Убийство в «Долине царей»

— Бутылку украли! Среди бела дня! Ну ворье! Совести у них нет.

— Дел невпроворот, а тебе бы нализаться по уважительной причине, — сказала Гидренко…

Безбольников привел с собой не только плотников, но и все руководство ЖЭКа, слесарей, электриков и даже любопытную паспортистку. Они с утра знали о пожаре на подведомственной территории, но что-то мешало им оторвать зад от стула и сдвинуться с места, и только приход Безбольникова подвинул коммунальных работников на две сотни шагов. Между Гидренко и начальницей ЖЭКа, тоже привыкшей брать победы голосом и тоже слышавшей в споре только себя, сразу вспыхнула ссора, за чей счет ремонтировать первый этаж, и сразу потухла, так как Фатима вспомнила, что помещение больше не понадобится, поэтому сейчас стоит со всеми доводами согласиться, а вывезя уцелевший скарб, забыть сюда дорогу.

Когда она кивала головой на вписываемые в акт суммы ущерба и ремонта, жалея при этом, что не сама передавала взятки начальнице и не может намеком вернуть ту на место, подъехала еще одна сине-белая машина, перекрашенная из сине-желтой по обезьяньей моде на американский манер. Из нее вылезли Цементянников и Трипун.

— Это что за продолжение концерта? — удивился Валовой.

Милиционер, которого в тот момент с трудом опознала бы сумасшедшая свидетельница, так как он был в костюме без погон, вышел из машины, Трипун уже переминался с ноги на ногу, выискивая на земле место почище. К нему подбежала Грань, — видимо, она находилась в дозоре или просто караулила Трипуна для встречи.

— Одна нервотрепка с вашей фирмой, первобытные вы капиталисты, — сказал Цементянников с порога. — И все на мою голову! Сначала поручили было эту ерунду с поджогом другому, а потом вспомнили, что Трипун уже проходит по делу, и передали мне. Хотя никакой связи я не вижу.

— Вы его уже арестовали? — спросила Гидренко.

— Кого?

— Трипуна.

— За что? — спросил Цементянников.

— Я думаю, за поджог.

— Наоборот, он достоин благодарности. Сам пришел ко мне утром и сообщил, что этажом выше, — Цементянников показал пальцем в потолок, — проживает гражданин, который много раз останавливал у дома Трипуна и, угрожая пустить петуха фирме, требовал денег.

— Меня он тоже останавливал, — сказал Валовой. — Но это же несерьезная заявка. Да и канистра с бензином ему не по карману. Да и продал бы он ее, а не тратил на нас.

— Напрасно вы так думаете. Он — безработный озлобленный тунеядец, и к тому же — я проверил — за ним уже числится поджог склада нержавеющей стали и условный срок.

— А если он не сознается? — спросила Гидренко.

— Куда ж он денется! Да и дело ему знакомое, — победно улыбнулся Цементянников. — К тому же, по оперативным сводкам, вчера он залил портвейном единственные штаны, прополоскал, но не выжал и повесил сохнуть. Ночью ветер разбил замерзшей до камня тканью стекло балконной двери, поэтому подозреваемый в холоде не спал и думал, как бы согреться.

— Зачем же невинных людей сажать? — попеняла Гидренко.

— А вы знаете, кто поджег?

— Нет. Конечно нет. Но надо подумать. Денька два. Что-нибудь прояснится.

— А в Трипуна тоже стрелял поджигатель без штанов? — спросил Валовой.

— Тут нет напрашивающейся связи, пистолет ему точно не по карману, — ответил Цементянников. — Да и какая разница!

— Но все-таки. Народ хочет знать.

— Скорее всего, в Трипуна стрелял человек случайный, просто так, пушку пробовал перед покупкой. Или человек, который очень любит Аредова и боится остаться без него. Так, что даже готов пойти на преступление. Но это моя собственная версия, не имеющая под собой никаких фактов.

— На чем же она базируется?

— Раз Трипун никому не нужен и не мешает, значит, кому-то очень нужен Аредов. Таких двое: его подростковая дочь и малолетний сын, — подозревать их несерьезно, — объяснил Цементянников. — Жаль, не истек срок следствия, а то я давно сдал бы это дело в архив.

— Разве Трипун не нужен вон той, рядом с ним? — показала Гидренко черным от сажи пальцем. — Сейчас целоваться начнут на глазах жены, бесстыдники!

— У Аредова может оказаться любовница, способная на все, — сказал Валовой. — Вдруг он — ее последний шанс в этой жизни, а дальше одинокая старость, и хоронить некому.

Цементянников пожал плечами, захрустев накрахмаленной без меры рубашкой.

— Вот так у нас и работает милиция! — сказал Безбольников. — Только деньги народные проедают.

— Да вы б за мою зарплату с постели от истощения не встали, — ответил упитанный Цементянников.

— А вы б за мою скальпель в руке не удержали, — ответил Безбольников.

Цементянников опять пожал плечами — движение это напоминало тик в зачаточной форме — и с двумя участковыми стал подниматься по лестнице.

Через несколько минут он вывел тщедушного, заросшего и опустившегося мужичонку с озлобленным ртом и в меховой кепке грузина-полярника. В руках тот сжимал недопитую бутылку коньяка. Вероятно, Цементянников перед заключением в камеру сделал ему поблажку этой бутылкой, но Валовой эту поблажку ликвидировал: отнял недопитое и сам промочил горло, в трех матерных словах объяснив происхождение коньяка у арестованного.

— Не противно допивать за алкашом? — спросила Гидренко.

— Я в юности и не с такими портвейн в подворотне пил, — ответил Валовой. — И ничего, ни одна зараза не пристала.

Когда, машина уехала, в обгоревший проем вошел Трипун. Начальница ЖЭКа улыбнулась ему, как приятелю, Трипун ответил ухмылкой, как стерве, на которую зря потратился, а Гидренко сказала подавшему на развод:

— Ты домой больше не приходи. Там теперь Безбольников жить будет. Вещи твои Петр завезет куда скажешь.

— Поздравляю, — сказал Трипун Безбольникову.

— В другой раз, — тихо сказал Безбольников, — еще успеем порадоваться.

— Завтра придет мой адвокат, — сказал Трипун.

— За твоей долей? — спросила Гидренко.

Именно.

— Пусть сразу чешет с заявлением к судье. Добром я ничего не отдам, а здесь все заколочу и опечатаю.

— У меня собственная печать есть.

— А я жэковской. Они уже акт составили, пусть теперь охраняют руины. Вдруг ты придешь и в гневе наделаешь новых убытков, не учтенных актом.

— Все равно проиграешь.

— Пока суд да дело, я твои денежки пять раз прокрутить успею.

— Откровенная! Хоть бы посторонних постеснялась.

— Зачем скрывать то, что и дураку объяснять не надо.

— Я сегодня приду домой. Ты мне еще жена штампом.

— Не заставляй ни в чем не повинных людей брать грех на душу.

— Я заберу свою кошку.

— Ищи ее под домом: Безбольникова тошнит от животных.

— Ну и твари же вы все!

— Твари, твари, — согласилась Гидренко. — Иди отсюда, ассенизатор общества, без тебя тошно.

Трипун вышел на улицу, Грань взяла его под РУКУ-

— Нашли друг друга, — откомментировал Валовой. — Завидки берут.

— Так догони и пристройся с другого бока, — посоветовала Гидренко, но как-то неуверенно.

Валовой усмехнулся и бросил пустую бутылку в угол, хотя там и без нее грязи хватало…

На автобусной остановке Трипун и Грань заметили, что уже сошел снег и горожане выгуливают на газоне черепах среди первых одуванчиков, а сердобольные травят голубей заплесневевшим до голубизны хлебом. Весна прибежала так быстро, как будто Дед Мороз напугал ее страшной рожей и побил посохом.

— Ты уверена, что он не выгонит нас взашей?

— Виктор не злопамятный. Я ему призналась, что когда-то приходила к ним в гости с парнем, но парень был не мой, а Алкин, она представляла его моим для отвода глаз. И Виктор расстроился не из-за этой подлости, а из-за того, что сам не догадался и выпивал с этим усатым подонком. Фамилия у него была смешная. Алка звала его Любимый Тошнилкин, и вполне заслуженно.

— Даже не пойму, какую фирму мы откроем и что будем делать вместе?

— Он придумает, у него голова ломится от идей. Знаешь чем он сейчас занимается? Приходит в какую-нибудь частную контору и предлагает услуги по заключению договоров с новым непроверенным партнером, если таковой появился на горизонте. Ему сообщают имеющуюся информацию о тех, с кем хотят вступить в сделку, потом он идет к потенциальному партнеру и под вымышленным предлогом о сотрудничестве выясняет обстановку в конторе. А дальше — проигрывает с нанимателем все варианты беседы и реальные условия при заключении договора. И его клиент действует наверняка.

— Он пошутил, он на такое не способен. Это его грезы, по-моему.

— Ему же нужны деньги на разъезд и нормальную жизнь. Тем более он подыскал вариант с приемлемой доплатой. Ему сейчас нужны крупные суммы. А потом он к ним привыкнет, втянется…

— Да-а, необходимость зарабатывать деньги часто объединяет врагов.

— Все люди — враги по старой дружбе. А что еще остается? Сейчас ученые и преподаватели — как русские первой волны эмиграции: ни денег, ни гражданских прав. Они получают только ту работу, на которую не претендуют хамы. Лаборант торгует лотерейными билетами, ассистент скачет челноком в Турцию за сгнившим товаром, доцент сторожит платную автостоянку, профессор развозит продукты мелким оптом на собственной автомашине, которую купил на Ленинскую премию, а академик пишет по заказу частного издательства «Всеобщую историю московских проституток: от палеолита до наших дней».

— Это верно, не выдержали элита и богема удара, побежали в прохиндеи за ошметки колбасы. Но что с Аредовым будем делать? Никак не пойму.

— Его мозги, наши руки — и дело пойдет.

— Куда? Или откуда?

— В гору. Пойми ты: все, что валялось под ногами, хамы уже растащили. Пришло время думать или грабить хамов.

— Грабить уже нечего, все вывезли.

— Аредов что-нибудь придумает.

— Ты, часом, не влюбилась в него?

— Я жить хочу по-человечески.

Подошел автобус. Трипун потоптался в луже, как перед стартом, потом сказал:

— Ты сегодня поезжай к нему одна.

— Не поняла. Мы же вчера договорились!

— Мне срочно надо съездить в банк и оставить заявление, чтобы без подписи директора ни одной копейки нельзя было снять со счета.

— Валовой и Гидренко завтра переизберут тебя двумя голосами против одного и снимут сколько захотят.

— Тогда побегу к Цементянникову, наплету что-нибудь, пусть арестуют счет хотя бы на месяц.

— А когда переговоришь с Аредовым?

— Завтра… Или послезавтра… Садись скорей, автобус тронется.

Света Грань подумала, что если сейчас увезет Трипуна силой, то уподобится Гидренко, а кончит так же, как Алка, — у самого синего моря в разбитом деревянном корыте, навсегда запутавшись в неводе…

Перед институтом Грань, по старой привычке, прочла столбовое объявление: «Два студента ищут тяжелую физическую работу в ночное время. Интим не предлагать», — усмехнулась и стала еще решительней.

На кафедре она нашла Аредова, который сам с собой вел философский диспут:

— Почему все виды на земле борются за выживание? Разве муха понимает отличие между жизнью и смертью? Откуда таракан чувствует опасность? Или он реагирует замиранием на каждый движущийся предмет? То есть в природе двигаться может только он и тот, кто мельче?..

— Ну что, — перебила Грань, — будем организовывать с Трипуном фирму? Он согласен и дает первоначальный капитал. Только сегодня приехать не смог: у них контора сгорела.

— Сначала я организую для этих новых бизнесменов и рэкетиров в одной ряхе платные арифметические курсы с задачками типа: остаток ночи девочка Маша плакала навзрыд, так как, покидая публичный дом, хозяин супермаркета дал ей миллион жвачек, а ее подруге Лене — три миллиона. Пьяные родители часто били девочку Машу палкой по голове, и она не могла сосчитать, во сколько раз выше оценил хозяин супермаркета обслуживание ее подруги. А можешь ли ты? Да, ты, рожа! С кастетом под мышкой! И не смотри на меня так пристально стеклянным глазом, и не щелкай фисташки фарфоровыми зубами, а отвечай по сотовому телефону!..

— Ну хватит шуток, — сказала Грань, — давай серьезно.

— Мне такие курсы ближе как преподавателю со стажем. Вы лучше действуйте без меня моими прожектами. Организуйте благотворительный концерт популярной рок-группы в пользу голодающих студентов. Входная плата — банка мясных или рыбных консервов. Наши — десять процентов за идею.

— Зачем нам столько консервов? Они же портятся.

— Тогда организуйте общественный фонд по защите чести и достоинства культурного наследия. Например, обзовет кто-нибудь в печати нецензурно Бояна или Добрыню Никитича — под суд его, голубя, вместе с редакцией. И питаться с этого. Я буду читать газеты, а вы — бегать по судам. Вот готовые иски: в Туле открыли кооператив «Лев Толстой» по продаже оружия, новый сорт чая назвали «Маршал Жуков». Кто такой Микеланджело? Спроси любого малыша — «черепашка-нинзя». Только абсолютный кретин мог до такого додуматься. Наверное, прежде он работал в отделе нападений министерства обороны…

— А нельзя ли что-нибудь конкретное и ощутимое в ладонях?

— Ты не понимаешь: каждый человек должен украсть миллиард из воздуха! Это единственный способ спасти страну от колонизации. Это долг каждого честного гражданина. Не ждать, когда быдло продаст одну шестую, или теперь седьмую, или восьмую часть суши, а выступить дружными рядами купцов под прикрытием ограниченного контингента и систем ПВО. Теперь мне ясно: простые русские мужики, торгующие на Запад воздухом, должны спасти страну от расхитителей, потому что если посчитать, сколько в России было растрачено вхолостую народных сил, и востребовать эти силы, то оба берега Волги можно уставить пирамидами Хеопса. Надо же наконец браться за голову!

Грань выпила с Аредовым чай и назойливо разрешила проводить себя до метро. Аредов пребывал в весенней эйфории. Уже цвели вишни, под которыми мочились пьяные новоявленные Лопахины.

— Ты не представляешь, как глупы и ленивы на раздумья нуворишки! Вот посмотри на рекламу этого частного галантерейного магазина: «Скроем все недостатки вашей фигуры». На уродов он рассчитан, что ли?

— А как надо?