Убийство в «Долине царей»

— «Подчеркнем все достоинства!» — хотя бы. Заглянем, откроем глаза котятам бизнеса? Это теперь в жизни главное — пустить пыль в глаза и карманы обчистить. А почему бы и вам не попробовать? Представь рекламу по телевизору: «В народе базарят: с милым и в шалаше рай. А если у вас шалаш от фирмы „Трипун энд Грань корпорейшн“? Сорок килограммов хвойных веток и четыре перекладины из нержавеющей березы! В комплект также входят котелок и две рогатины для приготовления пищи. Молодоженам — скидка, бомжам — поблажка»!

— Но все-таки встреться с Трипуном, пожалуйста.

— Но кем он мне будет служить? Мой товар — идеи, а добросовестный кладовщик из его головы никудышный. Она у Трипуна, конечно, большая, но и пользуется он ею, как слон: откатить бревно хоботом и уложить в штабель он способен, но мои требования к будущим подчиненным выше.

— Попробовать можно? Трипун совсем не такой, как ты думаешь. Он очень ответственный, он ждет поручений, вот и поручи.

— Лучше я напишу еще одно письмо, в котором выражу свое восхищение его терпением и исполнительностью. В конце каждого предложения я поставлю восклицательные знаки, они будут смотреться, как команда баскетболистов, провожаемая толпой поклонников.

— Ты можешь говорить серьезно? Как в прошлый раз.

— Ко мне пришла весна и прописалась, а у Трипуна — бесполое лето. Пусть подождет пару месяцев осени, позагорает, попьет пивка. А еще лучше — пусть уподобится японцу: найдет пару валунов в поле и сядет смотреть, как они растут.

— Ладно, мне пора, — решила Грань.

— Извини, домой не приглашаю. Боюсь, БЖ покусает тебя или поцарапает до крови…

Аредов пришел с цветами в квартиру, ставшую коммунальной, но еще сохранившую бытовые признаки сожительства, и сказал бывшей жене:

— Когда ты научишься запирать дверь от воров? Наверное, я не все о тебе знаю. Может, в детстве ты вовсе не скакала по ущельям, а провела на улице и кормилась щедростью помойки? Ты не встречала замков, когда приходила в гости на соседнюю свалку. Ведь и готовить там тебя не учили, по сей день питаешься от случая до чьей-нибудь милости.

— Хоть бы «привет» сказал.

— Знаешь, я презираю тебя до такой степени, что даже в самом благодушном настроении вместо «здравствуй» смогу выдавить лишь «пошла в жопу».

— Это мне? — увидела цветы и удивилась.

— С чего вдруг? — удивился. — Дочери.

— Значит, у тебя завелись деньги.

— Нет, я их сам завел назло и буду размножать в клетках, подкармливая мелочью.

— Только плати алименты на детей. Ты же сам говорил: «Эти дети мои, а не твои, потому что умеют доставать языком до носа, как и я, а ты не умеешь».

— Обратись в суд или по месту работы.

— Что мне с исполнительного листа! Этих денег даже на хлеб не хватит.

— А ты попроси у кого-нибудь, раз у бывшего мужа нет. Ты ведь привыкла. Хотя бы у своего поручика, пока он окончательно не сбежал. Знаешь чем он занимается? Цементянников рассказывал: просматривает объявления в газетах, едет смотреть квартиры на обмен или продажу и при этом ворует что-нибудь ценное. И попробуй поймай такого!

— Дрянь! Тебе просто завидно или обидно.

— А я поверил охотно. Разве порядочный здоровый человек при деньгах свяжется с матерью двоих детей? Он знает, что доброе имя матери — как забор, в котором достаточно одного лаза, чтобы вся конструкция потеряла смысл и приобрела видимость. Вот козел какой-нибудь — другое дело. А ты для него вроде эликсира молодости: напьется с утра и станет козленочком.

— Паразит! Скотина! Только изводить умеешь!

— Сейчас я вылью на тебя ушат холодной воды по методу Ганнушкина… И знаешь что, не ходи ты по квартире полуголая: я все-таки не железный Феликс. Купи себе какую-нибудь двубортную пижаму, чтоб меня от тебя еще сильней тошнило.

— Убила бы!

— Потерпи немного, скоро разъедемся, и ты сможешь спокойно лежать на высоких подушках в нестираных наволочках и с катехизисом разврата в руках шептать молитву: «Черти, сделайте мои грехи приятными».

— Ты на свои носки посмотри.

— Я уже видел утром. Показались слегка ношенные, а оказалось, даже слегка дырявые. Но это тебя уже не касается.

— А почему мы не можем просто быть друзьями?

— Я, понимаешь ли, уже свыкся с мыслью, что тебя в природе нет и никогда не было, а события твоей якобы жизни основаны на реальных фактах, не имеющих ничего общего с действительностью.

— Но ты хотя бы мог уважать меня как личность!

— Твоя личность — довесок к промежности, которую эксплуатируют все кому не лень. И ради этого терпят довесок.

— Я, между прочим, в турецкую фирму секретарем-референтом устроилась.

— Разве ты когда-нибудь ходила на работу? По-моему, тебя водят туда обстоятельства, как слона на вечернюю программу в цирк. Сама бы ты по доброй воле паслась среди тугих кошельков. Что еще надо девушке коленопреклонного возраста, не обремененной ни тактом, ни разумом. Готова служить оригинальным дизайном — турецкой подстилкой в интерьере. Один сеанс — сто долларов.

— Кстати, я из туалета лампочку вывернула: в моей комнате последняя перегорела.

— Придется гадить у тебя.

— Вот еще!

— Тогда ложись спать с закатом и вставай с рассветом.

— Я читать хочу на ночь.

— Ты все равно не делаешь никаких выводов из прочитанного.

— Мне нравится.

— Найди в кладовке шахтерскую каску, надень и читай под ней.

— А у тебя нет лампочки?

— Если тебе что-то нужно, сходи на лестничную клетку к другому соседу. И давай появляться на кухне в очередь, и мыть посуду сразу после еды. Еще раз увижу три дня не мытую тарелку, наложу дохлых тараканов. Ты съешь без разбора и умрешь в полной безнаказанности собственного идиотизма. Кому я буду мстить остаток жизни? Хотя кто ты теперь? Отрезанный ломоть, который упал в лужу, — лакомый кусок для лежащей рядом свиньи. У тебя не жизнь, а пародия неприкаянной шлюхи. Тебе не надо было выходить замуж. Или выходить за слепоглухонемого капитана дальнего плавания. Только где их сыщешь? Уже всех расхватали.

— Мне искренне жаль, что тебе так Плохо.

— Себя пожалей. Ты уже не человек, ты помойка, на которую опорожнилась еще одна ассенизаторская машина… А что я детям буду говорить?..

Вечером к нему заглянула дочь.

— Пап, твой магнитофон сломался, — сказала она.

— Сам или ты помогла?

— Я пальцем его не тронула!

— Тогда положи его в угол: пусть подумает о своем поведении. А потом отнеси на помойку.

— Да он почти новый!

— Я уже старый.

— Старики ругают молодежь на чем свет стоит, потому что боятся ее от беспомощности, а ты не ругаешь, ты еще молод.

— Пожалуй. Старики не поступают опрометчиво, а после меня останутся только ошибки, которые сейчас я ошибочно выдаю за дела.

— И я ошибка?

— Мудрец на сто дел может однажды сглупить, а дураку повезет. Лучше не думай об этом, а играй в одноруких «бандитов», там ничего от твоей головы не зависит: дергай за ручку и сам дергайся. Недаром — любимое детище американцев!

— Пошли, — сказала дочь после ужина, — я познакомлю тебя со своим мальчиком.

— Он хороший мальчик?

— Вообще-то, он готов влюбляться во всех девушек подряд, но без пошлости.

— Тогда не пойду.

Но они уже стояли на улице. Был вечер, которому не терпелось стать ночью разбитых фонарей, утерянных зубов и даром потраченной невинности. Молодежь, натосковавшаяся дома за зиму, резвилась вокруг, как дети и как хотела. За ней безотчетно наблюдал милицейский патруль, отбывая служебную повинность. Один — с автоматом на боку — читал вслух книжку «Спартак», набираясь мужества, а другой — за рулем — думал, что гладиатор чувствовал себя на Везувии в большей безопасности, чем они с двумя литрами в бензобаке, которых никак не хватит уйти, если за ними погонятся бандиты. Но его мыслям мешала какая-то песня из магнитофона, поэтому милиционер механически повторял слова.

— Никак не решу: что с тобой делать? — сказал Аредов. — Выдрать? — вроде взрослая. Не драть? — вроде маленькая… Почему пять лет назад я не отпустил тебя в пионерский лагерь имени героя Каталажкина? Там бы воспитали в духе времени. А так, с моего перегляда и от маминой перестройки у тебя шкала ценностей поехала. И ничего уже не сделаешь, придется исправлять внуков.

— Вообще-то, я целилась этому злосчастному Трипуну в задницу.

— Не говори таких слов. Хватит того, что твоя мама начала ругаться матом.

— Но он сам виноват: мог бы мне ружье с оптическим прицелом подарить, раз миллионер фигов. И ты тогда говорил, что он не человек, а животное, пусть в костюме, но все равно бешеное, и любой поступок в отношении его оправдан.

— Я не тебе говорил, а себе говорил…

В небе летал космический корабль. Им управлял слон — по нарастающей: ведь первым космонавтом был муравей, за ним — мышь, потом — собака, человек…

Февраль 1994 г.

УБИЙСТВО В «ДОЛИНЕ ЦАРЕЙ»

— Здравствуйте, я в курсе вашего визита, — сказала она и, нажав какую-то кнопку, видимо упреждающую, кивнула на дверь. — Входите, пожалуйста.

«Мне назначено, моя фамилия Варламов», — так и осталось во рту.

Директоров было двое, третий присутствовал в виде портрета в траурной рамке на свободном столе. Периметр стен тоже был завешан портретами, но лица на них выглядели, по меньшей мере, странно: словно людей, их изображающих, перед съемкой жгли-жгли и недожгли, бросили.

Мы представились почти официально, можно сказать, как на допросе.

— Поглощаев, — сказал высокий.

— Кашлин, — словно поддакнул низкий.

Обоим едва ли перевалило за тридцать, как и мне. В костюмах вид у них был солидный, но едва уловимые жесты с головой выдавали, что в недалеком студенчестве один числился в разгильдяях и постепенно одумывался, а другой собирал взносы со всего курса и в каникулы ездил по комсомольским путевкам.

— Вас рекомендовали как толкового, рассудительного и честного человека, — сказал Кашлин. — Именно такой нам и нужен.

Я промолчал, хотя чувствовал, что обязан ответить.

— Милиция сама порекомендовала, — сказал Поглощаев, — у нее руки не доходят до нашего дела. Но я не верю, я никому не верю и правильно делаю. Думают, люди при деньгах — сами разберутся, а не разберутся — значит, не захотели, испугались. Кстати, сколько вы хотите за работу?

— Сначала дело, — выдавил я, помучившись сомнениями.

— Все-таки хотелось бы поконкретней: на текущие расходы и на гонорар в случае успеха, — сказал Поглощаев.

— Не стесняйтесь, называйте сумму, вам же за работу платят, — поддержал назойливого коллегу Кашлин.

— Двести долларов на текучку и две тысячи в случае успеха, — выдавил я, хотя чувствовал, что надо вести себя наглей: все-таки я сыщик, а не побирушка.

— Почему доллары? — удивились оба.

— К тому времени, когда я за руку приведу вам преступника, на гонорар в рублях, быть может, и коробку спичек не купишь.

— Хорошо, пусть будут доллары, — согласился Поглощаев. — Вот трудовое соглашение, мы оформляем вас как рекламного агента, распишитесь и спрашивайте.

Поскольку они так и не предложили мне стул, я сел самочинно, без церемоний и сказал:

— Я, конечно, знаю суть происшедшего, но хотелось бы услышать эту историю не языком протокола, а в нормальном живом изложении.

— От кого из нас? — спросил Кашлин.

— Пусть любой говорит, а другой дополняет или уточняет. Можете наоборот.

— Это случилось два месяца назад, — начал Поглощаев. — У одного из трех владельцев и одновременно исполнительных директоров этой фирмы (два оставшихся — перед вами)… так вот, у нашего подельщика, американца Джона Шекельграббера, украли из машины дипломат с документами: американским паспортом, водительскими правами, страховым полисом, чековой книжкой и билетом до Нью-Йорка.

— Ваня (так мы звали его между собой) собирался совсем переселиться в Россию и летел за женой и сыном, — объяснил Кашлин. — Его жена — русского происхождения — об этом мечтала. Она и отправила мужа в Москву, как бы на разведку, снабдив телефонами старых друзей. Сейчас многие бывшие соотечественники так поступают: там зарабатывают тысячу долларов, а здесь тратят миллион-другой рублей. Чем не бизнес?

— Где стояла машина, когда украли документы?

— У нашего подъезда, вон там, — сказал Кашлин и ткнул пальцем в стекло.

— Билетом до Нью-Йорка потом кто-нибудь воспользовался? — спросил я.

— Какой-то туркмен в халате, но у него даже заграничного паспорта не было. Сказал, что поменял на две бутылки коньяка, а зачем — и сам не знает, обертка понравилась. Но лучше по порядку, — продолжал Поглощаев. — Итак, мы заявили о краже, связались с местными бандами — результат нулевой. Говорили с подопечными детской комнаты милиции — тоже без толку. Прошла неделя — и вор объявился сам, позвонил по телефону и потребовал миллион отступных. Ваня согласился, хотя сумма была несуразная; Мы связались с милицией, «засветили» купюры, но к условленному месту никто не подошел. Через день тот же голос позвонил второй раз, сказал, что не надо искать дураков, если мы хотим вернуть документы, и назначил новую встречу. Мы опять связались с милицией, и опять никто не пришел. Но еще через день тот же голос дал последний шанс вернуть документы. Мы решили, что стучит кто-то в милиции. «Делать нечего, — сказал Ваня, — придется платить». От нашей подстраховки он отказался, от местных бандитов, готовых помочь за половину, — тоже. Шестнадцатого января мы еле закрыли дипломат с деньгами, Ваня сел в машину, живым мы его больше не видели. Его ударили по голове предметом типа гаечного ключа. Утром по номеру арендованной машины установили личность, известили нас как близких «родственников», мы забрали тело из морга и отвезли в наш собственный. Я позвонил вдове в Нью-Йорк и спросил, что делать. Она велела бальзамировать и хоронить в Москве. К похоронам обещала быть, то есть на следующей неделе мы ее ждем.

— Где территориально назначались встречи? — спросил я.