Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Быков
ПОД БАГРАМОМ
Благодарности
Выражаю сердечную благодарность за помощь в издании воспоминаний Сергею Викторовичу Гурееву, Вере Владимировне Пимченко, Владимиру Владимировичу Шапошникову, Александру Аркадьевичу Авласенко, а также сотрудникам служб финансов и тыла, предварительного расследования МВД Республики Беларусь.
Об авторе
Владимир Фёдорович Быков родился в 1937 году в Борисовском районе Минской области. После получения высшего юридического образования 16 лет работал в следственной службе органов прокуратуры. С должности заместителя Минского городского прокурора в 1975 году перешёл в систему МВД — возглавил следственный отдел столичного управления внутренних дел. В 1979 году стал заместителем начальника этого УВД. В 1981–83 годах служил в Афганистане руководителем советнической группы при командовании царандоя (милиции) провинции Парван. После возвращения на родину работал заместителем начальника следственного управления МВД республики, заместителем начальника УВД Минска; заместителем министра внутренних дел БССР и одновременно начальником следственного управления МВД. В 1986 году участвовал в ликвидации последствий чернобыльской катастрофы.
Имеет государственные награды Союза ССР, Республики Беларусь, Демократической Республики Афганистан, в том числе орден «Красная Звезда», почётное звание «Заслуженный юрист Белорусской ССР», афганский орден «Дружба народов». Предлагаемые записки В. Ф. Быкова — его воспоминания об афганских событиях.
Необходимый пролог
1980–81 годы, это, пожалуй, апогей того времени, которое впоследствии назвали эпохой застоя. На всех уровнях процветали круговая порука, злоупотребления, очковтирательство, пьянство. Бдение на службе считалось признаком дурного тона, неумения жить и решать вопросы. К тем, кто, как я, составлял исключение из общепринятых норм поведения, относились с пренебрежением, подозрением, как к «белым воронам» — почему, мол, не как все?
Моё гражданское и профессиональное становление пришлось на конец пятидесятых — шестидесятые годы. Обнажившиеся тогда репрессии, злоупотребления властью, беззакония не оставили нас, молодых, равнодушными. Мы стремились к торжеству права, законности, справедливости. Я всегда проявлял верность этим принципам в работе: не допускал бездоказательных обвинений, ущемления законных прав человека, но принимал строгие законные меры к виновным в преступлениях, не оглядываясь на их служебное положение и связи.
Сотрудники БХСС, следствия столицы знали об этом, искали и находили у меня как начальника следственного отдела и заместителя начальника УВД поддержку по многим делам, вызывавшим сильное противодействие преступников и их коррумпированных покровителей. В тот период подразделениями БХСС при моём непосредственном участии были выявлены факты взяточничества в службе управления рынками и в отделе горисполкома, ведающем распределением квартир, возбуждены по ним уголовные дела. По их материалам просматривались неблаговидные поступки некоторых руководящих работников.
Первый секретарь горкома КПБ (Компартии Белоруссии) подробно вникал в материалы этих дел, пристально следил, чтобы не были задеты лица, которым он покровительствовал, опасался, возможно, и сам за себя. Однажды он позвонил мне, строго спросил, кому докладывались некоторые материалы по одному из этих дел, резко с недовольством прервал разговор, не дослушав моих объяснений.
К этому надо добавить, что в своё время, как прокурору, мне приходилось принимать меры по нарушениям некоторых милицейских командиров, отдельные же «засвечивались» по материалам следствия и БХСС уже в период моей работы в системе МВД. Они интриговали против меня перед власть имущими, подливая масло в огонь: копает, мол, под начальство — опасный человек.
А тут как раз система МВД начала встревать в афганские дела. В 1980 году в командировке в ДРА (Демократическая Республика Афганистан) примерно по полгода побывал ряд сотрудников низовых подразделений минской милиции: Вячеслав Станиславович Макеев, Сергей Александрович Солонец, Сергей Матвеевич Скобля, Вячеслав Семёнович Провоторов и другие. Заговорили о предстоящем направлении в Афганистан и работников рангом повыше, профессионалов в оперативной работе, для советнической миссии по борьбе с бандитизмом, как тогда было принято именовать партизанское движение в ДРА. Назывались и конкретные фамилии руководителей УВД, включая столичное, уже прошедших медкомиссию и собеседование в Москве в связи с предстоящей командировкой.
Я в этом списке не фигурировал и даже думать не мог, что мне, недавно пришедшему в милицию, будет поручено столь серьёзное дело в чужой стране. Но после выявления упомянутых фактов коррупции один из подготовленных кандидатов сделал шаг в сторону, и его срочно заменили мной. Сделали это без предварительного вызова в Москву, без какой-либо инструктивной и психологической подготовки.
Я понимал, что это — ссылка, типа ссылки неугодных на Кавказ в период его завоевания Россией в позапрошлом веке. Близко знакомым говорил об этом. Но, как человек с погонами, присягавший стойко переносить тяготы и лишения службы, я, конечно, не протестовал и не роптал — приказ есть приказ, его надо выполнять.
В начале октября 1981 года я был направлен в Москву, а через три дня в составе группы работников системы МВД СССР прибыл самолётом в Кабул. Летел в этой группе из отпуска и офицер внутренних войск из Белоруссии Валерий Михайлович Левитин, который в дороге рассказал мне об обстановке в Афганистане, о том, чем приходится заниматься там сотрудникам МВД. Кстати, с В. М. Левитиным судьба вновь свела меня спустя пять лет уже в новой «горячей точке» — в зоне Чернобыльской катастрофы, где нам обоим пришлось нести службу летом 1986 года.
В Афганистане я прослужил два года. Это были, пожалуй, самые трудные годы в моей служебной биографии. Суровыми дорогами Афганистана прошли, наверное, около миллиона советских людей. Вот цифры из газетного интервью генерала Петра Чауса: «…в горах Гиндукуша погибли 14 553 советских солдат, офицеров, рабочих и служащих, 417 пропали без вести и попали в плен, более 50 тысяч получили ранения и контузии. Ещё 415 932 переболели свирепствующими в Афганистане болезнями. 771 белорус был доставлен на родину в „чёрных тюльпанах“, 757 стали инвалидами, а более ста из них впоследствии умерли от ран. 29 наших соотечественников покончили жизнь самоубийством.» («Белорусская деловая газета» за 15.02.1999 г).
Думаю, что память о них, об этой войне, должны сохранить не только сердца их близких, но и печатное слово, сохранить как урок, призыв к благоразумию, миру для людей, входящих в жизнь после этой войны.
Мои записки не содержат художественного или иного вымысла, а лишь то, что я сам пережил, увидел, услышал.
У меня был с собой фотоаппарат, и кое-что из увиденного могу проиллюстрировать снимками. Помощь в обработке фотоматериалов мне оказывал А. Е. Чабан — советник криминалистической службы МВД ДРА. В книге помещены и два сделанных им в Кабуле снимка.
Кабул-Газни
В Афганистане для новичка-европейца всё необычно. В Кабуле бросалось в глаза множество людей с оружием — в униформе и без; следы пуль на автомашинах и зданиях; необычно одетые люди, особенно женщины. В Кабуле немало и современных зданий, кварталов, но в значительной части это глинобитный, пыльный, малоухоженный восточный город. Кругом горы, на их отрогах зубцы древних каменных стен для защиты от нападений завоевателей и прилепившиеся высоко, как ласточкины гнёзда, дома. Мы, жители равнины, сильно ощущали особенности высокогорья. От недостатка кислорода уже часов с десяти донимали вялость, сонливость, слабость. Непривычно безоблачное для осени небо, жаркое солнце. В городе нет-нет да и слышна стрельба, особенно ночью. С 22 часов — комендантский час. Повсеместно, в том числе и в микрорайоне, где жили советские специалисты — вооружённые посты и патрули. Если даже на несколько минут задержался в соседнем доме после 22–00, на улице тебя остановит оглушительный окрик солдата «Дриш-ш-ш» (что-то вроде «Стой!»).
Непривычны повторяющиеся пять раз в день из мечетей призывы правоверных мусульман к молитве. Люди молятся, где их застанет положенное для этого время: Солдат, охранявший советское посольство, поставил у забора автомат и молится, такая же картина на посту автоинспекции.
Примерно через неделю-две после нашего прибытия у служебного входа в здание МВД ДРА, где размещалось и представительство МВД СССР, было кем-то заложено взрывное устройство. Взрыв прогремел утром за полчаса до начала рабочего дня. Никто не пострадал, но определённого психологического воздействия мятежники достигли.
В связи с этим взрывом и случившимся примерно в то же время похищением советского специалиста — геолога Ахрамюка много говорилось о вездесущих «бандитах» и их агентах, постоянно напоминалось нам о соблюдении правил безопасности советских людей в Кабуле. Запрещалось ездить общественным транспортом, ходить по одному на базар и в магазины, отлучаться с места проживания в вечернее и ночное время. Все мы получили и носили с собой пистолеты.
Первый месяц в Кабуле мы вникали в обстановку в стране, мероприятия афганских властей и работу советнического аппарата, участвовали в совещании по этим вопросам, проводившемся в нашем посольстве, выполняли разовые поручения руководства представительства.
Так, я вместе с одним из коллег составляли карту Афганистана с отражением на ней, по имевшимся докладам с мест, уездов (улусвали) и отдельных волостей (алакадари), не входящих в уезды, контролируемых правительством и мятежниками. Получалось, что в целом по стране из 186 улусвали власть полностью контролировала лишь 23 и частично (уездные центры) — 100. Из сотни алакадари полностью контролировались лишь 8 и частично (центры) — 38.
Помню ещё одно поручение — мы расследовали обстоятельства пленения мятежниками около двух десятков солдат царандоя одного из районных отделов кабульской милиции. Это происшествие в столице без каких-либо комментариев говорит об обстановке.
Ещё несколько впечатлений первых недель
Торговля. На моей памяти у нас дома хорошие вещи всегда были в дефиците, и купить приличную одежду, обувь, бытовую технику, тем более импортную, для большинства было недоступно. В Кабуле же нас поразило множество магазинов и небольших лавок (дуканов), изобилие в них всяческих товаров, произведённых в разных странах Азии, Европы, Америки. Нас это удивляло не только в сравнении с тем, что есть на Родине, но и тем, что это изобилие — в бедной, отсталой средневековой стране, где, как обычное явление, можно наблюдать детей и стариков, копающихся в мусоре, добывая остатки пищи, просящих милостыню. Кстати, делают они это очень тонко и изобретательно. На улице к тебе подбегает малыш лет четырёх-пяти и на хорошем русском языке просит «Инженер, молодой и красивый, дай афганьку». Если ты одет не в штатское, а в униформу, то просьба и комплимент те же, только уже с обращением «Командой». Вынимаешь горсть мелочи, отдаёшь просителю, и тут же из-за кустов к тебе подбегает целая толпа малышей и все просят «Дай мне, дай мне», лезут в карманы. На базаре дети лет 7–10 буквально вырывают сумку с купленными продуктами, чтобы поднести её и заработать несколько афганей (афгани — местная денежная единица).
Некоторое время спустя мы разобрались, что магазинное изобилие в Кабуле далеко не для всех, его услугами пользуется, пожалуй, меньшая часть населения. Большая часть не имеет средств для этого.
Спустя месяц после прибытия я был командирован в город Газни, по соседству с которым находилась провинция Пактика — предполагаемое место моей службы. Она полностью контролировалась мятежниками, правительственных сил там практически не было, как и советнического аппарата. Обстановка в провинции Газни, как и в её центре, была непростая. Мятежники контролировали значительную часть территории. Войсковые операции против них проходили тяжело, результатов давали мало. В провинциальном центре и его окрестностях партизаны начинали действовать — обстреливать отдельные объекты, машины на дорогах уже часов в 14–15, а ночью нападали на посты и подразделения милиции, армии, на дома активистов правящей НДПА (Народно-демократическая партия Афганистана).
В разведывательной информации, сводках, разговорах часто упоминался Саид Джагран (в переводе «Святой майор»), руководитель компактно проживавших хозарейских племён, формирования которого строились строго по армейской структуре, имели военную форму. Рассказывали, что Саид Джагран учился в СССР в военном училище или академии, вместе с советским командиром, которому пришлось командовать полком в боевых действиях против Саида Джаграна.
По сравнению с Кабулом поражал даже вид занимаемых советниками комнат: подоконники до уровня роста человека заложены мешками с песком, в одной из комнат на мешках установлен ручной пулемёт. На ночь клали свои автоматы под кровати в полной готовности к стрельбе. По рассказу работавших здесь коллег, 30 сентября мятежники произвели массированный обстрел губернаторского дома, где размещались советники. При этом от разрыва снаряда получил тяжелейшие раны и погиб военный советник полковник Кузнецов.
Советнический аппарат в Газни был в значительной части белорусским. Партийным советником был Любченко Анатолий Тихонович из Могилёва, военным советником афганской дивизии — полковник Магер Евгений Васильевич из Орши, руководителем советнической группы МВД — полковник милиции Объедков Виктор Алексеевич из Бреста.
Я непритязательный к бытовым условиям человек, не в тягость мне приготовление пищи, но в Газни это было очень тяжёлым делом. Через каждые четыре дня надо было дежурить по кухне — готовить еду для шести человек. Окна в коридорах губернаторского дома повыбиты, везде гуляет ветер, а в тёмной комнатёнке на полу стоят поварские орудия: кастрюли, миски, два примуса, бачок для воды (воду периодически привозила пожарная машина). Корячась на полу, надо было приготовить завтрак (обычно каша, чай), накормить людей, затем нагреть воды, помыть посуду. Пока это сделаешь — надо варить обед. А это уже и суп, и что-либо второе, и третье. Пока с этим управишься — пора ужинать. А люди нервные, злые от войны и всяческого дискомфорта. Тут и профессиональный повар вряд ли мог бы всем угодить.
Съездили мы как-то в советский полк помыться в бане. Правда, пока возвращались по дороге, покрытой на 20–30 сантиметров слоем мельчайшей пыли, изрядно запылились. Решили делать свою баню. Спустя пару недель с помощью царандоя нашли специалиста, который сварил обогревательный агрегат, и в одной из комнат устроили баню. Упомянутому мастеру не простили даже такое невинное сотрудничество с «шурави» (советскими) — его и сына мятежники вскоре арестовали и увели. Их судьба осталась нам неизвестной.
Новый 1982 год встречали за столом с пловом, приготовленным переводчиками — сотрудниками милиции из Таджикистана. Пригласили губернатора и первого секретаря провинциального комитета НДПА. Праздник был омрачён тем, что накануне попала в засаду мятежников группа солдат и активистов одного из пригородных районов. Были подбиты из гранатомётов два танка, погибло 11 человек, в том числе начальник районной милиции и секретарь райкома НДПА. Один из наших гостей весь праздничный вечер горько рыдал, вспоминая погибших товарищей, и его никак нельзя было успокоить.
Помню очень колоритных «защитников революции», вооружённых столетней давности винтовками, двое из них, кстати, воевали на стороне мятежников и лишь несколько месяцев назад перешли на сторону правительства.
Вертолёт, которым я возвращался в Кабул, несколько раз «приседал» в безлюдных местах — доставлял хлеб и письма небольшим гарнизонам советских постов. Поразил вид солдат, забиравших груз от вертолёта: невесёлые, запылённые, одетые в изношенную рваную одежду и обувь без каких-либо воинских знаков различия.
Чарикар — Баграм — Саланг
В феврале 1982 года я получил назначение руководителем советнической группы МВД СССР в провинции Парван, где проработал 20 месяцев. Провинция расположена севернее Кабула, её центр — город Чарикар стоит на автотрассе, ведущей от Советской границы до Кабула. Провинция известна многим советским военным крупнейшей в Афганистане авиабазой Баграм, высокогорным перевалом Саланг, а также Панджшерским ущельем — базой одного из видных полевых командиров мятежников Ахмад Шаха Масуда, ставшего после вывода советских войск министром обороны переходного правительства Афганистана. Позже он командовал противостоящими талибам силами Северного альянса и в сентябре 2001 года погиб от взрыва бомбы террористов-смертников, подосланных якобы Усамой бен Ладеном.
Важное стратегическое положение провинции, наличие сильного, хорошо организованного и активного партизанского движения обусловили присутствие здесь значительных советских сил: дислоцировался штаб и подразделения двух полков мотострелковой дивизии, отдельные парашютно-десантный и сапёрный полки, батальон охраны Баграмской авиабазы, авиационные части и обслуживающие их подразделения. Боевую школу здесь прошли многие из высшего состава армий стран СНГ, включая и руководителей министерств обороны. Афганские вооружённые силы, кроме частей ВВС и ПВО, были представлены пехотным полком, дислоцировавшемся в уездном центре Джабаль-ус-Сарадж, и расположенным в Чарикаре оперативным батальоном главного управления защиты революции (ГУЗР) МВД ДРА (ГУЗР — что-то вроде главного управления внутренних войск МВД).
Военно-политическая обстановка здесь постоянно была напряжённой, опасной, а иногда просто драматичной. Мятежники регулярно нападали на колонны автомашин, обстреливали их, захватывали грузы, людей. В районе перевала Саланг иногда полностью уничтожали целые автоколонны. Широко практиковалось ими минирование дорог, обстрелы из миномётов и безоткатных орудий населённых пунктов, контролируемых правительством, массированные нападения на объекты правительственных сил. Особенно часто штурмовали они расположенный вне авиагарнизона центр уезда Баграм, часто донимали методичными миномётными обстрелами провинциальный центр. Сильно ощущались фракционные трения внутри правительственных органов, дезорганизующее влияние агентуры мятежников.
Территория провинции в мою бытность там неоднократно была полем масштабных боевых действий, проводившихся советскими войсками с участием афганских сил — прежде всего для ликвидации базы Ахмад Шаха в Панджшерском ущелье. Немало наших людей погибло и было искалечено на этой земле. Недаром в одной из популярных в тех местах самодеятельных песен есть такие слова:
Припев той же песни звучит так:
Действительно, ландшафт там неповторимый: на высоте около 1500 метров над уровнем моря равнинный участок почти круглой формы, километров 50 в диаметре, а вокруг высокие горы до пяти тысяч метров со снежными вершинами. Впечатление такое, что находишься на дне глубокой миски. Равнину обычно называли
Зелёная зона, как и горные ущелья, в основном контролировалась мятежниками, они же распоряжались примерно в половине уездных центров, другую их половину с примыкающими кишлаками контролировало правительство. Окопы и землянки мятежников располагались буквально в 100–200 метрах от границы провинциального центра со стороны зелёной зоны. У городской черты, в том числе напротив позиций мятежников, в глинобитных усадьбах — крепостях с высокими дувалами (стенами) располагались посты царандоя. Вдоль Кабульской автотрассы километров через 5 располагались советские посты силой около взвода каждый, кое-где с орудиями и танками. Баграмский аэродром и весь авиагарнизон охраняло афганское воинское подразделение и советский батальон охраны.
В Чарикаре имелась фабрика по производству кишмиша (изюма). Известен Чарикар и таким промыслом как изготовление ножей. Делают их с выбрасывающимися, фиксирующимися лезвиями, обычные карманные ножи различных видов и размеров. На лезвия путём травления наносятся надписи типа «Как не зазнавайся, всё равно попадёшь на нож». Баграм — поселение чисто военного назначения. Интересен уездный центр Джабаль-ус-Сарадж. Расположен он у подножия высоких гор, от него начинается подъём по автотрассе до перевала Саланг. Селение очень живописное. В нём располагалась летняя резиденция короля Афганистана. Её постройки, сад, омываемый текущими с гор ручьями, сохранялись властями. В Джабаль-ус-Сарадже имелась ткацкая фабрика. Мы её как-то посещали. Оснащена она допотопным оборудованием. Изготовляла примитивную ткань типа мешковины, только белую. В Джабаль-ус-Сарадже и Чарикаре имелись небольшие гидроэлектростанции.
Знаменитый перевал Саланг проходит по хребтам Гиндукуша на высоте 3 тысяч 600 метров у северной границы провинции Парван. Построен он в 50–60-е годы с помощью Советского Союза. Он позволил круглый год ездить через перевал, который раньше три четвёртых года был непреодолимым. Самая верхняя точка перевала Саланг — тоннель длиной более 2500 метров, пробитый в горном хребте. Преодоление и эксплуатация столь высокогорного перевала дело непростое. Нередки были случаи, когда автомашины сваливались в пропасть, или на нижний виток дорожного серпантина, либо машина с отказавшим мотором или тормозами катилась по дороге вниз, сталкиваясь с идущим вслед транспортом. Иногда перевал накрывали огромные снежные лавины, снося мосты, разрушая и покрывая многометровым слоем снега значительные участки дорожного полотна. Во время войны перевал эксплуатировался с огромными перегрузками. Однажды в результате сильной загазованности тоннеля от работавших двигателей массы машин погибло несколько десятков человек. Специальная служба следила за техническим состоянием дороги на перевале, вела ремонтно-восстановительные работы, следила за режимом движения, обеспечивающим вентиляцию (проветривание) тоннеля.
Как видим, трудности в преодолении Гиндукуша даже теперь, после постройки автодороги и тоннеля, велики. Можно представить, как всё это было раньше. Не случайно Гиндукуш в переводе означает «губящий индийца». Согласно преданиям, такое название горные хребты получили из-за гибели в снежных горах индийских купцов, возвращавшихся из Самарканда.
«Наша служба и опасна, и трудна…»
В большей или меньшей мере мы занимались всем тем, чем занималась местная милиция, вникали во все сферы её деятельности, помогали, подталкивали, были связующим звеном с советским командованием, выступали арбитрами в конфликтах между руководителями, возникавших на почве фракционных партийных амбиций и интересов.
Работа милиции (полиции) во всех странах схожа по своему содержанию. Для милиции Афганистана того периода требуется сделать существенную оговорку — вся её деятельность имела преимущественно военную окраску. Важнейшими задачами были оборона областного и уездных центров, сбор разведывательной информации о силах, планах мятежников, участие в проводившихся частями Советской и Афганской армий боевых операциях. Проводились они для ликвидации сил мятежников и расширения зоны контроля власти, для призыва новобранцев, в том числе с территорий, контролируемых партизанами.
На втором месте — охрана порядка и безопасности в контролируемых правительством населённых пунктах, в том числе при проведении митингов и других массовых мероприятий, охрана важных объектов. Ну и, естественно, комплектование подразделений, снабжение оружием, боеприпасами, снаряжением и продовольствием; подготовка и обучение личного состава. Так, у нас в провинции была создана учебная рота и организована подготовка сержантов царандоя.
Соответственно решаемым задачам милиция была вооружена не только лёгким стрелковым оружием, но и пулемётами, 82-миллиметровыми миномётами. В оперативном батальоне имелись и бронемашины — БТРы, БРДМ. Комплектовалась милиция, как и армия, солдатами срочной службы.
Опасной была служба в милиции. Память моя уже потеряла цифры, характеризовавшие её деятельность. Запомнилась лишь цифра 57 — это число погибших сотрудников и солдат милиции провинции Парван за время моего пребывания там. Общая численность милиции в провинции была около двух тысяч человек. Силы мятежников оценивались более чем в десять тысяч — точной цифры, фигурировавшей в наших отчётах, не помню.
Поскольку провинциальный центр не был безопасным для проживания советских людей, советнический аппарат (партийный советник, группы советников МВД и КГБ) располагался в Баграме. На работу в Чарикар мы все вместе ездили на афганском БТРе; выезжали в 7 часов, возвращались около 14. Каждый из нашей советнической группы был вооружён автоматом и пистолетом, всегда носил их при себе в дороге и в Чарикаре. Из Кабула нас несколько раз предостерегали о планах мятежников захватить нас при этих поездках, получали мы такую информацию и на месте. В связи с этим тренировались, как действовать на случай нападения. Девятикилометровый отрезок разбитой полупросёлочной дороги от Баграма до Кабульской трассы, который постами не охранялся, мятежники нередко минировали. Иногда, возвращаясь из Чарикара, мы видели по 3–5 подорвавшихся на минах и сгоревших автомашин. Были случаи, когда советский пост у поворота с трассы на эту дорогу на несколько часов задерживал транспорт, в том числе и наш, до окончания разминирования.
Нам, правда, везло. Лишь один раз осенью 1982 года в пути было происшествие. Уже на Кабульском шоссе мы увидели сгоревший газик и поврежденную бронемашину сапёрного полка. Знакомые нам офицеры — сапёры лежали за камнями и вели огонь в сторону зелёной зоны. Мы, немного приостановившись, поддержали их огнём из крупнокалиберного пулемёта БТР и быстро вызвали помощь с расположенного километрах в двух советского поста. Среди сапёров жертв не было, кое-кто получил лёгкие ранения. Мои люди проведывали их в госпитале, и сапёры рассказали, что когда мы приостанавливались, мятежники стреляли из гранатомёта и по нашему БТРу, но промахнулись.
Под огнём из стрелкового оружия пришлось быть не раз. Однажды во время операции пулемётная очередь взрыхлила землю прямо под ногами у нас с переводчиком.
Рад, что из нашей группы все живыми вернулись домой. Березюк Г. Н., правда, получил лёгкие осколочные ранения рук от разрыва мины. В Афганистане же в целом были отдельные случаи гибели сотрудников системы МВД СССР, несмотря на очень жёсткие требования из Кабула и Москвы по обеспечению их личной безопасности.
Наиболее близкие мне профессионально вопросы расследования преступлений были на дальнем плане, и я их мало касался. Да и число чисто уголовных проявлений было невелико — сказывалось следование жителей строгим предписаниям Корана. Помню случаи наезда автомашинами, идущими по автотрассе, на афганских женщин. Одетая в паранджу женщина фактически лишена бокового зрения и, переходя дорогу, не замечает идущих автомашин. Машины же, особенно отставшие от колонн, шли обычно на большой скорости. Я информировал советское командование о таких происшествиях. Приезд в семью пострадавшей представителей воинской части с соболезнованиями и двумя-тремя ящиками продуктов обычно снимал все вопросы с родственниками: никто никаких жалоб и претензий не предъявлял.
Я упоминал, что в Афганистане было множество людей с оружием: это и военные, и царандой, и ХАД (служба безопасности, вроде нашего КГБ), и партийные активисты, которые числились в партийном и государственном аппарате уездов, контролируемых мятежниками, а фактически несли вооружённую службу на постах в других уездных или провинциальном центрах; это и члены групп защиты революции — вооружённые группы местного населения, как бы группы самообороны в городах и кишлаках — нередко бывшие партизанские отряды и группы, перешедшие на сторону правительства. Вооружены все эти люди были преимущественно автоматами Калашникова, были на вооружении также автоматы времён Отечественной войны — ППШ и даже английские винтовки «БУР» позапрошлого века. Самым популярным у личного состава правительственных сил, да и у мятежников, был автомат Калашникова. Афганцы отлично выговаривали непростую для них русскую фамилию оружейного конструктора. Разве что ударение делали на последнем слоге и все без исключения требовали именно такие автоматы, утверждая, что все другие — «хароб» (плохие). У меня есть несколько снимков, захваченных в Панджшерской операции, где сняты мятежники с разным оружием, в том числе и с автоматами Калашникова. С таким же автоматом встречал в одной из операций мальчишку — «защитника революции», родители которого погибли от рук партизан.
Размещались мы в Баграме в домах, где жили и семьи афганских офицеров-лётчиков. Бытовые условия были удовлетворительные — жили по 3–4 человека в квартире, отопление — металлические керосиновые печки, нормально можно было приготовить пищу. Крупу, масло, макароны, консервы нам продавали по спискам в посольском магазине в Кабуле; мясо, овощи, фрукты покупали на базаре в Чарикаре, хлеб добывали по земляческим каналам в воинских частях. За продуктами и получением зарплаты кто-либо из нас летал в Кабул, приурочивая эти поездки к проводившимся там совещаниям, либо сдаче ежемесячных отчётов о нашей работе. С транспортом особых проблем не было — с авиабазы обычно попутные вертолёты, самолёты до Кабула были.
Помимо работы в Чарикаре, после возвращения в Баграм, во второй половине дня я обычно ездил один или со старшим советнической группы КГБ и партийным советником в воинские части, поддерживал требуемые обстановкой контакты с их командованием, обменивались данными о складывающейся ситуации, развединформацией. Обсуждал и решал, кроме того, вопросы, возникавшие у моих подчинённых, бытовые проблемы, занимался перепиской с Кабулом.
Рабочая неделя наша — 6 дней, выходной один, по мусульманским обычаям — пятница. Одежда у нас была самая разнообразная: кто был в униформе царандоя, кто в советском армейском, кто в штатском; осенью и зимой в куртках, бушлатах.
Непосредственно в нашей группе было 9–10 советских офицеров системы МВД: два советника в оперативном батальоне (один — при командире, другой — при замполите), 3–4 советника царандоя (по политработе и кадрам, охране порядка и оперативной работе, по тыловым вопросам), 2–3 переводчика. Действовала, кроме того, группа «Кобальт» из 6–7 человек с двумя БТРами, самостоятельно занимавшаяся сбором развединформации о противнике. Базировалась она отдельно от нас — в одной из воинских частей.
С моим начальством в Кабуле поддерживалась шифровальная связь. Мне приходилось носить при себе шифры, лично зашифровывать свои и расшифровывать поступившие радиограммы. Передавались и получались они в виде групп цифр по радиосвязи МВД ДРА из Кабула в Чарикар и обратно. Должен сказать, что эта зашифровка-расшифровка создавала ещё больше неудобств, чем газнинские дежурства по кухне. Шифроделу меня обучали в Кабуле 2–3 дня и досконально я его, конечно, не освоил. Плюс к тому, при многочисленных других заботах и обязанностях, которыми была занята моя голова, полностью сосредоточиться на этом кропотливом деле я не мог. Зашифровка и, особенно, расшифровка поступивших «ЦУ» (ценных указаний) давалась с трудом. Иногда до глубокой ночи бился над этим. На втором году службы, правда, прислали радиста-шифровальщика с радиостанцией, и тогда я почувствовал себя, как говорят, «белым человеком».
Всегда тяжёлая обстановка в провинции осложнялась обычно весной-летом, когда погода благоприятствовала партизанским действиям и мятежники активизировались. Даже в большой войне, такой, скажем, как в 1941–1945 гг., активные боевые действия, тем более крупномасштабные войсковые операции, не велись непрерывно на всех фронтах. Тем более нельзя представлять беспрерывными боевые действия в условиях гражданской войны. Нередко они носили характер отдельных вооружённых акций и ответов на них. Помню успешную засаду, устроенную советским и афганским подразделениями, в результате которой погибло много мятежников, а более десятка раненых было захвачено в плен. Мятежники в ответ через несколько дней захватили на дороге автобус с тремя десятками офицеров афганской армии и пленили их.
Использовался и такой
Вряд ли будет интересно хронологично рассказывать о всех 20 месяцах работы в Парване, да и трудно всё последовательно восстановить в памяти. Я фрагментарно остановлюсь на двух периодах — май-июнь 1982 года и лето 1983 года.
Панджшерская операция
Панджшерское ущелье тянется более чем на сто километров от равнинной части провинции Парван и Каписо. Поговаривали, что оно богато драгоценными камнями и мятежники их добывают, продают в Пакистан, покупая за вырученные средства оружие и другое необходимое для войны. Так ли это — точно не знаю, но один раз в операции, проводившейся 108-й дивизией, был захвачен караван, вывозивший из ущелья полудрагоценный камень лазурит — я лично видел кучу этого камня.
«Пандж» переводится с афганского как «пять», «шер» — «лев». В советских газетах позже это ущелье упоминалось как «долина пяти львов». У Ахмад Шаха там были свои органы власти, воинские формирования, базы для обучения и снабжения партизанских групп, тюрьма и даже прокуратура. Имелись иностранные советники. Согласно разведданным были там и пленные советские солдаты, человек 10–15, которые привлекались для обучения личного состава военному делу. Силы Ахмад Шаха действовали на территории нескольких провинций северной части страны.
В мае 1982 года советскими и афганскими войсками проводилась большая войсковая операция в Панджшерском ущелье. Количество привлекавшихся для этого сил мне точно неизвестно, по-моему, счёт их вёлся на дивизии. Руководило операцией с советской стороны командование 40-й армии, которая вместе с приданными силами и составляла тот «ограниченный контингент советских войск в Афганистане», о котором писали в газетах. С афганской стороны было представлено высшее руководство вооружённых сил вместе с заместителем советского главного военного советника.
Я в планы и детали действий частей и соединений в этой операции посвящён не был, хотя определённую причастность к операции в силу своего служебного положения имел. Накануне операции мной была представлена группе военной разведки ГРУ и в штаб 108-й дивизии обширная и добротная разведывательная информация по Панджшерскому ущелью. Как я потом узнал из разных источников, в ходе операции она полностью подтвердилась. Командование операции было удовлетворено её разведывательным обеспечением. В операции широко использовались вертолётные десанты, и в течение короткого времени ущелье было захвачено, в него втянулись советские и афганские подразделения.
В августе 1982 года в советской прессе впервые было сказано о масштабных боевых действиях против мятежных сил в Афганистане, и сказано было именно о Панджшерской операции мая 1982 года. Специальный корреспондент «Правды» контр-адмирал Тимур Гайдар (сын писателя Аркадия Гайдара и Лии Лазаревны Соломянской — Ред.) в трёх плакатно-оптимистических репортажах рассказал о боевых действиях афганских солдат и офицеров. Вскользь, стыдливо были упомянуты и скромные помощники боевых афганцев — советские сапёры и вертолётчики. Реально, в операции, как я знаю, всё было скорее наоборот — первую скрипку играли советские части, солдаты, командиры, а роль помощников — афганские. Я говорю об этом не для упрёка автору, понимаю, что он выполнял определённое политико-идеологическое, дипломатическое задание и вполне с ним справился.
В упомянутых публикациях говорится:
Несколько лет тому назад в газете «Труд» её обозреватель Владимир Снегирёв опубликовал большую статью об Ахмад Шахе Масуде и даже интервью с ним. В этих материалах сказано, что Масуд имел полное представление о планах советского командования и все его решения становились известными Масуду, что резидентом его агентурной сети в армии был начальник разведуправления афганского генштаба генерал Халиль; сам Масуд утверждает даже, что у него была агентура и среди советских офицеров и генералов.
Не берусь оценивать эти утверждения. Отмечу лишь, что удержать в секрете подготовку большой войсковой операции в стране, объятой гражданской войной, когда агентура мятежников имелась во всех органах власти, крайне затруднительно.
Вернусь к самой операции. Началась она 17 мая, и через три дня ущелье было захвачено. По указанию командования операции, кабульского и провинциального руководства, в уезд Панджшер вводилась новая власть: начальник уездной администрации, милиция, партийные активисты. Я привлёк группу «Кобальт» с двумя БТРами (командовал ею Алексей Анощенков) и вместе с партийным советником Кадочкиным А. М. и сотрудниками нашей советнической группы Юрием Выскубом и Мирали Гафуровым, советником зоны «Центр» Корнейчуком В. М., командующим царандоя повёл в ущелье колонну из 16 грузовиков с солдатами милиции (человек 150), необходимым вооружением, снаряжением, продовольствием.
Запомнилось большое количество сожжённой противником бронетехники у входа в ущелье, часть её была уже ржавая, видимо, лежала с более давних времён — это была не первая операция против главной базы Ахмад Шаха. На протяжении километров 7–10 от входа дорога шла по высокому карнизу на правом берегу реки Панджшер. Дорога очень узкая с односторонним движением, некоторые её участки каким-то образом укрепляли сапёры после разрушения мятежниками или взрывов заложенных ими мин. Дальше ущелье несколько расширялось — переходило в неширокую долину с полями, садами, кишлаками.
В упомянутых публикациях «Правды» справедливо констатируется, что в горах гораздо легче наладить оборону, чем вести наступление, что, заняв выгодную позицию, даже несколько человек могут задержать роту, а то и батальон. Действительно, несмотря на захват ущелья, боевые действия в долине, когда наша колонна вошла туда, продолжались. В районе кишлака, где располагался полевой штаб 108-й дивизии, откуда-то с гор бил крупнокалиберный пулемёт, по нему методично вели огонь из орудий, видны были разрывы снарядов в горах. Подавить огневую точку, расположенную в горной пещере, невероятно трудно. Над долиной кружат вертолёты. На земле много бронетехники, артиллерия на огневых позициях, колонны автомашин.
Запомнились спустившиеся кое-где с гор к текущим у дороги ручьям советские солдаты: одни жадно пьют прямо из ручья, другие, погоняя оставленных хозяевами осликов, везут в горы притороченную на их спинах посуду с водой.
К концу дня мы благополучно прибыли в кишлак Анаву, в нём пусто, в окрестностях слышна стрельба, кое-где дымятся развалины домов, бродят оставленные жителями куры, козы. Тяжело на душе, щемит сердце. Невольно вспоминаются военные годы, жизнь в оккупации, немецкие операции против партизан на моей Родине в районе озера Палик, как мы всей деревней прятались в лесу, жили на островке среди болот, как были расстреляны немцами мой отец и дед. Возникают мысли — а благое ли дело делаем мы здесь? Что потеряли и что найдём в этой бедной несчастной стране? Заботы, чувство служебного долга, опасности, да, видимо, и следы идеологических стереотипов, отгоняют эти мысли, заталкивают их в дальние закоулки сознания.
В Анаве переночевали, нашли помещения для милиции и после разгрузки автомашин повели колонну обратно. По дороге опять зашёл в штаб 108-й дивизии. Её командир — генерал Миронов В. И. сообщил, что и его подразделение, и нашу милицию в Анаве уже обстреляли, но серьёзных последствий нет. Мы двинулись дальше. Там, где долина кончается, нас остановил советский пост. Подполковник, подразделение которого прикрывало вход из долины в узкую часть ущелья во избежание захвата или минирования этой части дороги, дальше двигаться нам не разрешил. Объяснил, что засветло по этой односторонней дороге пройдёт колонна сюда, в ущелье, а двигаться по этому карнизу ночью крайне опасно. Он разрешил нам переночевать в расположении батальона, но отвёл нам сектор обороны на случай ночного нападения, и мы поочерёдно стояли на постах в этом секторе. Утром двинулись дальше, 23 мая возвратились в Чарикар, затем в Баграм.
Пока мы ходили в Панджшер, оперативный батальон МВД ДРА, дислоцированный в Чарикаре, вместе с советскими десантниками участвовал в локальной операции против мятежников у одного из кишлаков провинции Каписо. При этом 20 человек попали в окружение, 8 из них были убиты, а 11 человек, включая командира роты Шафиуло, были пленены мятежниками. Пленение это наводило на серьёзные размышления, поскольку на Шафиуло в службу госбезопасности, да и в царандой поступала информация о связях с мятежниками его и других военнослужащих оперативного батальона.
Где-то 26 мая стало известно, что царандой уезда Панджшер подвергся серьёзному нападению мятежников. Погиб командированный туда начальник одной из служб провинциального командования царандоя Залмай. Вместе с моим переводчиком Мирали Гафуровым мы вновь направились в Панджшерское ущелье — изучить обстановку на месте, оказать помощь. Летели попутным советским военным вертолётом. Они летали парами, и пока мы в ущелье выскакивали из своего, зависшего где-то в метре от земли, второй делал круги, прикрывая его.
Приземлились мы там, где размещался полевой штаб 108-й дивизии, было это днём и нападение противника казалось невероятным, но только мы отошли от места высадки, как в расположении подразделений началась беспорядочная стрельба. Мы залегли за камни, но вскоре выяснилось, что по какой-то причине загорелась бронемашина и рвались патроны и снаряды её боезапаса. Недалеко на пустыре мы нашли группу солдат царандоя и сваленное в кучу имущество, боеприпасы, оружие. Выяснилось, что ночью партизаны напали в Анаве и на царандой, и на советский батальон. Обстановка сложилась столь неблагоприятная, что они вынуждены были оставить Анаву. Оружие унесли, а имущество в основном оставили. До нашего прилёта колонна ушла к месту прежнего расположения за имуществом. Из штаба дивизии, поддерживавшего радиосвязь с колонной, мы следили за её продвижением. Туда она добралась нормально, а при движении обратно дорога оказалась заминированной, один из БТРов сопровождения подорвался на мине. Разминирование задержало движение колонны, и она вернулась лишь к вечеру. Мы за это время нашли крепость-усадьбу для размещения царандоя, так как было решено в дальнейшем размещать уездные власти здесь. По прибытии колонны побеседовали с личным составом, разобрались с потерями, что надо восполнить и по возвращении в Чарикар организовали доставку недостающего.
Мятежный батальон
А в оперативном батальоне ситуация развивалась так. Два пленных сержанта вскоре вернулись, заявив, что сбежали от мятежников. Шафиуло и ещё четверо солдат оказались в селении в километре от места расположения батальона. 27 мая, когда я и командующий царадоя Гулом Мустафа Юсуфзой отсутствовали в Чарикаре в связи с Панджшерской операцией, командир опербатальона Дауд провёл «операцию» и «освободил» Шафиуло и четырёх солдат. Обстоятельства освобождения и оперативные данные явно указывали на инсценировку освобождения. Мятежники, видимо, боялись расшифровать своего агента, если бы просто отпустили его.
Здесь необходимо отметить, что отношения между командованием опербатальона с одной стороны, командующим царандоя и провинциальным государственным, партийным руководством — с другой «не складывались» длительное время и вроде бы из-за фракционной борьбы внутри организации НДПА. «Самостийность» батальона проявлялась не только в его военной пассивности, спорах с провинциальным руководством. Однажды он «ошибочно» обстрелял из миномёта наш командный пункт в одной из локальных операций. Были раненые.
В конце мая ХАДу провинции стало известно, что среди документов партизан, захваченных в Панджшерском ущелье, обнаружена исламская карточка Шафиуло — он был членом одной из воюющих с правительством партий. Получены были и сведения о том, что Шафиуло совместно с командиром опербатальона Даудом помогали мятежникам. ХАД, однако, опасаясь, что арест Шафиуло может вызвать вооружённый эксцесс со стороны опербатальона, являвшегося самой значительной военной силой в Чарикаре, не стал сам арестовывать Шафиуло, а просил центральный ХАД в Кабуле осуществить этот арест.
Обстановка в Чарикаре и провинции в целом продолжала накаляться. Дауд, другие офицеры опербатальона и царандоя — халькисты развязали активнейшую кампанию против командующего царандоя, принадлежавшего к фракции парчамистов. В связи с гибелью в Панджшере упомянутого выше Залмая (халькист) среди личного состава велась настойчивая пропаганда о том, что Залмай чувствовал, что погибнет, не хотел ехать в Панджшер, но командующий его всё же отправил, и Залмай якобы завещал, чтобы командующий не присутствовал на его похоронах. Юсуфзоя вынудили, таким образом, не пойти на похороны. По каким-то местным традициям, возможно, по мусульманским канонам, я до конца эти тонкости не уяснил, такая ситуация считалась для командующего крайне позорной что ли. В общем, его допекли так, что этот крепкий 35-летний офицер совершенно расстроился. Прибыв рано утром 31 мая в Баграм, он, не в состоянии сдерживать рыдания, заявил, что полетит в Кабул к министру с рапортом о своей отставке. И я, и он понимали, что травят его, скорее всего, именно с целью устранить с занимаемого поста. Я убеждал, что при напряжённейшей ситуации в провинции его отставка ещё более осложнит её. Налил ему для снятия стресса сто граммов и с большим трудом отговорил его от этого шага. Он вернулся в Чарикар, и мы с ним продолжали дружно работать. А командир он был хороший — энергичный, грамотный, требовательный.
Поделиться книгой: