра Рёрль, а господин дипломированный инженер, который учил его играть на скрипке только из любви к музыке, учил раскованно, весело, без досады и угроз, по-доброму, с огромным терпением, подбадривая ученика, когда тот совсем терял веру в себя. Мать часто встречала этого человека во время деловых поездок. Они разговорились, он узнал о ее трогательном отношении к музыке и предложил прислать к нему сына, чтобы попробовать еще раз. И вот, субботу за субботой, ближе к вечеру, в печальнейший час дня, мальчик спешил на окраину с футляром под мышкой, полный страха перед тем, что его ожидает, движимый лишь чувством долга перед матерью и господином инженером. Он сознавал всю тщетность этих попыток, надеялся лишь на чудо, разочаровываясь раз от разу все больше, и втайне молил высшие силы, чтобы всему этому пришел когда-нибудь конец.

В тот майский вечер мать предупредила, что придет их послушать. Комнату заполнял теплый воздух, из сада доносились смутные дурманящие ароматы, щелкал соловей. Смычок мастера летал и прыгал, стремительно взбегая по струнам то вверх, то вниз, наполняя комнату и сад мелодичными каденциями и арпеджио. Мальчик скупо, деревянно водил наканифоленным смычком по грифу новой, недешево обошедшейся скрипки и удивлялся, как человек, стоящий с ним рядом, претворяет детские упражнения в классическое совершенство.

Оба слышали, как скрипнула калитка. Где-то в саду на одной из маленьких деревянных скамеечек сидела теперь мать и слушала их. Мальчик играл с особенным усердием и в то же время с чувством стыда. Он знал: мать сейчас наверняка думает, что это ее мальчик исторгает в мир такую красоту.

Когда она вошла в комнату, глаза ее блестели. Мальчик покраснел и смутился, потому что своей игрой на скрипке невольно обманывал ее. Инженер поцеловал ей руку, потом они беседовали, сидя на кушетке. Мальчик старался не слушать их. Он смутно подозревал, что мешает, но ему казалось невозможным уйти и оставить их наедине. Этого мать никогда бы не позволила. На прощание инженер опять поцеловал матери руку.

Мальчик шел рядом с матерью мимо пригородных садов, она положила руку ему на плечо, а он тискал ручку футляра потной ладонью, переживая, что обманывает ее. В этот майский вечер в атмосфере ночного сада и пения соловья к нему пришло неожиданное открытие, наполнившее его страхом. Он понял, что мать носит в себе тайную беспомощную любовь, открыть которую никогда не найдет в себе смелости, и еще он понял наконец, что мужчина, преподававший ему игру на скрипке, жертвовал своими субботними вечерами не из любви к искусству и веры в талант мальчика, а из симпатии к матери, к которой он все же относится лишь с интересом и любопытством, но никогда не полюбит ее с тем тихим, бессловесным самопожертвованием, с каким любит его мать.

Дорога домой была неблизкая, и печаль все больше охватывала мальчика. А ведь отец тоже мучается. И он подавляет в себе страстное влечение к этой молодой, наделенной множеством обольстительных телесных красот Янке, будучи не в силах спрятать от глаз мальчика свой голод по ней. Мальчик шел рядом с матерью и молча благодарил ее, держа руку в ее руке, за ту жертвенную любовь, в которой она жила с отцом. И отца он тоже ни за что не хотел бы потерять. Разве сможет он жить без него, без его сильных рук и теплого голоса, без запаха дерева и смолы, скипидара и шеллака. Он мысленно окинул взглядом круг самых близких ему людей. Как бывает все это с любовью, постоянством, скрытым, мучительным, изменчивым и умирающим потом счастьем? — вопрошал он. И придет ли это однажды и к нему? Он всю жизнь потом будет помнить тот вечер, со всеми его огоньками, запахами, звуками и движениями.

Он смотрел на родителей, которые мирно спали, мать дышала тихо, почти беззвучно, отец с шумом втягивал воздух глубокими вздохами. Мальчик думал: только живите как можно дольше. Я не смогу вынести боль утраты. Лучше всего было бы умереть раньше вас.

— Молодой человек, — сказал господин Нечасек, — теперь для вас начинается серьезная жизнь.

Мальчику исполнилось четырнадцать, пошел пятнадцатый, на щеках уже росла щетина.

— Сегодня мы, вместо того чтобы идти брить клиентов, пойдем в «Скальный грот». В воскресенье утром там почти нет публики, зато нет и следа полиции. Я познакомлю вас с заведением, и хозяин будет знать, что вы за человек.

У мальчика забилось сердце, но он напустил на себя равнодушный вид. Они шли по булыжнику. Дома справа и слева выглядели заброшенными. Новые строения были даже не оштукатурены. От ручья несло клоакой, а раньше, по утверждению стариков, здесь ловились форели, но потом туда стали спускать воду из красилен, сточные воды и всевозможные отбросы. Мутная вода неслась в неизвестность через кустарники и бетон по треснувшим трубам. В этот час как раз заканчивалась воскресная месса в Мариенкирхе, которая стояла на той стороне переулка, на склоне, поднимавшемся террасами. Оттуда доносились звуки органа. Мальчик казался себе безнадежно порочным. Будь то всего несколько лет назад, он выходил бы сейчас из церкви, стараясь попасться на глаза преподавателю катехизиса, чтобы заслужить «отлично» по закону божьему. А сегодня он шел по этой улочке к «Скальному гроту», откуда начиналась настоящая жизнь.

Дом, в котором первый этаж занимал «Скальный грот», весь был покрыт подтеками и разводами. Окна, маленькие и узкие, запотели, внутрь заглянуть было невозможно. На улицу доносились запахи пива, подвальной сырости, отхожего места, несло супом из потрохов. Настоящий мужской запах, подумал мальчик. Через темную прихожую коридор вел мимо выкрашенного гудроном писсуара ко входу в зал. За отдельными столиками сидели несколько человек, все больше пожилые мужчины. В углу, отгороженном гардеробными вешалками, скучала крашеная блондинка в юбке, плотно обтягивающей бедра. Она мельком взглянула на вошедших. Мальчик покраснел и встал рядом с господином Нечасеком к маленькому круглому столу.

Господин Нечасек заказал для себя черный кофе: «Посмотрите, как прожигатель жизни пьет кофе», а для мальчика — суп из потрохов. Это задело мальчика, он вспомнил мать. Если бы она только знала, где он сейчас! Но она же не знает. Мальчику стало дурно от запаха супа, белого рубца с короткими ворсинками, от кусков требухи, и он завидовал господину Нечасеку, перед которым стояла чашка ароматного кофе и стакан чистой воды.

— Так вот, — обратился к нему господин Нечасек, — дело обстоит так: идею со стрелковым ферейном мы оставляем. Это совершенно излишне и, кроме того, стоит денег. Я тут, между прочим, подыскал для вас одну знакомую. Она замужем, а для начала всегда лучше замужняя женщина: если что случится, за спиной всегда есть муж. Более подробно я объясню вам позже. Это для вас самое удобное, молодой человек. Вы приходите, осматриваетесь, делаете, ну вы сами знаете что, платите, уходите. Без дополнительных расходов, без этих фиглей-миглей и без уговоров: «Могу ли я вас попросить на танец», а потом вдруг в саду идет дождь. Нет, я за ясные отношения. Ваша жизнь — это ваша жизнь, ваши деньги — ваши деньги, а они здесь на своем месте ради своего дела. Вначале я вам одолжу, позже вы сможете мне их отдать. А если раньше не получится, я подожду до тех пор, пока вы не начнете работать.

Мальчик давился, запихивая в себя суп из потрохов. И почему я, собственно, его ем, думал он, злясь на самого себя, только потому, что он мне его заказал? Он смотрел на Нечасека сощурившись, полными отвращения глазами. Теперь я вспомнил, кого мне напоминает этот господин Нечасек. Как я мог быть столь слеп! Мужчину с кошками. Да, он выглядит совсем иначе, но похож на того, с кошками.

Это было осенью прошлого года. Мальчик сидел с ребятами на берегу реки, за спортплощадкой. Мимо проходил мужчина с джутовым мешком за плечами. В мешке что-то барахталось. Мужчина сел рядом с мальчиками и бросил мешок в воду, подождал, пока тот уйдет под воду, и вытащил его за веревку на берег.

— Смотрите, — сказал он, — и учитесь, этим можно заработать немного денег. Топить кошек.

Он вытянул мешок с еще живыми кошками из воды и опять бросил его в реку. Вновь вытянул на берег.

Самый младший начал плакать.

— Надо уметь сдерживать себя, иначе ты не настоящий парень, — сказал мужчина.

Мальчик смотрел на происходящее с ужасом. Но он смотрел. И опять мешок в воду, и вновь наружу. Один парнишка убежал.

— Слабак! — крикнул мужчина. — Кто хочет попробовать?

Никто не тронулся с места.

— Маменькины сынки, — хмыкнул он и в этот раз дольше продержал мешок под водой, но, когда вновь вытянул его, животные были еще живы.

Мальчик поймал взгляд мужчины, и ему показалось, что тот делает все это не из-за кошек, а чтобы помучить ребят. Ему стало страшно, и он убежал. Было нестерпимо плохо, хотелось выдавить из себя все наружу, но он не мог, как ни сжимал желудок. Он забился в кусты. Что это был за человек, на что он был способен? Такие, как он, таили в себе опасность. Они несли опасность всем людям. Мальчик страшился жестокости этого незнакомца и в то же время думал, что это сильный мужчина, такой, который умеет заставить других делать то, чего сами по себе они не желают. Ты сопротивляешься, но потом делаешь это. Мальчика охватил страх перед такой силой. Он знал, что всегда будет ей повиноваться. Он представил себе руки, которыми мужчина бросал кошек в воду и опять вытягивал их из воды. И представил себе, как этими руками тот касается женщин. Он хотел отогнать от себя это видение и вспомнил Эриха. Эрих никогда бы не смог топить кошек. Он никогда не смог бы мучить других. Эрих никогда не будет убийцей, хоть у него и есть револьвер. И поэтому они убьют его. Те, другие, убивают быстрее и лучше. Убийство — их ремесло. Они этому нигде не учились, этому не научишься, просто это вошло в их плоть и кровь. Этого нужно хотеть, к этому нужно стремиться, это нужно любить, от этого нужно получать удовольствие, радость, как тот мужчина испытывал радость, топя кошек.

Пытаясь проглотить кусок рубца, мальчик думал: как мог я это забыть? Мужчина передо мной и тот тип с кошками, они — одного поля ягоды. Ведь он делает со мной то же, что тот живодер у реки.

Нечасек внимательно наблюдал за мальчиком.

— Вам не нравится? Так оставьте! Кофе для молодого человека!

И опять они вроде бы стали партнерами, стали на равных. В мальчике поднялась волна стыда. Он отставил тарелку с остатками супа и получил черный кофе, поднес чашку к губам и отпил. А стыд подымался все выше.

— Вот видите, не так уж это и страшно — быть прожигателем жизни. Ваша фрау мама — прекрасная женщина. Она много сделала для моей Хильды, и я рад, что могу отплатить ей тем же. А что слышно о Хильдином бывшем?

Мальчик отпивал кофе маленькими глотками. Он пытался растянуть паузу как можно дольше.

Нечасек сунул сигарету в зубы и посмотрел на блондинку, она послала ему в ответ призывный взгляд. Она и мальчику заглянула прямо в лицо, но его занимали другие мысли.

Несколько дней спустя отца призвали в гражданскую строительную бригаду работать на границе. Пришло лето тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Столяры и плотники должны были строить заграждения и укрытия. Мать и сын проводили отца на вокзал. Все трое были очень спокойны, говорили с надеждой о будущем. Немцы не отважатся на захват Чехословакии. Отец тоже хотел теперь верить в помощь Франции и руку Англии. Расставаясь, говорили о скорой встрече.

О вопросе господина Нечасека мальчик рассказать отцу сразу не успел. А когда решился наконец, начались тревожные события, и он не хотел отягощать отца дополнительными тяжелыми мыслями. Дома Хильда отвела мать в сторону, и они долго говорили с взволнованными лицами.

Вечером мать сказала:

— Нечасек ездит курьером «истинных патриотов». За плату. Держись от него подальше.

С Хильдой мальчик о том случае не говорил. Ему было жаль ее. Он видел, как она страдает из-за Нечасека.

С каждым днем напряженность в отношениях между Прагой и Берлином возрастала. Фюреры «истинных патриотов» ездили к своим фюрерам в рейх. На границе почти не существовало контроля, будто не было больше никакого порядка и надежности. Немецкие радиостанции сообщали в стиле донесений с фронта, подкрепленных звуками Эгерландского марша, сколько немцев ежедневно перебегает в рейх и примыкает к зеленым добровольческим отрядам. С германской стороны начались нападения на чешские пограничные посты. Чехов захватывали в плен и отправляли в рейх, где с ними обходились как с военнопленными. По дорогам богемской приграничной полосы разъезжали на мотоциклах «истинные патриоты» и передавали донесения о каждом передвижении чешских войск немецкому вермахту, в подчинении которого себя числили. Некоторые уже начали шить знамена со свастикой. Женщины надели чепцы и одежду в народном стиле и вязали кофточки, которые назывались «берхтесгаденскими», потому что резиденция фюрера всех немцев находилась в Берхтесгадене. Немецкая пресса сообщала о кровавых восстаниях в Чехословакии, которых и в помине не было. Десятки тысяч судетских немцев уходили в рейх, на родину в рейх, домой в рейх!

С тревогой читал мальчик газеты и слушал радио. Страх рос в нем. Он попросил мать позволить ему повидаться с Эрихом и получил разрешение провести несколько дней в Доме любителей природы. Мальчик захватил из дому много еды, чтобы тратить поменьше денег.

К полудню он добрался до гостиницы и встретил Эриха. Он тут же хотел рассказать ему сцену с Нечасеком, но вдруг его охватили сомнения. А что отвечать, если он спросит меня, откуда я знаю Нечасека и что у нас за отношения? Чем дольше он раздумывал, тем нерешительнее становился. Он был не готов к этому разговору. Ни за что на свете он не хотел бы говорить неправду. Но как может Эрих доверять ему? Разве не перебежал он от него к Нечасеку точно так же, как Хильда?

Мальчик хлебал гороховый суп и искал для себя оправданий. Разве не было все то, что он узнал от Нечасека, столь же исполненным значения для его жизни, как и то, что он слышал от Эриха? Разве не надо ему набираться в жизни премудрости и как мужчине? Он решил отвечать на вопросы Эриха с полной прямотой, ничего не изменяя и не умалчивая. Вечером, когда в доме наступит тишина, когда все угомонятся, я постучу в дверь к Эриху и попрошу его поговорить со мной. И начну разговор с вопроса Нечасека о «Хильдином бывшем». Вопрос этот казался ему все более странным. Он был задан вовсе не между прочим и не без задней мысли. А теперь Нечасек служит у «истинных патриотов»…

А если в этом действительно таится опасность? Если она растет для Эриха с каждой минутой? Если у Нечасека было задание? И откуда у него деньги, которые он хотел ему ссудить?

Мальчик купил себе лимонад и сел на лугу перед домом. День выдался теплый. Из леса слышались взрывы — там строили вторую линию укреплений вдоль немецкой границы. Делали просеки, ставили бункеры, рыли окопы.

К полднику из леса показалась группа солдат. Ими командовал молодой лейтенантик. Наверное, это был взвод одного из бункеров. Все обитатели гостиницы вышли из дома и приветствовали гостей. Курчавый, молчаливый, вечно ждущий почту и деньги австриец, как обычно, с трубкой в зубах; жизнерадостная маленькая берлинка, замужем за греком, ждущая разрешения на выезд; всегда что-нибудь читающий светловолосый, с хриплым голосом мужчина и Эрих. На нем были резиновые помочи, застиранный серый костюм, волосы гладко зачесаны назад. Хозяин — с дружелюбной улыбкой на покрытом оспинками лице — стоял за столом раздачи. Мальчик видел, как обитатели дома вынули кошельки и, подсчитывая геллеры и кроны, заказывали для солдат холодное пиво и стопки шнапса. Мальчик тоже дал деньги на кружку пива. Солдаты пили, хозяин подливал, они запели. Их пригласили внутрь, в залу. Поставили пластинку с песней из Испании. Солдаты аплодировали. Большинство из них были взрослые мужчины, только лейтенант казался очень юным. Один русин начал танцевать, подпевая сам себе. Ему хлопали. Все отлично понимали друг друга, хотя эмигранты знали по-чешски едва ли пару слов. Однако на сердце у всех было тяжело. Солдаты знали, что им надо возвращаться в свой бункер, а хозяева, принимавшие их, не знали, найдется ли у них хоть когда-нибудь еще возможность поставить этим людям пиво или бренди. Когда взаимное понимание достигло наивысшей точки, лейтенант дунул в свисток, солдаты построились и попрощались с друзьями. И только при взгляде на лейтенанта, молодого господина, говорящего на моравском наречии, чувствовалось, что в ресторане на Кёнигсхёэ ему было бы лучше. Там он сидел бы в ресторанчике, а солдаты веселились бы сами по себе.

Перед командой к отправке из рядов солдат поднялись четыре-пять сжатых кулаков. Маленькая берлинка и Эрих ответили тем же. Лейтенант, прищурившись, посмотрел на солдат. Отряд тронулся с места. Прежде чем скрыться в лесу, некоторые помахали эмигрантам. Еще долго слышалась в лесу их песня.

Мальчик увидел усталый взгляд Эриха и подошел к нему. Эрих притянул мальчика к себе.

— Ну, как они тебе?

Мальчик хотел тут же рассказать о Нечасеке, но счел невежливым не ответить на вопрос.

— Лейтенант, во всяком случае, охотнее боролся бы против нас, чем с нами заодно.

Эрих похлопал мальчика по спине и, прежде чем отойти, сказал:

— Всегда помни об этом. Даже если в это не верится. Да это и не легко понять.