Убийство в «Долине царей»

— Первая — в двенадцать ноль-ноль за станцией «Таганская» у пивной палатки, вторая — в четырнадцать ноль-ноль у входа на Рогожский рынок, третью Ваня нам не назвал, но, судя по всему происшедшему, в четыре утра в Армянском переулке.

— И ни одного свидетеля? — спросил я. — Все-таки центр города.

— Только старик с собакой, который и обратил внимание на труп в машине, — сказал Поглощаев.

— Со счета никто не пытался снять деньги? — спросил я.

— Это невозможно без хозяина, — ответил Поглощаев и посмотрел на меня, как на профана. Впрочем, вполне заслуженно: у меня никогда не было чековой книжки.

— Мы думаем, что действовал одиночка, спивающийся, но еще помнящий светлое прошлое. И кое-что знающий, потому что осторожный. Может быть, опустившийся бывший милиционер. У них ведь сейчас поветрие — в преступники идти.

Я кивнул, показывая, что принимаю к сведению и разберусь. Делать какие-либо выводы вслух мне не хотелось, не дай Бог совсем примут меня за дубинноголового. Они и так уж, по-моему, сомневались в правильности выбора.

— Не могли бы вы проверить всех милиционеров района, уволенных в последние годы за провинности, превышение и несоответствие? — спросил Поглощаев.

— Милиция это уже сделала, — сказал я, — но, конечно же, лучше перепроверить. У них своя гордость. Я только не пойму, зачем было убивать бедного Шекельграббера? Не мог он в последний момент выкинуть какой-нибудь финт? Например, напугать вымогателя до смерти.

— Может быть, из-за угла неожиданно вышел прохожий и убийца принял его за засаду, — сказал Кашлин.

— В таком случае он дал бы стрекача, а не тратил время на бессмысленное убийство, — сказал я.

Наконец-то Поглощаев согласно кивнул, признавая правоту моего суждения.

— Хорошо, — сказал я, — версию с одиночкой я отработаю. Какие еще есть соображения?

Компаньоны переглянулись.

— Рэкет? — намекнул я.

— С ними мы еще в первый день договорились! — махнул рукой Поглощаев.

— Конкуренты?

— Невозможно. У нас ноу-хау, хоть и пятитысячелетней давности, на которое к тому же никто не претендует.

— Месть из ревности?

— Вообще-то любовница у него была, но она незамужняя. Да и чего ее ревновать? Дура из дур, — сказал Поглощаев тоном самца, которому самому хотелось, да не досталось. — Хотя были и другие, и много, но к ним он относился, как к одноразовым шприцам.

— Одного раза для ревнивца вполне достаточно. А темные делишки?

— Исключено. Все-таки в одном кабинете сидим. Мы бы почувствовали, если б он начал работать только на свой карман.

— Кто из ваших сотрудников был в курсе, что у Шекельграббера украли документы?

— Да, пожалуй, все, — сказал Кашлин. — Все ему сочувствовали.

— Можно посмотреть личные дела?

— Мы их не заводили. Мы же не оборонный завод, а похоронное бюро.

— Тогда я попрошу написать мне небольшое досье на каждого.

— Даже на нештатников? — спросил Кашлин.

— На всех, кто имеет хоть какое-то отношение к вашей фирме, — сказал я. — И обязательно укажите национальность и степень патриотических чувств.

— Зачем?

— Шекельграббер, Армянский переулок, синагога — все наводит на простую мысль: приехал какой-то, когда русским денег не хватает, — объяснил я.

— Если б все евреи были такие, как Ваня, от Израиля давно б мокрое место осталось, — сказал Кашлин. — К нам тут заходил один, предлагал на паритетных началах переправлять прах родственников на святую землю. Вот это еврей! Хотя рожа у него была совершенно рязанская.

— Еще мне нужен телефон его любовницы и записная книжка.

— Телефон — пожалуйста, а книжки нет. Можете забрать все визитные карточки, какие найдете в его столе.

— А где он жил?

— Снимал квартиру на юго-западе. Она опечатана, ключи в милиции.

— Он владел русским языком?

— Да, поскольку его жена так и не удосужилась выучить английский. Типичный случай русского хамства в чужой стране, — сказал Поглощаев. — Мне кажется, ее уровень — что-то среднее между продавщицей и кладовщицей, судя по рассказам Вани, то есть почти американский стандарт. Присосалась к нему, как клещ, а он, дурак, поверил всяким небылицам о русских женщинах, начитавшись Некрасова. Теперь вот его убили, а она не торопится…

— Как Шекельграббер с ней познакомился? Он жил прежде в Москве?

— Нет, она разошлась с первым мужем и ушла к Ване уже в Нью-Йорке, — сказал Кашлин. — Ребенок, по-моему, от первого брака, а может, и более ранний. От этой эмансипации женщины стали такие неразборчивые! Совсем потеряли стыд и голову. Готовы заводить детей чуть ли не после первого комплимента.

— Пока все, — сказал я и поднялся. — Загляну к вам завтра за досье на сотрудников. Если понадоблюсь срочно, то с пяти до семи меня обычно можно найти в одном из баров Дома журналистов.

— Вы журналист? — спросил Поглощаев напуганно.

Я покачал головой из стороны в сторону, дескать, и да и нет.

Уже у двери я обернулся и спросил напрямик:

— Послушайте, для чего вам нужен убийца? Ведь Шекельграббера не воротишь. Учтите, самосуд я не допущу.

— Дело в том, — сказал Поглощаев, — что вчера в Сандуновских банях из моего пиджака украли портмоне с документами. Это может быть совпадением, но я не хочу рисковать.

— Пожалуйста, — сказал я, — подключите к телефону определитель номера и магнитофон.

— Мы не олухи, — ответил Кашлин, — уже подключили.

Покидая похоронное бюро, я взял со стола секретарши рекламный проспект.

— Правильно, — одобрила она. — Готовьтесь заранее, копите деньги.

— У вас большая зарплата? — зачем-то спросил я.

— Да уж побольше, чем у вас, — ответила она, бросив взгляд на мой костюм.

— А что вы такого полезного делаете?

— Ничего не делаю.

На том и расстались. В автобусе я пролистал проспект:

ФИРМА «ДОЛИНА ЦАРЕЙ»

МЫ ПРЕДЛАГАЕМ ВАШИМ БЛИЗКИМ ВЕЧНОСТЬ

Дальше следовал рассказ о том, какого рода Вечность предлагается. Покойника бальзамировали по всем канонам Древнего Египта. Мумию хоронили в пуленепробиваемом герметичном и влагоустойчивом саркофаге, который к тому же выдерживал вес в двадцать тонн. Фирма гарантировала сохранность тела в течение пяти тысяч лет. Обещали, что в Судный день покойник будет выглядеть как огурчик. Оживлять такого — одно удовольствие. Тут же были фотографии мумий фараонов, многие из которых я уже видел в директорском кабинете. Особой строкой, но ненавязчиво и даже галантно, подчеркивалось, что удовольствия фирмы — не для бедных.

Давно я не попадал в такие передряги, а если честно — ни разу. Знай Кашлин и Поглощаев, что я только пробуюсь на стезе частного сыска, они бы сразу показали от ворот поворот. Но им рекомендовал меня начальник отделения милиции и рекомендовал из своекорысти, потому что сыщик я был липовый, подставной, хотя и чувствовал какое-то мимолетное влечение к этому делу, начитавшись и насмотревшись детективов со счастливым для сыщиков концом, безмятежным мудрствованием в середине и озадачивающим ночным звонком в начале.

Вообще-то, в природе я существую как безработный журналист. Прежде работа в газете, потом в журнале, опять в газете, и однажды подневольная писанина до того обрыдла, что я ни с того ни с сего накатал заявление об уходе из партийной газеты. Геройский поступок по тем временам. «Ну не может нормальный человек всю жизнь делать интервью с людьми, которые ему противны, или репортажи, от которых самого тошнит!» — объяснил я, но мало кто согласился. Все тряслись за собственную задницу, причем тряслись задницей, так как мозги свои давно профунькали проституционным щелкоперством.

Я переоценил свои возможности и помощь друзей, тут же записавшихся в недруги. Надеялся работать на вольных хлебах в свое удовольствие и распихивать по знакомым редакциям, но просчитался: почти все двери передо мной захлопнулись, хотя перестройка уже была на излете и путч только-только провалился. Единожды предавший, кто тебе поверит? Кругом открывались сотни новых газет, но в них надо было либо вообще не работать и, проев чей-то спонсорский фонд, разбежаться, либо писать такую гадость, какая даже в коммунистической прессе не снилась: по мне уж лучше слушать вранье партийного босса, чем беседовать с гомосексуальной парочкой или брать интервью у грошовой проститутки с трех вокзалов, которая после каждого вопроса требует стакан, а за следующий стакан предлагает отдаться.

Какое-то время я перебивался в коммерческом издательстве, правя корректуры, но книги тут упорно не рождались, одни выкидыши на стадии оригинала-макета. Конечно, издательство приказало долго жить другим коммерческим издательствам. Я уже подходил к крайней черте бедности и потихоньку распродавал имущество. Единственным средством существования был Дом журналистов: там иногда подворачивалась халтура у старых знакомых, например смотаться за кого-нибудь в творческую командировку, пока сам командированный творит новую любовницу, но чаще ребята, работавшие в барах и ресторане, просили что-нибудь поднести, разгрузить машину с пивом или подежурить за кого-нибудь, кому срочно понадобилось уйти со службы. Если б Кашлин и Поглощаев знали, почему меня можно почти каждый вечер застать в Домжуре, то-то бы посмеялись!

И вот неделю назад я встретил Квочкина, начальника отделения милиции. Когда-то я написал о нем три статьи и способствовал его продвижению по службе. Квочкин оказался мужиком добропамятным. Мы посидели в его кабинете, уговорили пару бутылок, и, выслушав историю моего падения, Квочкин предложил мне стабильный заработок и практическое ничегонеделанье.

— Это элементарно, Ватсон, — сказал он, — если преступление не раскрыто по горячим следам, то возможность раскрыть его потом — чистая случайность. Но и ее со счетов никто сбрасывать не собирается… А если, скажем, в установке истины заинтересованы люди состоятельные, а дело двигается туго — у милиции все руки заняты, — но кое-как двигается? Чувствуешь? — тут золотое дно лежит на поверхности. Я говорю заинтересованным лицам, что милиция им вряд ли поможет, хоть и постарается изо всех сил. Но милиция сама перегружена, а вот есть на примете частный детектив с отличной школой и репутацией. Почему бы не пригласить его? Этот детектив — ты. Основные твои задачи — внимательно выслушать клиента, задать десяток неглупых вопросов и взять аванс на текущие расходы. Аванс мы делим пополам. Потом ты будешь изредка звонить клиенту и передавать то, что узнает милиция. Ну как, согласен?

Под влиянием выпитого я согласился не думая, и мы ударили по рукам. На следующий день он вызвал меня по телефону, от которого я уж думал отказываться ввиду неплатежеспособности, и поведал о «Долине царей», очень довольный собственной хитростью.

И вот я посетил Кашлина с Поглощаевым. Странно, но их история заинтересовала меня всерьез. Случается же такое с профанами! «Почему бы и не попробовать? — думал я. — Времени — ешь не хочу. Ну не получится, так хоть с людьми новыми познакомлюсь, глядишь, и сам в этой „Долине“ кем-нибудь пристроюсь». Из телефонной будки я позвонил любовнице Шекельграббера, Марине Степановне Размахаевой, представился и напросился в гости ближе к вечеру. Потом пошел в отделение милиции, как на голгофу. Двести долларов приятно грели карман и душу, но мысль, что с половиной сейчас придется расстаться, лишала жизненной потенции, а исчезнуть из поля зрения Квочкина выглядело бы просто глупостью: еще два десятка подобных «дел», и я — миллионер в рублях, а с учетом инфляции и везения, глядишь, мультимиллионер… и весь в рублях…

— Молодец, — похвалил Квочкин, пряча стодолларовую купюру почему-то в кобуру. — Выпьешь за упокой Шекельграббера и за мою изобретательность.

— Что-то легла у меня душа к этому убийству, — сказал я. — Кстати, вчера у Поглощаева тоже украли документы.

— А нам, дурак, не сообщил, — сказал Квочкин. — И чем только люди перед смертью думают!

— Может, я всерьез займусь делом?

— Да брось ты эти игры. Тут свои законы и правила, а ты в них — как свинья в апельсинах.

— Но я уже принес неизвестную тебе информацию.

— Ну представь, ввяжешься ты, чуть что — тебя загребут, спросят: какого рожна лезешь? Ты ответишь: позвоните майору Квочкину, он объяснит. А подать сюда Квочкина! По какому праву вы, товарищ майор…

Он еще долго разыгрывал этот спектакль одного актера, и только потребность выпить заставила его прерваться.

— Зачем же я буду подводить тебя? — сказал я. — Все-таки у меня удостоверение журналиста, я им всегда прикроюсь.

— Вот если б у тебя было удостоверение депутата!

— Дай посмотреть ваши материалы. Хочешь не хочешь, а мне еще придется беседовать с Кашлиным и Поглощаевым. Деньги нужно отработать хотя бы словесно, а я даже не знаю, в какой позе нашли убитого и кто.

Квочкин достал из сейфа пухлый скоросшиватель и бросил мне.

— Ты что не пьешь? — спросил он при этом. — Пей, лысый, пей.

Пришлось «пропустить» для пользы следствия.

— Тут триста страниц! — сказал я. — Мне до утра не справиться.

— Хрен с тобой! Иди к Гальке-секретарше, пусть отксерит. — В дверях он нежно взял меня за локоть и добавил: — Только не говори никому, не надо…

Ксерокс сломался на тридцатой странице навсегда: не вынес, бедняга, что его заставляли работать на оберточной бумаге. Пришлось удовлетвориться одним началом, тем более конец я уже решил дописать сам.

До встречи с Мариной Степановной Размахаевой оставалось несколько часов. Я поехал в Домжур, поменял на входе у знакомого «жучка» двадцать долларов и забрел в ресторан. Ужасно хотелось наесться до отвала, тем более у зиц-вдовы вряд ли предложат что-нибудь, кроме чая.

— Взаймы дать? — участливо спросил официант Саша.

— Дай столик в углу и отбивных штук пять. — Отбивная для меня была самым знакомым деликатесом. О существовании других я, конечно, знал от нуворишей-гурманов и из меню, но на зуб не пробовал, хотя зубы были. Может, заказать тройную порцию омаров? Но съедобны ли они для желудка, испорченного овсяной кашей на воде? Да и есть ли на кухне? Чай, не в «Метрополе» сижу…

Отбивных мой аскетический организм вместил только две. Порядочный Саша незаметно переставил три нетронутые порции на другой стол и денег за них с меня не взял. Хорошо быть блатным! Но это благодатное время кончается прямо на глазах, честные Саши вымирают стадами, как динозавры, собираясь на кладбищах-толкучках… Меня потянуло в сон, но я кое-как справился, поспав минут Пятнадцать в холле, и пожалел об этом: мог бы вздремнуть в метро. Потом пролистал двадцать страниц «дела»: осмотр места происшествия, поданный корявыми языком и почерком, и показания старичка, чья собака обнаружила труп. Фамилия старичка была Заклепкин, был и адрес в «деле».

«Завтра навестим пенсионера», — подумал я и поехал к любовнице Шекельграббера.

Она жила в доме, у подъезда которого стояло с пол сотни машин иностранных марок, а в подъезде сидел вахтер — бывший десантник (как можно было догадаться по остаткам амуниции), уже разжиревший от дремотного сидения на одном стуле. Лучше б ему поставили кушетку. Хотя бы с бока на бок переворачивался. Он пустил меня без звука: не знаю, за кого принял, но, скорее, поленился спрашивать, испугался, что придется вставать и загораживать дорогу.

Марина Степановна жила на первом этаже. Мимолетного взгляда на квартиру достаточно было, чтобы сообразить: хозяйка болтается без дела, но постоянный заработок имеет, потому что «надомница», то есть осыпает богатых друзей женскими милостями. Я подумал, что между ней и вахтером много общего: одна получила от природы красоту, а другой — здоровье и два метра без кепки, и оба живут за счёт подарков природы, как наследники несчастных родственников, отдавших чаду все хорошее.

— Заходите, хватит уже тереть подошвы о коврик, — пригласила Размахаева.

Мы прошли в комнату, которая имела такой вид, будто Размахаева все утро развлекалась не покладая рук, ног и других частей только что отмытого под душем тела.

— Коньяку выпьете? Тут осталось на три рюмки.

— Спасибо, я уже пил сегодня по необходимости. Теперь у меня похмельный синдром. Я бы выпил воды или молока.

Мне поднесли и воды, и молока.

— Значит, вы — частный сыщик?

Я кивнул, но как бы в раздумье и не очень уверенно.

— По вам не скажешь. Вы скорее производите впечатление не частного сыщика, а приватизированного. Но это не важно для меня. Что вы хотите узнать? Задавайте вопросы на свою сообразительность, а я буду отвечать на свою.

Я растерялся, я совсем не думал, о чем спрашивать Размахаеву, а в кино и книгах такие сцены сами собой строятся: что надо — вмиг выясняется, и дело заканчивается постелью.

— Вы хоть прочитали протокол моего допроса в милиции?