Помоги проекту - поделись книгой:
На этот же период пришёлся пик фракционной борьбы по поводу назначения командования формировавшегося в провинции батальона сопровождения грузов. Провинциальное руководство и командующий царандоя неоднократно представляли к назначению командиром, замполитом и начальником штаба трёх офицеров, которым они доверяли и которые практически уже исполняли эти обязанности в формируемом батальоне. Дауд же, пользуясь своими связями в МВД ДРА, настойчиво проталкивал на эти должности своих людей из числа офицеров опербатальона. По этому вопросу поступали противоречивые документы МВД ДРА. Кандидаты Дауда, прибыв из Кабула 31 мая, привезли письмо ГУЗР МВД о том, что министр утвердил их назначение. Они и Дауд требовали от Юсуфзоя и от меня немедленного представления их личному составу, а мы не торопились это делать.
В ночь на 2 июня мятежники с помощью громкоговорящих установок из зелёной зоны агитировали личный состав оперативного батальона сдаваться, в 23 часа начали обстреливать место его дислокации, а около 24 часов совершили нападение на лицей Дор-уль-Моалемин, где размещался личный состав формируемого батальона сопровождения грузов.
В перестрелке были убитые и раненые с обеих сторон, но мятежники захватили склад и забрали оружие. Увели 30 солдат. При разбирательстве назавтра с обстоятельствами нападения выяснилось, что захваченное мятежниками оружие было завезено за два дня до происшествия непосредственно из Кабула сотрудниками ГУЗР без учёта численности батальона и отсутствия надлежащих условий для его хранения. Командующему царандоя о завозе оружия не было доложено, не был проинформирован об этом и советнический аппарат. Обращало на себя внимание и то, что оперативный батальон Дауда «не успел» оказать помощь батальону сопровождения грузов. Ряд и других обстоятельств указывал на содействие захвату оружия со стороны агентуры мятежников.
Я информировал по шифросвязи наше представительство в Кабуле, а 3 июня вылетел туда лично, доложил обстановку и свои предложения о необходимых мерах её стабилизации: вызов в Кабул и арест там Шафиуло и его солдат, вернувшихся после пленения, расследование связей с мятежниками их и других лиц из опербатальона; срочное смещение Дауда и назначение на его место офицера, который обеспечивал бы не только командование батальоном, но и деловое взаимодействие с руководством провинции; назначение в командование батальона сопровождения грузов тех офицеров, которых представило провинциальное руководство; решение вопроса о дислокации в Чарикаре подразделения советской или афганской армии.
Я еле успевал отслеживать всё осложняющуюся обстановку. В период 5–9 июня (точно дату не помню) произошло вооружённое столкновение между группой партактивистов парчамистского уезда Баграм и армейским подразделением халькистского Баграмского гарнизона, погибло до 10 человек с обеих сторон. 6 июня из Кабула прибыла группа офицеров во главе с заместителем начальника штаба ГУЗР и тремя советниками ГУЗР для укомплектования опербатальона и формирования на его базе специального батальона как гарнизона уезда Панджшер. 7–9 июня из ГУЗР получались ими и выполнялись противоречивые указания о слиянии, а затем разделении опербатальона и батальона сопровождения грузов. Среди личного состава пошли разговоры о подготовке к отправке в Панджшер, а ехать в это пекло никто не хотел. Дауд, находившийся в Кабуле, 9 июня появился в батальоне с приказом о назначении на такую же должность в другой провинции, а новый командир в батальон не прибыл.
Начальник штаба опербатальона был ранее назначен командиром батальона сопровождения грузов, а замполит отказался брать на себя ответственность за батальон. Таким образом, в батальоне, как я полагаю, умышленно, создавалась обстановка неразберихи, безответственности, нервозности. Шафиуло продолжал служить в батальоне, поступала информация, что он вёл переговоры с мятежниками о сдаче им батальона, о чём я доложил в Кабул по закрытой армейской связи.
В ночь на 9 июня мятежники осуществили нападение на оперативный батальон, при этом из батальона ушли к мятежникам часть солдат, сержантов, офицеров с оружием, в том числе Шафиуло. Одна рота батальона оказала твёрдое сопротивление изменникам и нападавшим. По моей просьбе советское командование направило на помощь бронегруппу, но мятежники подбили из гранатомёта танк, были погибшие в его экипаже.
11 июня в Чарикар прибыли два замминистра внутренних дел ДРА и руководитель советнического аппарата ГУЗР генерал Кулик, и 12 июня было принято решение о замене всего опербатальона. Из Кабула для усиления обороны Чарикара и самого опербатальона прибыл штабной батальон ГУЗР. В ночь на 13 июня мятежники совершили нападение на оба эти батальона, повлекшее серьёзные потери в людях и технике, в частности, была выведена из строя вся бронетехника опербатальона, разбежалось около трети его личного состава. В нападении принимали участие офицеры и солдаты, перешедшие к партизанам 10 июня, они вступали по радиостанции в контакт с командованием обоих батальонов. Находившиеся в эту ночь при батальонах начальник штаба ГУЗР, его заместитель, начальник политотдела ГУЗР назавтра убыли в Кабул, оставив батальоны в сложнейшем положении.
Введение в город 14 июня Советского воинского контингента несколько стабилизировало обстановку. 16 июня опербатальон был выведен в Кабул для расформирования. Выяснилось, что у Дауда имелась договорённость с партизанами расправиться с сотрудниками госбезопасности или советниками, если они станут спрашивать с него за беспорядки в батальоне. Для этого 12 июня за забором опербатальона мятежники держали в засаде 12 человек, которые должны были применять оружие по сигналу Дауда.
Шафиуло после указанных событий получил у мятежников должность командира отряда. Дауд был арестован, сидел в известной Кабульской тюрьме Пуличерхи. Чем закончилось следствие — я не знаю. У меня сложилось твёрдое убеждение, что с партизанами были связаны не только Дауд, его замполит, но и сотрудники аппарата ГУЗР в Кабуле. Да ничего удивительного в этом и нет, если вспомнить, что в разное время к мятежникам переходили не только капитаны, майоры, но и генералы, в том числе из ХАДа, военной разведки, и даже министр обороны Танай.
Панджшерская операция развивалась в дальнейшем так: партизаны стали нападать на советские и особенно афганские подразделения уже при вводе их в ущелье. Я помню, как в штабе операции при мне давали указание послать спецгруппу для предотвращения захвата у афганского полка, разбитого мятежниками на марше, 120-миллиметровых миномётов, у которых большая дальность стрельбы, и из них партизаны могли бы беспрепятственно обстреливать из-за черты постов охраны Баграмскую авиабазу. Ряд афганских и советских подразделений стали гарнизонами в населённых пунктах ущелья, но под напором противника и трудностей снабжения число гарнизонов постепенно сокращалось, они перемещались всё ближе к выходу из ущелья и последнее время контролировали лишь несколько километров ущелья, основную же его часть опять заняли и обжили силы Ахмад Шаха, и опять с ними велись боевые действия с использованием различного оружия, включая авиацию.
Должен заметить, что всё то, что совершила агентура мятежников в провинции Парван в мае-июне 1982 года, было, вероятно, формой противодействия, противовеса Ахмад Шаха действиям советских и афганских правительственных сил в Панджшерском ущелье. В упомянутом интервью В. Снегирёву, рассказывая об одной из войсковых операций, проводившейся против его сил, Ахмад Шах говорит:
1983 год
Помню отмечавшиеся в Чарикаре годовщины «апрельской революции». Праздновались они примерно так же, как у нас октябрьские праздники, только, конечно, скромнее и менее многолюдно. На пустыре у окраины города со стороны гор сооружались скамьи для гостей, были флаги, пионеры с красными галстуками, демонстранты с портретами и транспарантами, которые ходили вокруг гостевых трибун.
К таким праздничным датам мятежники активизировали свои действия, и нам с местной милицией было много хлопот по обеспечению безопасности. В 1983 году партизанам удалось сорвать праздник: они обстреляли группы жителей близлежащих кишлаков, направлявшихся на праздник, убили несколько человек; затем начали обстреливать город из миномётов. Когда мины стали рваться в 70–100 метрах от места празднования, мероприятие решено было прекратить.
Не раз поступала оперативная информация о планах партизан захватить Чарикар и расправиться с местной властью. Возможно, это и не были реальные планы, а лишь разговоры, слухи, распускавшиеся противником, чтобы держать город и его власти в постоянном напряжении и страхе. Позиции мятежников располагались прямо у границ города, и принципиальная возможность захватить Чарикар у них имелась. Сделать это они, правда, могли только на короткое время — скажем, на ночь, максимум — на сутки. Удерживать более продолжительное время город, стоявший на автотрассе Советская граница — Кабул, им бы, конечно, не позволили.
Однажды, при осложнении обстановки и очередных слухах о предстоящем захвате города, провинциальное руководство прибыло в царандой ко времени нашего отправления в Баграм, забралось в БТР и заявило, что информация о захвате города достоверная и они оставаться здесь не будут, поедут с нами в Баграм. Я убеждал их, что в городе немалые силы милиции, вооружённых партийных активистов, что мятежники понимают важное стратегическое положение города, знают о наличии в провинции значительных советских сил и вряд ли пойдут на такую акцию. К этому я добавил, что провинциальная власть должна когда-то становиться на ноги и если уж не наступать, то хотя бы защищать себя. Они парировали мой аргумент неотразимым тезисом о том, что везде, где возникает народная власть, её защищают советские войска, будь то в Германии или Монголии, в Чехословакии или на Кубе. Договорились, что они останутся на месте, а мы от их имени будем просить советское командование разместить в Чарикаре советское подразделение. Периодически при осложнении обстановки советское командование присылало в Чарикар на некоторое время войсковое подразделение численностью до роты.
Поскольку большую часть территории контролировали мятежники, постоянно актуальной задачей было пополнение призывниками армии, милиции. Из-за трудностей призыва отслужившим солдатам продлевали сроки службы, что вызывало их обоснованное недовольство. Однажды из Кабула прибыла бригада афганских «командос» (десантников) и провела призывную операцию в Чарикаре, согнав в фильтрационный пункт множество людей. Наряду с другими, они «призвали» и человек 20 солдат царандоя, причём очень оперативно увезли их в Баграм для дальнейшей отправки в Кабул. Командующему царандоя и мне пришлось догонять колонну, отбирать своих людей.
Мне как-то доложили, что на одном из крупных постов, противостоящих мятежникам у зелёной зоны, личный состав в панике, боясь захвата поста, собирается оставить его. Я с переводчиком и кем-то из офицеров царандоя добрались до поста и выяснили, что солдат обеспокоили сведения о якобы ведущемся мятежниками от своих позиций подкопе под пост с целью взорвать его и потом захватить. Оперативная информация о подкопах под посты действительно периодически поступала, хотя мне такие действия противника представлялись маловероятными. Я стал убеждать солдат, что необходимых специалистов и приборов, чтобы точно вести подкоп, у партизан нет, а вслепую, даже если они действительно ведут подкоп, точно выйти на пост они не смогут. Пришлось проводить аналогию с действиями человека с завязанными глазами, ищущего в комнате нужный предмет, и чуть ли не проводить такой эксперимент. Подействовало.
Помню проводившуюся зимой операцию в зелёной зоне. На минах подрывалось много техники. Я лично видел подорвавшийся советский танк буквально в сотне метров от границы города.
Чарикар, как говорилось, стоял у подножья гор, хотя хребты там плавно на протяжении нескольких километров понижались к плато. Не думал, что городу может что-либо угрожать от природных явлений в горах, но один раз до города дошёл сель, вызванный то ли таянием снега, то ли дождями в горах, грязе-каменный поток прошёл по нескольким улицам, запрудил их и в нескольких местах перекрыл Кабульскую автотрассу плотинами высотой до 1,5–2 метра. Движение было приостановлено, и бульдозерами пришлось долго расчищать трассу и улицы.
Но крепче всего засели в памяти обстрелы мятежниками Чарикара. В июле-сентябре 1983 года обстрелы города из миномётов велись почти ежедневно, за день на город падало от нескольких штук до нескольких десятков мин. Они попадали то в дом, то в школу, то в мечеть, рвались на улицах, в расположении царандоя. Получали ранение, гибли не только солдаты, но прежде всего мирные люди, дети. Мы, советники, ездили тогда в Чарикар на открытом БТР-40, сделанном на базе машины времён Отечественной войны ЗИС-5 и, проезжая по центральной улице, видели, как мина упала и разорвалась прямо на базаре. Методичные миномётные обстрелы изнуряли, деморализовывали и население, и власти, и нас.
Что мы могли им противопоставить? Стреляли в ответ из миномётов. Иногда провинциальное руководство ездило вместе со мной в советские части, просило применить артиллерию для подавления миномётных точек противника, некоторые из таких просьб удовлетворялись. Но вся эта стрельба была малоэффективной. Когда начинался обстрел города, оперативники посылали своих людей в зелёную зону, разузнавали, откуда ведётся огонь, и мы потом вели туда ответный огонь, но, думаю, он почти на все 100 % был бесполезным. Дело в том, что партизаны часто меняли огневые позиции, перевозя миномёт на ишаке либо автомашине. Так что к нашей стрельбе полностью подходил суворовский афоризм «Пуля — дура», партизаны же были в лучшем положений — их целью был город, здесь даже и «дура» куда-нибудь, да попадала.
Миномётные обстрелы Чарикара продолжались до самого моего отъезда на Родину. И даже проводы напоминали о них: среди провожавших был офицер царандоя, контуженный при взрыве мины, и его перекошенное контузией лицо было моим последним Чарикарским воспоминанием.
Фракционная борьба
Согласно статье 4 действовавшего тогда временного конституционного акта — «Основных принципов Демократической Республики Афганистан»,
Упоминавшиеся мной фракции «хальк» (народ) и «парчам» (знамя) в НДПА — это что-то похожее на наших большевиков и меньшевиков. Если очень приблизительно — то к «парчам» принадлежали люди более образованные и более состоятельные, а к «хальк» — менее состоятельные и менее грамотные. Суть их программных и тактических различий я так до конца и не понял. Формально в то время партия считалась единой, но недоверие, вражда, стремление любым способом насолить противоположной фракции присутствовали постоянно.
Помнится такой случай. Рано утром, когда мы с милицией уходили на операцию в один из недалёких кишлаков, во дворе взорвалась граната, два солдата получили ранения. Меня настойчиво убеждали, что это сигнал мятежникам о начале операции и что граната брошена из окна кабинета начальника политотдела милиции — халькиста. Здесь пригодился мой опыт следователя. Пошли в кабинет. Оказалось, что там открывается одна створка окна у левой стены, причём открывается вправо, образуя у стены щель сантиметров 40. Бросить в такое отверстие что-либо с размаха вообще невозможно. Можно бросить левой рукой, размахнувшись не из-за плеча, а снизу, но брошеный камень падает недалеко от стены здания, а до места взрыва гранаты метров 20. Мои информаторы, поэкспериментировав бросать камни, успокоились — взрыв гранаты, как выяснилось, был следствием неосторожности солдата.
Поскольку в «моей» провинции руководство было парчамистским, а руководство МВД в Кабуле — халькистским, для нас эти фракционные различия означали серьёзные дополнительные трудности. МВД не только плохо помогало оружием, боеприпасами, но всячески ставило палки в колёса провинциальному руководству и командующему царандоя.
Очень сложные отношения были между провинциальным комитетом НДПА и отделом ХАД, хотя первые лица и там, и там были парчамисты. Взаимные жалобы и претензии разбирал бывший тогда секретарём ЦК НДПА Наджибула и пригрозил обоим снятием с постов, если не прекратят вражду. Только в конце командировки я из некоторых брошенных вскользь фраз понял, что, хотя начальник ХАДа формально числился в парчамистах, он в последнее время сильно сочувствовал халькистам, что и было причиной коллизий.
Халькистское командование Баграмской авиабазы фактически не признавало парчамистское провинциальное руководство. Попытки партийных советников как-то свести их вместе и примирить — ни к чему не приводили.
Помню ещё одну интересную ситуацию, уже не связанную с фракционной борьбой. В связи с длительным отсутствием командующего царандоя исполнять его обязанности должен был его заместитель — толковый, опытный офицер. Секретарь же провинциального партийного комитета и губернатор неоднократно говорили мне, что его нельзя оставлять за командующего, что он, мол, не надёжный. Потом выяснилось, что этот человек, как кадровый полицейский, до апрельского переворота 1978 г., когда члены НДПА были в подполье, выполняя служебные обязанности, вёл розыск скрывавшегося от властей нынешнего секретаря НДПА в одной усадьбе и тот вынужден был спрятаться в куче кизяка. Вёл он розыск и губернатора, когда тот был на нелегальном положении.
Говоря о фракционных распрях, должен заметить, что их, безусловно, использовал противник, всячески подогревая, раздувая через свою агентуру. Иногда эти распри, думаю, инспирировались партизанской агентурой, а то и прямые её дезорганизующие действия просто прикрывались фракционными коллизиями.
О языках и переводчиках
Трудно работать за границей, не зная местного языка, а в боевой обстановке — особенно. Надо действовать быстро, а вместо этого получается длинный диалог: твой вопрос, потом его перевод, потом ответ, потом его перевод и т. д. Переводчиками у нас были офицеры милиции из Таджикистана, Узбекистана. Те из них, кто владел «дари», в целом справлялись с переводом. Второй же государственный язык Афганистана «пушту» они не знали совершенно. Да и дари некоторые переводчики, особенно узбеки, владели неважно. Из-за незнания языка я постоянно чувствовал недостаток необходимой для работы информации, не говоря уже об информации, касающейся обычаев, истории, быта страны.
Бывали и казусы из-за неправильного перевода. Как-то через переводчика ко мне обратился начальник одной из служб царандоя. Суть его обращения была переведена мне так: «В службу добавили штаты, а размещать дополнительных сотрудников негде. Мы запросили начальство в Кабуле как быть, оттуда ответили: вместе с советниками составьте проект и стройте здание». Я говорю переводчику — здесь что-то не так, не может быть, чтобы меня плюс ко всему другому сделали ещё проектировщиком и строителем. Переводчик долго ведёт с афганцем уточняющий разговор, а потом смущённо делает новый перевод, из которого следует, что штаты в службу действительно добавили, но не было функциональных обязанностей для новых сотрудников, они запросили Кабул, а оттуда ответили, что составьте, мол, обязанности вместе с советниками.
Должен сказать, что переводчик в чужой стране — фигура. Он, владея языком и общаясь с афганцами, всегда знает больше тебя — руководителя. Переводчики хорошо это понимали и знали себе цену. Их переводы, особенно на различных собраниях, где говорились речи, немало зависели от их личных симпатий-антипатий к говорившему речь. Я не раз замечал, что заранее подготовленная пространная речь иногда переводилась двумя-тремя фразами и наоборот, краткая речь переводилась обстоятельно, витиеватыми фразами в восточных традициях. Немолодой уже переводчик партийного советника интеллигентный Гулом Хайдар — заведующий отделом одной из газет в Душанбе, с которым у меня были хорошие отношения, обычно после подобного мероприятия говорил мне: «Я, Федорович, красиво перевёл Ваше выступление». Из переводчиков нашей группы лучшим был Мирали Гафуров — и по знанию языка, и как самоотверженный офицер, и как надёжный товарищ. Я его часто вспоминаю. По моим рассказам и фотоснимкам его знает и мой сын Володя. К несчастью, с распадом СССР в Таджикистане сложилась такая же ситуация, как тогда в ДРА, и много лет от Мирали нет никаких известий, хотя обычно под Новый Год он всегда звонил мне. Не ответил он и на мои открытки. Боюсь за судьбу этого хорошего человека.
К концу второго года службы я и сам уже мог читать афганский цифровой материал, улавливать тему разговора афганцев между собой на дари. Замечал, что и командующий царандоя, когда мы выясняли какой-либо служебный вопрос по-русски, иногда вмешивался, не дожидаясь перевода, т. е. было видно, что он понимал, о чём мы говорили.
Связи России, Советского Союза и Афганистана — давние и тесные. Многие афганцы, прежде всего военные, учились у нас, работали в Афганистане наши специалисты. Так что русский язык там достаточно распространён. Когда же в Афганистан пришла многотысячная советская армия — освоение русского сильно ускорилось. Афганцы, кстати, возможно, из-за того, что их головы, как у детей, мало замусорены различной информацией, очень быстро и хорошо усваивали русские слова, целые предложения, нередко нецензурные, и часто козыряли ими, не вполне понимая смысл. Когда я прибыл в Газни, около губернаторского дома встретился афганский парнишка, который, пожимая руки, бойко тараторил: «Здравствуй товарищ как дела за…ись». Многие торговцы объяснялись по-русски, по крайней мере, на тему «купи-продай», вполне прилично.
После Афганистана мне стало понятнее, почему многие языки, в том числе русский и дари называют индоевропейскими. Действительно в языках немало общих корней, похожих звуков, названий. Скажем на дари «старший» — «сар» ассоциируется с русским «царь», «четыре» на дари — «чор», знамя — «парчам» похоже на русское название ткани — «парча». Бронемашина, БТР, звучит как «зэрипуш», где «зэри» — броня, «пуш» — покрытый, возникает ассоциация с русскими «пух, пушистый», тоже означающими какое-то покрытие. Эти общие корни идут, видимо, от древнего санскрита, если не от ещё более древних языков. К примеру, русское «ты» на дари звучит как «ту», на санскрите — «твам»; русское «два» на дари — «ду», на санскрите — «дви»; понятие «в то время» на санскрите обозначается словом «тада», на русском — «тогда»; русское «знает» на санскрите звучит как «веда», на белорусском — «ведае».
Мушоверы (советники)
Служили мы в Афганистане по два года, состав группы менялся по мере отъезда отслуживших положенный срок. Самые хорошие воспоминания остались у меня о моих тогдашних сослуживцах Мирали Гафурове, москвичах Юрии Михайловиче Выскубе и Валерии Ивановиче Черниковиче, Алексее Сергеевиче Анощенкове из Новосибирска, Богдане Емельяновиче Данильчуке и Григории Николаевиче Березюке с Украины, Абдуманоне Саидове из Узбекистана. Я благодарен им за проявленную стойкость, мужество, безотказность в работе, товарищескую поддержку. Экстремальная обстановка быстро обнажала как хорошие, так и плохие качества людей. Я покривил бы душой, сказав, что все без исключения были образцовыми в работе и поведении. Были злоупотреблявшие спиртным. Один из советников по политработе, когда надо было ехать в Панджшерское ущелье, смалодушничал, заявил, что завтра полетит туда вертолётом, а сам быстренько лёг в медсанбат — явно проявил трусость. Учитывая, что он к тому времени прослужил в ДРА более года, делая скидку на трудности службы и щадя его самолюбие, я смолчал об этом, а перед его отъездом в Союз даже взял грех на душу, представил его к награждению. Находясь в Кабуле, он, однако, пошёл к начальству жаловаться, что я представил его к медали, а не к ордену. Пришлось напомнить ему о проявленном «героизме», назвать всё своими именами. Не поддержало его и кабульское начальство.
Надо сказать, что без семей в трудной обстановке, вдали от Родины люди несколько дичали. Случались интриги и ссоры по никчёмным поводам, а то и без них, неадекватные проявления гнева, злобы, факты бесцельной ожесточённой стрельбы в небо, когда человек выпьет. Однажды, приехав в Чарикар, мы обратили внимание на высыпавшиеся окна домов, дуканов на центральной улице. В царандое выяснили, что это последствие стрельбы из танкового орудия (кто присутствовал при орудийной стрельбе, знает, насколько это громко, могут лопнуть не только стёкла, но и барабанные перепонки). Советский офицер, на приличном подпитии, вспомнил погибшего товарища и с руганью и слезами послал из центра города в сторону гор несколько снарядов «этим сволочам душманам». Один снаряд повредил дальний пост царандоя. Жертв, к счастью, не было, и мы ограничились воспитательной беседой с провинившимся. Всё это — способы «спустить пар», накапливавшийся от отрицательных эмоций, стрессов. Многие отпускали бороды, я в том числе. Некоторые отдавали оставшиеся без употребления тепло и ласку своих душ братьям нашим меньшим: растили щенков, обезьянок, а наш радист Данильчук даже сумел крепко подружить собаку и котёнка, за которыми ухаживал. По рассказам сослуживцев (сам не видел), в одном из воинских подразделений была дрессированная обезьянка, которой дали имя, сшили и одевали военную форму. На потеху окружающих, когда задавался вопрос, скоро ли дембель, обезьянка делала жесты, означающие крайне отрицательное решение этого вопроса.
Мы каждодневно и в целом неплохо взаимодействовали с советнической группой КГБ СССР при отделе ХАД провинции, многие вопросы решали совместно общими усилиями: я, старший группы КГБ, партийный советник. Хорошие деловые отношения были у меня с руководителями советнических групп других ведомств: Лекаревым Владимиром Матвеевичем, Чуриным Владимиром Васильевичем, Рязановым Леонидом Алексеевичем, Голубцовым Иваном Ивановичем, Журавлёвым Сергеем Ивановичем. Не повезло мне на партийных советников, которых за время моей службы в провинции сменилось трое. С первым я проработал около месяца, он был с некоторыми особенностями, но в целом человек неплохой. Двое других были малосведущими и амбициозными людьми, особенно последний, и от него в той сложной обстановке был только вред.
В отличие от нас партийные советники служили в Афганистане не два, а лишь один год. Пока прибывший партийный советник чуть-чуть вживался в новые условия, приноравливался к необычной обстановке, подходило время уезжать, и приезжал новый, совершенно «зелёный» в афганской ситуации человек. На совместных совещаниях в Кабуле нам официально объявили, что в Афганистане советники разных ведомств, в том числе партийные, равноправны и не подчинены друг другу. Несмотря на это, привычные советские стереотипы заносили новеньких партсоветников на руководящую и направляющую стезю, они не хотели прислушиваться к более сведущим и имеющим большой опыт работы в ДРА советникам других ведомств, пытались всем командовать, всем приказывать. Последний из партсоветников — секретарь горкома из небольшого киргизского города без конца собирал нас на многочасовые совещания, состоявшие в основном из его некомпетентных пустопорожних разговоров. В ответ на наши протесты шумел, что у него в горкоме в приёмной генералы ожидали, развивал затем идею о большой воспитательной роли такого ожидания. Слушать эту чепуху было противно.
Я не хочу, чтобы эти замечания были поняты так, что раз советники партийные, значит, дураки. С уважением вспоминаю Василия Ивановича Бориса, упоминавшегося уже А. Т. Любченко, которые вели себя очень толково, взвешено, не покрикивали, умели слушать других, давали разумные советы.
О наших военных
За время пребывания в Афганистане у меня было много совместных дел, служебных и товарищеских контактов с советскими военными, преимущественно командирами. Я, в большей мере человек гражданский, проникся глубоким уважением к этим людям. Первое, что восхищало в них — высокое чувство долга, самоотверженность при выполнении задачи. Вернувшись в Союз, я часто ставил в пример своим подчинённым эти качества армейских офицеров, у которых не принято ссылаться на объективные трудности, а все силы направляются на то, чтобы искать и найти способ выполнения приказа. Мне импонировало то, что армейские офицеры открыты в общении, искренни во взаимоотношениях, верны и надёжны в товариществе.
Мы тесно сотрудничали с командованием 108-й дивизии, командовали которой в разное время генералы Миронов Валерий Иванович, Уставщиков Григорий Иванович, начальником штаба был полковник Кандалин Геннадий Иванович, начальниками политотдела — подполковники Фёдоров Виктор Сергеевич, Козлов Алексей Иванович. Поддерживали взаимодействие с командиром батальона, охранявшего Баграмскую авиабазу, Федорищевым Юрием Матвеевичем, командованием отдельного парашютно-десантного полка (командиры в разное время полковники — Грачёв Павел Сергеевич, Фёдоров Александр Николаевич, замполит — подполковник Кудинов Владимир Дмитриевич, начальник штаба — майор Сигуткин Алексей Алексеевич), отдельного сапёрного полка (командиры — подполковник Бондаренко Александр Тимофеевич и полковник Лошкарёв Геннадий Константинович, замполит — подполковник Палецкий Юрий Фёдорович). Нередко встречались по разным вопросам с командованием 177-го мотострелкового и танкового полка 108-й дивизии, командиром авиаполка полковником Котом Виктором Севостьяновичем, другими командирами авиационных частей и подразделений. Мы общались не только по служебным делам, но и вместе встречали праздники — то в дивизии, то в сапёрном полку, то у нас, приглашались на них афганские военные и провинциальное руководство, которые, в свою очередь, приглашали на праздники нас и советских военных.
Упомянутые В. С. Кот и П. С. Грачёв за боевую работу в Афганистане получили звание Героя Советского Союза. Удостоен звания Героя и служивший в Баграме Р. С. Аушев. Командир части, тем более соединения, действующей армии практически работает круглые сутки. В любой момент он должен быть в готовности управлять боевыми действиями, реагировать на осложняющуюся обстановку. В любую минуту может позвонить начальство из штаба армии, а то и из военного округа и даже из Москвы. В дивизию прибывало много визитёров высокого ранга из разных эшелонов военной иерархии. Практически комдив не имел возможности хоть как-то «растормозиться». Я, как руководитель группы, хотя и никак несравнимой по масштабу с дивизией, тоже практически круглосуточно был при исполнении обязанностей. Сложная обстановка, общие дела, определённая схожесть характеров, землячество сблизили меня в Г. И. Уставщиковым (он родом из Гомеля). Когда я приезжал в дивизию, Григорий Иванович всегда находил возможность пригласить меня в своё жильё, угощал, чем был богат, мы откровенно делились наболевшим, и в трудную минуту от такого общения становилось легче на душе. Когда ему было невмоготу от дел и казарменной обстановки, он хоть на час приезжал с таким же визитом ко мне. С ним, правда, прибывал и стоял под дверью БТР, обеспечивавший связь с частями и начальством. Добрые товарищеские отношения связывали меня с коллегой по профессии — прокурором Баграмского гарнизона Владиславом Константиновичем Матвеевым.
От жары, пыли летом, холода зимой, от постоянных стрессов универсальным средством была баня. На Баграме в каждом подразделении была своя баня. Топили баню керосином. Трудности были с вениками — берёзы там не растут, и пользовались дефицитными и не очень удобными эвкалиптовыми, которые лётчики привозили из более южных мест. Я, возвращаясь из отпуска, вёз в Афганистан пять веников. Таможенники и милиция в аэропорту, просветив мой багаж, долго уточняли, что это за вещи.
Из посещений различных воинских частей и подразделений я вынес впечатление, что бдительностью, чёткостью, порядком заметно отличались десантники. Уже при подъезде к КПП десантной части метров за 300–400 за твоей машиной пристально следил дежурный наряд КПП. При выходе из машины ощупают тебя взглядом, действуя собранно, «настороже», немедленно подойдут, спросят, кто такой, к кому, тут же доложат командиру, чётко выполнят его указание. Кстати, мы, сотрудники МВД, были в ДРА без каких-либо личных документов, и предполагать в нас можно было кого хочешь.
Во время проводившихся операций местные жители иногда жаловались милиции о совершённых советскими солдатами кражах. Милиция докладывала это нам — советникам, а мы — соответствующим советским командирам. Обычно заинтересованности в проверке таких жалоб командиры не проявляли, чаще отмахивались, что мои, мол, такое сделать не могли. Однажды в Чарикаре со склада царандоя, располагавшегося во дворе провинциального комитета НДПА, где размещалась и советская десантная рота, пропали сотни две-три удобных армейских полусапог итальянского производства. Хотя у некоторых десантников на ногах были такие сапоги, командиры долго уклонялись от моего требования вернуть обувь, и мне с большим трудом удалось сыскать лишь часть её.
Один раз был свидетелем весьма оперативного и строгого реагирования на факт кражи. Как-то советский батальон и с ним царандой участвовали в небольшой операции. С ночи солдаты лазили по горам, вели перестрелку с партизанами, обыскивали кишлак, а когда около 16 часов вернулись к месту сбора, одна женщина пожаловалась, что при осмотре дома солдат забрал маленький радиоприёмник. Командир десантного полка Фёдоров А. Н. построил подразделение, и женщина опознала виновного, украденное нашли в его вещмешке, нашли какую-то краденую вещь и ещё у одного солдата. Командир скомандовал провинившейся роте «Бегом марш», и километра три люди бежали — усталые, страшно злые, стиснув зубы, кто послабее — еле переставляя ноги, волоча за собой оружие и амуницию.
Конечно, любые проявления мародёрства недопустимы, они приносят вред не только населению, авторитету государства, но и самому войску, разлагая его. Но нельзя не сказать о жалком материальном положении нашего солдата. Прослужив год-два в действующей армии в чужой стране молодой человек уезжал к матери, невесте, не будучи в состоянии купить хоть какие-нибудь подарки им, не говоря уже о своих личных потребностях. Как мне известно от одного солдата-земляка из Вилейки, с которым я говорил на аэродроме в Газни, отправляя домой, им запрещали что-либо везти с собой, даже пустяшный брелок.
Несколько комичных ситуаций, связанных с тем, что мы плохо вписывались в некоторые армейские нравы, традиции, которые можно отнести к проявлениям армейской профессиональной деформации. Я сам иногда грешу нецензурным словом, слушал незаурядных матерщинников в системе МВД, но лидерство в этом бесспорно держала армия. Мне иногда приходилось звонить по телефону из одного воинского подразделения. Связь, особенно если на линии надо было пройти несколько телефонистов, давалась с трудом, где-то глохла, пропадала, несмотря на мои просьбы: «Земляк, дай „Амур“» или «срочно нужен „Урал“» и т. п. Кто-либо из присутствующих офицеров с укоризной обращался ко мне: «Товарищ полковник, кто же так разговаривает?» — брал трубку и командирским голосом «раскалял» линию связи таким многоэтажным матом, такой искусной и громкой руганью, что необходимый абонент действительно скоро находился.
Как-то партийный советник обратился к одному генералу из штаба 40-й армии с просьбой о помощи. Просьба была, надо сказать, не продуманная и малосостоятельная, да и преподнесена была с чисто партийным апломбом. Генерал, сразу уловив всё это, произнёс в ответ лишь три слова: «А этого не хочешь?» — и сделал такой эффектный жест типа танкового сигнала «заводи», что мы прыснули от смеха, а у просителя от неожиданности отвисла челюсть, и он потом долго обижался на грубость генерала, даже жаловался на него в Кабул.
В нервной обстановке Панджшерской операции мы как-то на повышенных тонах и, не стесняясь в выражениях, поругались с одним армейским офицером. Мне было неудобно, что сцена произошла в присутствии значительно старшего из нас не только по званию, но и по возрасту генерала Шкруднева Дмитрия Григорьевича. Назавтра, поостыв, я зашёл к нему, извинился за некорректные выражения, на что он, махнув рукой, сказал: «Не переживай, в вооружённых силах это принято».
«Я тоскую по родине…»
Самое сильное чувство, которое давило на нас — это тоска по Родине, близким. Помню, зашёл как-то в первые недели в Кабуле к земляку, а у него на стене висит карта Афганистана, на ней сверху по территории СССР надпись крупными красными буквами «Родина». Я так растрогался, что готов был расплакаться. На втором году службы так надоел непривычный афганский ландшафт, что я, сидя в БТРе, по дороге в Чарикар «увидел» что-то вроде миража: родную белорусскую равнину с сочной зелёной растительностью, широкой рекой. Увидел это изумительно чётко, реально. Хорошо помню, что я при этом не спал, не дремал, кажется, даже глаза не закрывал, не могу объяснить, как произошло такое видение.
Сохранились у меня трогательные стихи о Родине, написанные в первые недели пребывания в ДРА кем-то из моих коллег:
В другом самодеятельном произведении были такие слова:
Пребывание в чуждой непривычной среде, ностальгические чувства, экстремальная обстановка, отсутствие родных и близких, бытовая неустроенность дают сильный толчок отношениям землячества. Все и везде ищут земляков. С земляком можно отвести душу в разговорах о родных местах, общих знакомых, от земляка можно получить помощь в решении каких-либо бытовых вопросов, через него, если едет на Родину, можно передать письмо или сувенир родным.
Я с благодарностью вспоминаю земляческую поддержку и внимание, оказанные мне на чужой земле Иваном Васильевичем и Галиной Романовной Горошко, работавшими в Кабуле в советническом аппарате по торговым делам, полковником авиации Райкевичем Юрием Алексеевичем, врачом Юрчик Марией Федоровной, сотрудниками системы МВД Баркуном Валерием Васильевичем, Ващуком Владимиром Петровичем. Помню наши короткие встречи в Кабуле с сотрудниками белорусской милиции Иваном Аврамовичем Тихоновым, Александром Васильевичем Шпаком и другими.
Участвуя в войсковых операциях, я не раз наблюдал на кабинах автомашин воинских колонн аккуратные таблички «Волгоград», «Кременчуг», «Донецк», «Белоруссия», «Новосибирск» и т. д. Смысл этих табличек: ищу земляков. Помню, с какой радостью я встретил в одной из таких колонн в Панджшерском ущелье молодого солдата Володю Полякова из родного мне Борисова. По сей день чувствую свою вину перед ним — обещал, будучи в отпуске, навестить его родителей, но, к сожалению, не смог выполнить это обещание. Оказался у меня земляк и в Баграме — водитель в советнической группе КГБ, солдат-пограничник срочной службы Сергей Давыдов. Видя его честность, прилежание в службе, образцовое поведение, я посоветовал ему после демобилизации поступить в милицию, что он и сделал. Окончив школу МВД, он служил в милиции в Витебске, теперь на пенсии.
Должен заметить, что наиболее сильные земляческие связи были у жителей азиатских республик; русские, украинцы, белорусы были в этом плане, к сожалению, гораздо менее активны.
В трудные «афганские» годы помогали мне не только земляки, находившиеся в ДРА. Большую моральную поддержку письмами, открытками я получал от многих товарищей по совместной службе в милиции, однокурсников по университету, знакомых, за что им искренне благодарен.
Хотите похудеть?
Нас по прибытии строго инструктировали соблюдению санитарно-гигиенических правил в целях предупреждения инфекционных и других заболеваний. Позже даже вручали письменную памятку на этот счёт, вот краткая выдержка из неё:
«Помни, что для Афганистана характерно: жаркий климат, высокогорье, кислородная недостаточность, особый солевой состав воды, наличие кишечных инфекций (брюшной тиф, дизентерия, болезнь Боткина), 100 % поражение местного населения глистами, малярия, москитные лихорадки, венерические болезни, почечнокаменная болезнь. В адаптационном периоде (первые три месяца), характеризующемся общим недомоганием…, расстройством желудочно-кишечного тракта, головными болями от колебания артериального давления, тоской по близким и Родине и плохим сном, необходимо…» Далее давались медицинские рекомендации в том числе употреблять только кипячёную (даже дважды) воду для предупреждения почечнокаменной болезни, сырую воду для питья обезвреживать таблетками пантоцида, овощи и фрукты мыть с мылом и обрабатывать раствором марганцовки и т. д. Я убедился, что нас не просто стращали этими предупреждениями и советами. Всё то, что говорилось в памятке, действительно было. Все нередко мучились желудочными расстройствами. Случалось это обычно после обедов у афганцев. Выглядели они так: солдат приносит в комнату грязную клеёнку, стелет её на пол, потом, наступая на неё ботинками, кладёт лепёшки, приносит что-либо сваренное на кухне царандоя, чай. Последствия такого обеда, как говорят — по закону подлости, проявлялись иногда в самом неподходящем месте: то ли в операции, где кругом — лунный ландшафт, ни кустика, то ли в транспорте, даже в воздухе.
Однажды я должен был кое-что передать на аэродроме в Баграме одному знакомому, который прибывал из Панджшерского ущелья и далее должен был лететь в Кабул. В положенное время вертолёт прибыл, люди вышли из него, а мой знакомый, никого не замечая, озабоченно промчался к расположенной метрах в 50–100 будочке известного назначения. Не дождавшись его, я минут через 15–20 пошёл туда, догадываясь уже, что возникли какие-то трудности. На мой вопрос, что случилось, он, приоткрыв дверь, крикнул только: «Вези штаны!» Пришлось привезти ему кое-какую одежду, пакет для его униформы, отвезти его к нам домой, где он принял лекарство, отмылся, отстирался, отдохнул и только потом смог отправиться к месту назначения.
Ходила молва, что англичане, когда воевали в Афганистане, тоже мучились от желудочно-кишечных расстройств, и профилактическим средством у них была рюмка виски перед едой. Не считалось предосудительной такая профилактика и у нас, если, конечно, имелось это профилактическое средство.
Вторым по распространённости заболеванием была желтуха (гепатит). Это серьёзная болезнь, и таких больных первые годы отправляли лечиться в Союз. В декабре 1981 года в советском полку, в районе Газни, я слышал разговор двух молодых солдат: один с больший радостью сообщал товарищу, что у него коричневая моча, значит, заболел желтухой и скоро отправят домой. Позже с такими заболеваниями в Союз уже не отправляли, лечили на месте. Некоторые из моих коллег привезли желтуху в Союз и болели, лечились от неё уже здесь.
Правду писали врачи и об особом солевом составе воды. Вот моё наблюдение. В Баграме мы кипятили воду для чая в кастрюльке. Первое время получалось за один нагрев 4 кружки чая, через месяц — только три, через 2–3 месяца — только две. Кастрюля покрылась слоем каменистых отложений в палец толщиной. Лично знаю и людей, которые пренебрегали советом пить кипячёную воду и там же в Афганистане страдали от камней в почках.
Летом в Афганистане очень жарко. Спать жарко даже под простынёй. Броня БТРа так раскаляется на солнце, что если сядешь на неё, ничего не подложив — обожжёшься. Стесняет любая одежда. Самой удобной оказалась специально изготовленная для южных широт одежда наших авиаторов: открытая на груди куртка-рубаха, подмышками в ней сделаны дырки и вместо одного из карманов в брюках также дырка — для вентиляции. Для меня при поездках в Чарикар она, к сожалению, оказалась неподходящей только одним — ярким, желтовато-оранжевым цветом, который очень бросался в глаза. Те, кто служил в южных пустынных провинциях, рассказывали, что там у них пропадала потребность ходить по малой нужде; так продолжалось несколько дней. Озадаченный новичок начинал беспокоиться, расспрашивал коллег. Оказывалось, что от жары всё испарялось через кожу; в течение недели, правда, организм приспосабливался к новым условиям, и временно утерянная функция восстанавливалась.
Видимо, от жары, а может, от комплекса неблагоприятных для организма факторов, включая нервные перегрузки, многие из нас за год теряли 10–15 килограммов веса. У меня очень средняя комплекция, ближе к худощавой, но и я за первый неполный год потерял 8 килограммов. В отпуске я килограмма на три поправился, а за вторую половину афганской командировки опять «усох», как и за первый год.
Мушкилот
Определяющие черты быта, работы, всей жизни афганцев — неторопливость, отсутствие резких движений, степенность и невозмутимость. Эти черты мудро сочетаются с особенностями природной среды. Высокогорье, недостаток кислорода, жара сами подсказывают такой экономный, размеренный образ жизни. Летом часов с 11–12 в самую жару жизнь как бы замирает — все прячутся в тень, пьют прохладительные напитки или чай.
Не приняты у афганцев не только резкие движения, но и грубые, резкие слова, оскорбительные оценки работы сотрудников. Поведение советников, особенно в начале командировки, когда они по нашим советским традициям беспощадно публично критиковали некоторых афганских офицеров как бездельников, негодных работников, звучало резким диссонансом с местными обычаями и иногда вызывало даже слёзы у обиженного распекаемого офицера. Я никогда не слышал подобных оценок в выступлениях афганских руководителей. Самая резкая критика из их уст звучала примерно так: «Рафик (товарищ) Башир пока ещё имеет недостатки в своей работе, но есть уверенность, что он в скором времени их устранит».
Когда мы настойчиво требовали провести какое-то мероприятие, что-то сделать, афганцы никогда не спорили, обычно соглашались, обещали всё выполнить. Но часто на обещаниях всё и кончалось. Если мы возвращались к этому вопросу, возмущались, почему не сделано, в ответ обычно перечислялись многочисленные трудности, которые помешали выполнить обещанное. Слово «мушкилот» (трудности) — одно из первых афганских слов, которые мы усваивали в ДРА. Было заметно, что в условиях гражданской войны большинство афганцев вели себя с оглядкой — чья возьмёт — и особой активности не проявляли.
Сотрудники царандоя обычно очень стремились попасть на учёбу в СССР. Главный коньюктурный момент здесь состоял в том, чтобы пожить в своё удовольствие в мирной обстановке, а не рисковать собой в гражданской войне на родине.
В афганской армии, да и в милиции, традиционно укоренялся институт «нафаров» (денщиков). Нафары не только были как посыльные, порученцы командира, но и выполняли бытовые дела его семьи (пасли скот, нянчили детей). У некоторых командиров было по нескольку нафаров. Когда я был в ДРА, с этим явлением, сильно снижавшим боевые возможности армии, велась активная борьба, и число нафаров сокращалось.
Афганцы старательно делают работу, которую знают, конкретны, находчивы. Кто-то из старожилов рассказывал мне, что для работы на стройке (возить кирпич) афганец нередко нанимается вместе с собственным ишаком. Но ослик — не машина, не имеет паспорта с указанием грузоподъёмности: погрузить на него можно и 10 кирпичин, и 30. Так вот работодатель при приёме на работу испытывает осла таким образом: в корзину на его спине грузят по кирпичику до тех пор, пока осёл не перестаёт держаться на ногах и ложится, а затем, погоняя, снимают по одной кирпичине до тех пор, пока ишак не встанет самостоятельно на ноги. Оставшееся количество кирпичин считается оптимальным для перевозки при выполнении работы.
Еду как-то с афганским водителем по Кабулу, разговариваем на русско-афганско-жестовом языке. Он, показывая на идущие машины иностранных марок, говорит, что американские машины плохие, а советские — хорошие. Мне приятно, что он хвалит наши, но всё же замечаю, что он несправедлив — американские машины тоже хорошие. Тогда он уточняет свою мысль: американские машины стоят очень дорого, поэтому плохие, а советские хорошие, так как ничего не стоят. Не исключаю, что он, таким образом, подчёркивал, что всё необходимое Афганистану бесплатно даёт Советский Союз.
«…И транспорт единственный здесь вертолёт…»
Так обозначены в одной из фольклорных песен транспортные особенности в Афганистане. Колонны автомашин там перевозили преимущественно грузы. Основным междугородным транспортным средством для людей были вертолёты и самолёты. В некоторые места ими же доставлялись и грузы. Приходилось летать и с советскими, и с афганскими лётчиками. Советские строго соблюдали меры безопасности на случай обстрела с земли — набирали определённую высоту. Афганский же лётчик, с которым я летел в Газни, вёл вертолёт строго над автотрассой на высоте нескольких десятков метров.
Однажды из Гордеза в Кабул летел огромным грузовым вертолётом МИ-6. На нём, кроме груза, было около сотни демобилизованных афганских солдат. В условиях высокогорья и так ощущается недостаток кислорода, а тем более, когда вертолёт набрал высоту. Я, сидя на чемодане, клевал носом. Вдруг ощутил падение. Успел только подумать: «Конец, отлетался», открыл глаза и увидел спокойно стоявшего у блока тумблеров советского лётчика, отвечавшего за порядок в салоне. Падение прекратилось. Я спрашиваю, что случилось, почему падали? Он, ухмыляясь, указывает взглядом на перепуганных афганских солдат, объясняет, что они лезли кучей к иллюминаторам, нарушали равновесие машины, и лётчики их малость припугнули падением. Как это исполнялось технически, я как несведущий в лётных делах, не знаю.
Характерная для наших перелётов в Афганистане деталь: военные самолёты и вертолёты летали по своим графикам, их всегда надо было искать, бегая по аэродрому и расспрашивая экипажи — куда, когда летят, затем долго ждать вылета. Сотрудники, служившие в дальних провинциях, куда полёты были редкие, иногда неделями ждали вертолёта, ежедневно просиживая на аэродроме с мешками и ящиками. Иногда до недалёкой точки приходилось лететь кружным путём. Отправляясь к новому месту службы в Баграм, я нашёл попутный самолёт, но он сначала летел в Кундуз, а затем в Баграм; я и прокатился по этому маршруту на мешках с почтой (это примерно, как из Минска лететь в Борисов через Гомель или Гродно).
«Выпьешь? — Нет, покурю»
Порядок снабжения нас алкогольными напитками в Афганистане на десяток лет предвосхитил то, что мы потом получили на Родине. Нам отпускали по спискам по бутылке водки в месяц на человека в посольском магазине в Кабуле. Первое время, правда, много водки завозилось контрабандой в колоннах, идущих из Союза, и её свободно можно было купить в Кабульских дуканах. Потом этот канал был сильно перекрыт, и найти водку в магазинах было трудно, была она очень дорогая, а иногда, открыв бутылку внешне вполне фабричного разлива, обнаруживали в ней что-то, очень отдалённо напоминающее водку. Кстати, раз я, купив в дукане банку свиной тушёнки с соответствующей этикеткой, обнаружил в ней кабачковую икру. Советские военные, за отсутствием водки, употребляли спирт. Добывали его у лётчиков и называли «ликёр шасси». Знаю, что в некоторых подразделениях в праздники делали бражку, гнали сахарную самогонку.
Афганцы кое-где делали виноградную самогонку — «кишмишовку». Один раз нас угощали ею в Чарикаре, причём, принесли её не в бутылке, а аккуратно туго завязанную в уголке целлофанового пакета. Некоторые афганцы, особенно длительно учившиеся в СССР, выпивали почти по-нашему и на Коран не оглядывались. Я помню рассказ одного офицера, летавшего в Ташкент. Он, смеясь, говорил, что когда зашли в магазин и увидели много водки, то, имея в виду трудности с этим делом дома, сочли, что им крупно повезло, и накупили её полные сумки, а когда зашли в другой магазин, там водки оказалось ещё больше.
Но среди афганцев, думаю, шире распространено употребление наркотиков, а не спиртного. Перед проведением военных операций с участием афганской милиции мы, советники, обычно ночевали в Чарикаре в одном из кабинетов царандоя. Солдаты, несшие службу на постах, среди глухой ночи обычно громко разговаривали, смеялись, стреляли вверх. Переводчики, выясняя, что происходит, докладывали, что солдаты ведут себя так, накурившись анаши. Наш афганский водитель отличался резко контрастным настроением: то был весел, смеялся, пел, то был злой, как волк. Как выяснилось, эти перепады настроения зависели от наличия или отсутствия анаши.
Бытовые картинки
На Баграмскую авиабазу от советской границы проложен керосинопровод (керосин — топливо для самолётов). Я слышал разговоры о случаях, когда афганцы простреливали или по-иному повреждали его, чтобы набрать керосина для бытовых нужд. По линии керосинопровода дежурили советские БТРы с запасом труб, которые выезжали для ликвидации аварий. Однажды, проезжая по Баграму, я заметил толпу афганцев, остановился. Оказывается, был повреждён керосинопровод, и образовалась лужа, точнее небольшой пруд керосина, и все набирали его в бочки и канистры, вёдра, кастрюли. К этой луже тянулись с посудой десятки, если не сотни людей. Мне объяснили, что на трубопровод вроде наехала и повредила его какая-то неизвестная машина. Я сообщил об аварии в штаб дивизии, но пока перекрыли задвижку, пока прибыли ремонтные БТРы, весь Баграм запасся на зиму топливом.
На крыше нашего дома была радиоантенна, которой мы пользовались. Её надо было починить, а лаз на крышу был только с крайней квартиры, которую занимал афганский офицер, женатый на советской женщине. Наш радист пошёл туда, постучал, объяснил, чего хочет, хозяина дома не было, а хозяйка не только не открыла, но даже разговаривать с чужим мужчиной не стала — такие правила у мусульман. Радист долго чертыхался в адрес землячки, а мы подтрунивали над ним.
Афганские семьи многодетные. Чуть отойдёшь от дома, стайки детей — тут как тут. Кричат: «Товарищ, что даёшь? Мыло даёшь? Спички даёшь?» Если за мной бежит воспитанница одного нашего сотрудника собачонка Пулька, величиной чуть побольше кошки, дети кричат: «Товарищ, саг (собаку) бакшиш (подарок) давай». Махаю рукой на собачонку, говорю: «Бери, бакшиш». Детвора устремляется к собаке, но она, храбрая в моём присутствии, вздыбив шерсть, с громким лаем бросается к детям, они с визгом, падая и кувыркаясь, убегают — у страха глаза велики.
Однажды наблюдал афганскую свадьбу. Отдельно по одну сторону нашего дома плясали в кружке женщины с бубнами. Одновременно по другую сторону дома плясали мужчины — ритмичный всё убыстряющийся танец под удары барабана. Мой приятель — соседский мальчишка Акбар, лет десяти, немного знающий по-русски, всё просил у меня пистолет, чтобы стрельнуть вверх, когда привезут «ханум» (ханум — женщина, здесь — невеста). Когда невесту привезли, действительно многие гости стреляли вверх из разного оружия. Потом на возвышении артисты давали концерт — играли и пели, а во дворе на скамейках гости слушали песни и музыку. Среди зрителей бесчисленное множество снующих везде детей.
Все афганские офицеры имели небольшие огороды, выращивали помидоры, огурцы, другую зелень. Тщательно ухаживали за посадками, искусно подводили канавку от поливного арыка к каждому растению. Случалось, что обострялись отношения с партизанами, и те где-то на своей территории перекрывали текущий к авиагарнизону арык. За 3–4 дня все огороды высыхали.
Поделиться книгой: