Помоги проекту - поделись книгой:
— И что же вы как депутаты делаете?
— Да как положено законом — ничего не делаем. Усугубляем обстановку и требуем каждому депутату по отдельной палате, но шепотом, чтобы президент ничего плохого о нас не подумал и танки в коридоре не поставил.
— Как ваше самочувствие? Говорят, на поправку?
— Мне тут от уколов полегчало, голова ясная, пустая, только вижу все в черно-белом виде, а остальное — хорошо на нюх и ощупь. Жизнь стала тихая, рассудительная, и на помойки ходить спозаранку не надо, хоть и тянет по привычке. Одну как раз из моего окна видно. Такая она аппетитная, и роется в ней кто-нибудь круглосуточно… Вечером нам телевизор включают — загляденье, а то уж забыла, на что он похож. Жаль, кино смотреть противопоказано: там одни сцены насилия и убийства, — только новости, культуру и спорт. Наши бабки, мозгами парализованные, уже многих американских баскетболистов по росту узнают, тыкают, пальцем тычат, слюни от счастья пускают…
Сегодня вот газету вслух читали о том, как метеорит убил двух прохожих и американские фермеры приехали, чтобы грамотно провести у нас конкурс на самое красивое вымя. Но это — совершенно секретно от врачей. После прочтения сжечь под одеялом и в присутствии понятых варить пепел на медленном огне до полной готовности. Дальше действовать по инструкции… А с утра кто-то стянул предохранитель из телевизора. Я думаю на сестру-хозяйку, она все в свой чулан тащит. Стащила недавно наше варенье из холодильника, а нам, психам, без сладкого — труба. Вот бы вам кого арестовать! По ночам в ее каморке взрываются банки гуманитарной помощи. Я точно знаю: она — переодетый корейский студент… Ну а как вы поживаете? Все в погонах, я погляжу.
— М-да… При обыске вашей квартиры у постояльцев изъяли оружие. Вы знали, что они вооружены?
— А как же!
— Сами не баловались?
— Баловалась.
— На улицу с собой брали?
— Брала.
— Зачем?
— Бомжей пугать, чтобы не приставали. С утра портвейну насосутся и к обеду, как солнышко пригреет, под юбку лезут. Чего им там надо? Чего ищут?
— А стрелять не приходилось?
— Упаси Бог. Да и в кого? Вот терять — другое дело. Однажды здоровый такой, тяжелый пистолет носить устала и обронила специально. Квартирант меня поколотил и сразу съехал. Как там, кстати, моя квартира?
— Опечатана.
— Это хорошо. Старшая медсестра хочет опекунство надо мной взять и у меня прописаться: ей с ребенком жить негде. Раньше она жила с мужем ровно тридцать лет и три года и потом столько же ночевала в разбитом корыте, а потом муж в обход законов приватизировал корыто и ее с ребенком выгнал. Сюда поп раз в месяц приходит и талдычит ей: «Терпи». А она ни в какую, бегает по палатам злая и кричит: «Все равно у кого-нибудь пропишусь, чтоб мне пусто было!» Но клятва ее — какое-то прошедшее в будущем. Говорю вам как бывший учитель русского языка. Кроме того, я в совершенстве владею языком народной дипломатии. У народной дипломатии был язык, а я отняла и теперь владею в совершенстве… Впрочем, отец Евлампий от медсестры не отстает. Не в том смысле, что дальше терпеть советует, а в том, что глупости говорит. Недавно пришел и объявил: «Иисус Христос любит вас до боли».
— А где глупость?
— Пока не больно — любит, а ну как дело до боли дойдет?.. Опять же к Богу обращается в повелительном наклонении, и вроде молится, а приказывает, как солдату: хлеб дай, долги прости, от лукавого избавь. И это он называет смирением! И других учит! А внизу на перекрестке вой стоит: регулировщик бросил пост и князья мух в машинах трубят похоронный марш о втором пришествии.
— Хороши ангелы!
— Но ведь трубят.
— Помните наш прошлый разговор?
— Смутно, я тогда не в себе была, врачи говорят.
— Вы никого из участников тех событий прежде не встречали?
— Хлебом-солью? Где?
— В жизни.
— А зачем встречать? Я их в гости не звала.
— Ну а кто стрелял — опишите еще раз.
— Да не Видела я: с неба на нее упала туча.
— Значит, это была она, а не он?
— И уж наверняка не оно.
— А как она выглядела до падения тучи? Нос картошкой? Маленькая? Беленькая? Черненькая?..
— Точно. Она была негр.
— Вы уверены?
— Пожалуй, она была только на три четверти негр, а на одну четверть усатый эфиоп.
— Я должен предупредить, что за отказ или дачу ложных показаний вас можно привлечь к…
— Да вы законов не знаете! Мы в сумасшедшей больнице имеем статус депутатской неприкосновенности. После диагноза нас даже с санкции генерального прокурора нельзя в тюрьму отправить. Правосудие всегда на стороне сумасшедших и депутатов. Вот заколоть насмерть — пожалуйста.
— Кто вас навещает? Кто передачи носит?
— Ученики бывшие.
— Назовите фамилии.
— Разве упомнишь, по два класса в год выпускала. Если сами не назовутся и год выпуска не скажут…
— Вы утверждаете, что никого из дуэлянтов не знали. Но мы изъяли ваш фотоальбом при обыске. С пятого по восьмой класс у вас училась дочь одного из участников дуэли. Как же вы могли его не знать? Он же ходил на родительские собрания, я сам отец. Глупо отрицать очевидное даже в этих стенах.
— Все равно я вас проведу. Сейчас и здесь по-другому нельзя, сейчас живут обманом, каждый ловчит, а на него зверь бежит и убивает без последствий, чтобы не ловчил впрок. И зверь такой вислоухий, в руках кастеты, под мышкой топор, рыло скособочено, ножки кривые и маленькие — от иррационального питания денатуратом в детстве, отрочестве и юности.
— Я же вам добра хочу.
— Однажды великомученицу Варвару поймали язычники и стали бить-колотить и каленым железом пытать, ничего, впрочем, не спрашивая, потому что она ничего и не знала, а потом сжалились над девушкой и бросили бесчувственную в темницу. Но ночью к ней явился ангел и излечил все раны своим прикосновением. Утром те же палачи принесли из сострадания горбушку с водичкой, а Варвара живехонька-здоровехонька, они давай по второму разу пытать-колотить и забили насмерть от усердия. Так отец Евлампий рассказывал. Вот и я опасаюсь, как бы от вашей доброты мне компот из уколов после обеда не сделали.
— Расскажите, что знаете, и скоро вас отпустят домой под надзор участкового. Я похлопочу.
— Скоро вы тоже сойдете с ума от окружающей действительности. Жизнь слишком быстро течет в канализацию, слишком многое меняет в обонянии — никакой собаке с этим не справиться, зачем же вы, потерпев неудачу в одном, тут же хватаетесь за неудачу в другом?
— Что вы имеете в виду?
— Это моя маленькая тайна. И она вместе с моей смертью в яйце, а яйцо в утке, а утка под моей соседкой слева, и она ее третий день никому не отдает. В палате лежать невозможно от вони. Буду жаловаться врачам с вашей легкой руки: меня они не слушают и не верят. А когда вы отнимете утку, я ее вымою, спрячу под подушку и буду стеречь, как зрачок глаза, а вы приходите с обыском.
— Надо вас еще подлечить.
— Сделайте одолжение, но послушайтесь совета старухи: этажом выше мужское отделение, есть свободные койки, что удивительно. «Неуловимый мститель Владимир Ильич Ленин, названный Ульяновым в честь города Симбирска, всегда слушал маму, потому что она родилась раньше», — писали мне ученики в сочинениях и брали с него пример…
Часть третья,
произведение то же
От офиса остались камни и головешки. Ветви с уже набухшими почками, доверчиво склонившиеся к окнам, через которые зимой прорывалось тепло, почернели и пахли мертвечиной. Земля под ними была грязной и тощей, как бездомные дети. Зрителей из числа праздношатающихся и пенсионеров, по обыкновению, было много, хотя само действо завершилось: сбив пламя и утопив мебель в пене, пожарные прямо у входа нашли канистру из-под бензина и констатировали факт поджога. Их сменили две милицейские группы: одна искала следы диверсантов и террористов, другая — местная — выглядела довеском к зрителям и разнилась только формой. Ее послали за свидетельскими показаниями на верхние этажи и расположенный напротив военкомат, который смотрелся так, словно все ушли на фронт еще в сорок первом, хотя старожилки на лавочках в день зарплаты наблюдали здесь некоторое оживление в фуражках.
Все ежились и бродили с пасмурными лицами, ибо весна в этот год была непунктуальна до произвола. Тысячи молодых людей жаждали свидания с ней на всех углах и под часами, но она не шла, а часы стояли, заклеенные рекламой. Зима же напоследок выглядела точно с похмелья, и на небо было больно смотреть.
Гидренко и Безбольников примчались раньше пожарных машин, чуть позже подъехал Валовой, разозленный выбивающим из колеи происшествием и в частных репликах употреблявший непереводимую игру непереводимых слов. Известить о случившемся Трипуна не представлялось реальным, так как неделю назад он уехал на похороны тетки в область и с тех пор не показывался, будто от горя лег в могилу вместо нее или вместе с ней. Но такому не верилось, ибо Трипун сам заявлял не раз, что родственников его только очень большая война полюбить заставит.
Фатима первой «отстрелялась» перед оперативниками. После допросили Валового и некоторых подошедших с утра сотрудников, которых Гидренко побыстрей спровадила до лучших времен, а так как контора впредь представляла интерес только для археологов и то через две тысячи лет, то лучших времен в этом месте сотрудникам пришлось бы ждать напрасно. Безбольникова не тронули как дальнего друга фирмы, не желающего ей зла. Раздав кипу повесток на следующий день, милиционеры разъехались с чувством исполненного долга.
— Что ты им наплел? — спросила Гидренко Валового, наблюдая за милицейской машиной, увязшей на повороте всеми колесами.
— Как было приказано: пожимал плечами в недоумении.
Фатима довольно кивнула:
— Нам бояться нечего. Помещение, мебель и оргтехнику мы не страховали. Значит, пожар нам не выгоден.
— А кому выгоден? — спросил Валовой, как римский претор.
— Трипуну, — решил Безбольников. — Он же заявил о выходе из дела. Фирма без офиса — как скоротечная чахотка, быстро загнется. Тут Корчагин нужен, чтобы дело двигалось, но он умер за светлое будущее, а его голым энтузиазмом нынче в стриптиз-баре старых денежных дур развлекают.
— Все логично для милиции: только Трипун жаждал нас покинуть, но не мог этого сделать простым увольнением, — сказала Фатима. — Расчет прост: после пожара предприятие самоликвидируется, а заработанное делится между учредителями. Быстро, надежно и не надо по судам бегать, свой пай требовать. Тем более Трипун две недели назад подал на развод с одним из учредителей и сказался в нетях.
Валовой побродил в раздумье, пачкая модельную обувь в черной склизи, потом постелил газету на обгоревший стул и сел.
— Но его нет в городе.
— Да не свои же руки Трипун марал! — сказал Безбольников. — Он сам газовую горелку не зажжет, не то что канистру с бензином.
— Нам-то какой резон, не пойму? — удивился Валовой. — Ну упекут его, а долю конфискуют.
— В нашу пользу, — сказала Гидренко, — за понесенные убытки, которые мы раздуем.
— Может, и стрелял он на поляне сам в себя, чтобы нам насолить? — съехидничал Валовой.
— Будем держаться этой версии, — заявила Фатима приказом. — Отступников надо карать тюрьмой за умышленный поджог.
— Туалет сгорел? — спросил Безбольников.
— Унитазы не горят, — ответил Валовой. — А что?
— Хочется.
— Тут теперь в любой комнате туалет, — сказала Фатима.
Она прошла в кабинет директора и открыла несгораемый сейф. Увидев на нижней полке бутылку коньяка, Валовой довольно хмыкнул и побежал мыть стакан под краном, который после пожара подтекал в секундном режиме и вполне годился служить клепсидрой до исправления. Но коньяк имел температуру человеческого тела, и Валовой выставил бутылку за окно на подоконник, охладиться.
— А если у милиции возникнут другие версии? Например, кто-то из уволенных — Аредова, или Грань, или Вдолина, или муж Вдолиной отомстили?
— Придется намекать, что это неправильный путь. Вплоть до этого, — ответила Фатима, считая хрустящие подрумянившиеся купюры. — Ты, Петя, задавай вопросы мне, задавай, чтобы не ляпнуть чего-нибудь по недомыслию. Балабон ты эдакий!
— А если спросят, почему месяц назад мы отказались от сигнализации и уволили охранников?
— Не по карману. Кстати, на них тоже можно свалить поджог. Но в крайнем случае.
Валовой пощупал бутылку и, глянув в оставшийся от окна проем, присвистнул:
— Смотри-ка, Светка Грань пожаловала.
— Где? — спросил Безбольников.
— Вон, на улице за деревом прячется. Привести ее? — спросил Фатиму.
— Нечего. У нее теперь с Трипуном дружба на почве неприкаянности. Нашли друг друга два урода. Люмпен-торгаши. Теперь будут вдвоем сидеть на перевернутом ящике у метро и торговать пучками доморощенной редиски.
— Откуда знаешь?
— Разведка донесла.
— Интересно, чего она высматривает? — спросил Безбольников.
— Просто пришла позлорадствовать. Времени свободного много, на работу никто эту дуру не берет, — решила Гидренко. — Теперь молоденькие нужны и незакомплексованные, чтобы все обязанности и прихоти начальника за одну зарплату.
Безбольников вышел, наломал веток и сделал веник, которым навел на полу условный порядок. Фатима и Валовой снесли в закуток с надписью «Касса» уцелевшие папки и предметы, еще способные служить в конторе. Закуток, размером со стол и рассчитанный на одного кассира, согнувшего ноги в коленях, уцелел благодаря обитой железом двери, обгорел только косяк.
— Что Бог ни делает — все к лучшему: закроем эту фирму и вольемся с нашими капиталами и связями к конкурентам. Я этот вопрос еще до пожара кое с кем прощупала. Придется, конечно, делиться, но тут путь наименьшего сопротивления и самый быстрый, — подытожила Гидренко.
— Главное, на побегушках не оказаться, — сказал Валовой. — Не мальчики уже и не девочки.
— Все зависит от того, сколько денег мы с собой принесем, — сказала Фатима. — Наличности, конечно, не хватит, даже с загашниками. Придется продавать машины и квартиру, которую я подарила Безбольникову.
— А где жить? — спросил Безбольников.
— Ко мне пока переедешь. Трипун пусть катится в каталажку или к маме. В случае чего, куплю Безбольникову комнату в коммуналке.
— Почему все время Безбольников?! У меня имя есть!
— Я его не помню, — сказала Гидренко. — И не топчись без дела. Иди в ЖЭК, приведи плотников: надо тут все заколотить.
— А доски?
— На ближайшую стройку загляни, или мебель разберешь. Сам сообрази хоть что-нибудь!
Валовой выпучил глаза и закричал:
Поделиться книгой: