Призвание: маленькое приключение Майки

— Скажи: Кобыломериноваямеринокобыла, — по-мужски предложила голова с прической-ежиком.

И это непростое слово удалось девочке без труда. Чудеса, да и только!

— Ты туда не ходи, ты сюда ходи, — сказала одна голова, мотнув направо.

— Ты сюда не ходи, ты туда ходи, — сказала вторая голова, мотнув налево. Клячу раздирали противоречия.

— Вы уж решите что-нибудь одно, а то на вас всех не угодишь, — сказала Майка.

— А у нас национальная рознь, — заявила женская голова. — У тебя что, глаз нет? Ты не видишь разве, что я ахалтекинской национальности и имею выдающиеся титульные достоинства. А он — так себе — савраска без узды.

— Я гордый аргамак, — обиделась мужская голова.

— Мерин ты пристяжной.

— Кобыла коренная.

— Чего ты пристал ко мне, репей?! Надоел, как вчерашний день! — выругалась женская голова.

«И правда, кобыла», — подумала Майка.

— Ничего вчера было, — примирительно сказала мужская голова.

«Настоящий мерин», — решила про себя девочка.

— Вчера такое было, — настаивала Кобыла. — Это такое было ничего себе.

— Я и говорю, такое было ничего! — утихомиривал ее Мерин.

— А что было вчера? — спросила Майка. Она не любила, когда ссорятся.

— Какая непонятливая! — крикнула Кобыла. — Какая недалекая! — поддержал ее Мерин. — Ни-че-го! — гаркнула кляча в две глотки.

— Станешь тут далекой, — сказала Майка. — Вы все слова какие-то говорите, а мне идти надо.

Мерин и Кобыла переглянулись и дружно фыркнули. Обиделись почему-то.

— Ай, что я такое несу! — воскликнула Майке.

Зафырчали-заикали.

— Это я несу, — сказала затем Кобыла, строго глянув на девочку.

— Это мы несем, — поправил ее Мерин. — Это наши обязанности. Чего стоишь, залезай! Хоть и не запрягала.

Лошадка была добрей, чем казалась.

Майка взобралась на клячу, и та зарысила по пепельным барханам.

— Я бы рад ей хвост накрутить, но надо же и приличные правила знать, — потихоньку сообщил девочке Мерин.

— Разве бывают правила неприличные? — прошептала в ответ Майка.

— А то! — встряла Кобыла, заржав во весь голос. — Скажи, зачем седлают лошадей? Зачем в сбрую наряжают? В пасть глядят?

— Рвут даже иногда, — грустно добавил Мерин.

— Коновалы! — ругнулась Кобыла.

— Я не седлала и не рвала, — примирительно произнесла девочка.

— И что с того? Ты все равно несешь ответственность, — сказала Кобыла.

— Как интересно! — притворно восхитилась Майка. — Вы меня несете, а я несу вашу ответственность.

— А зачем было приручать? — попрекнула Кобыла, видно забыв, что сама пришла.

— Это смотря с какой стороны поглядеть, — вспомнила Майка любимую присказку. — Может, это вы меня приручили?

— Нет, — помотал ежиком Мерин. — Не видишь разве? Мы совсем безрукие. Парнокопытные мы.

— Лучше бы я с кентавром сошлась, — Кобыла опять принялась ругаться. — Не пропадала бы тут зазря, — она клацнула зубами. Нечесаные космы взвились белым пламенем. Мерин испуганно дернулся, и двухголовая лошадь едва не повалилась в пустынную пыль.

— Вы очень достойная! — испугавшись, поспешила заверить Майка. — Красивая даже. Хотите, я вам косички заплету?!

— Много? Длиненньких?! — покосилась на нее Кобыла.

— Какие хотите.

— Валяй! — разрешила Кобыла. — А я ржать буду!

— Может, не надо? — Майка знала, что если ржут, то дела делаются плохо.

— Любой труд должен быть оплачен по заслугам, — твердо сказала Кобыла. — Я — буду ржать, а ты будешь валять мне за это красивые косички.

И закричала, заикала, зафырчала. «По-своему, говорит, по-ахалтекински», — решила школьница, осторожно распутывая седые космы.

— Я расскажу вам стародавнюю легенду, которую принесла пыль веков, — Мерин без выражения переводил вопли своей Кобылы. — Ее звали…

— Чу… — выдала Кобыла странный звук.

— Ча-Чундра, — добросовестно пересказал Мерин. — Она была прекрасно-бурмалиновая, как свежий речевой поток, спускающийся с долины горних сфер…

— Чу…

— …Чаща темнела вдали, а Ча-Чундра возвышалась на роскошно убранном поле, полном калорийных сенных стогов, которые манили к себе сильнее, чем сто тысяч кукурузных початков.

— Чу… — Кобыла продолжала свою песнь.

— …Чалая челка трепыхалась от непростых раздумий. Ча-Чундра страстно хотела кушать, ее аппетит был подобен мириадам бабочек, которые прятались в ее брюхе…

— Чу…

— Чаяла, о, как чаяла Ча-Чундра утолить свой голод по прекрасному. Перед ней стояли два дивных стога сена. Один был ароматным, а другой благоуханным…

— Чу…

— Часы шли, бежали дни, недели, месяцы, а Ча-Чундра так и не могла решить, чем же ей напитать свое брюхо. Она застыла навсегда, как самый великий памятник лошадиному чуду…

— Ча!

— Чу! Ласковая, как райское стойло, веселая, будто конек-горбунок, неумолимая, словно ломовая лошадь.

— Ча-Чундра! — хором крикнула Меринокобыла и умолкла.

Молчал Мерин. Молчала Кобыла. И Майка молчала.

Судьба Ча-Чундры тронула девочку.

В благоговейной немоте они проехали еще немного. Потом еще.

— Ну, вот, дело сделано, — объявила девочка, когда лошадиная грива обрела человеческий вид.

— Конеяблоки, конесивые! — радостно загоготал Мерин, поглядев на прическу своей прекрасной половины.

— Это вредная песня, — оборвала его преображенная Кобыла. — Детей везешь, а не дрова, чтоб про конеяблоки петь. Чуткости в тебе нет. Душевной тонкости никакой. Иная умная голова уж давно бы передел собственности произвела, а я все мучаюсь с тобой, будто у меня других занятий нет. А все потому, что воспитанная слишком. Уважаю чужие чувства…

— Кобыла, — сказал Мерин.

— Мерин, — ответила Кобыла.

Они опять собрались ругаться.

— А там, где я живу, одна и та же лошадь всегда имеет одинаковую породу, — примирительно сказала Майка.

— И-и-и, какие у вас односкучные лошади! — заржал Мерин.

— Так и копыта отбросить недолго, — согласилась с ним Кобыла.

— Да, вы в цирке не были! — загорячилась Майка. — Вы бы видели какие там красивые лошадки! Белогривые! Гордые! По арене скачут, сбруя золотом горит, на лбу пышные перья, а по спине — драгоценные попоны. Настоящие лошадиные лебеди! — она так увлеклась рассказом, что не заметила, как перед ними выросла стена ярко-зеленого леса.

— Скажите, пожалуйста, — затормозив, вежливо осведомился Мерин. — А что такое «драгоценная попона»?

— Одежда такая лошадиная. Для тепла и красоты. Вроде пальто.

— Ай, бедная, я несчастная, сирая-убогая! — замотала свежезаплетенными косицами Кобыла. — Хожу голая совсем, без красоты и тепла! Где перо мне в лохматушках? Где пальто дефицитное?

— Каурка ты моя дорогая, — стал утешать ее Мерин. — Зачем нам эти фигли-мигли, пальто дурацкое, да по кругу бегать?

— Как жить дальше не знаю! — Кобыла все рыдала. — Как! Хоть пополам разорвись!

— Ну, ее, арену эту, чужую, нам и здесь хорошо, в согласии… — Мерин уж сам был готов удариться в слезы. — Ну, чего ты? Не надо нам…

Девочке сделалось неловко: сцена была совсем частная, а Майка в ней, стало быть, чужая.

Она спустилась на землю и, скороговоркой произнеся слова благодарности, заспешила к лесу.

— …Конеяблоки, конесивыя, ай, судьба моя раскрасивая! — понеслось во все концы слаженное двухголосое ржание.

Чудная лошадка убегала прочь, а девочку поджидал изумрудный лес. Каждому свое.

Изумрудный лес

Это был самый настоящий лес, а не парк и не сквер, которые только притворяются дикой природой. Нет, Майка Яшина оказалась в самом настоящем лесу, который жил своей особенной лесной жизнью.

Этот, изумрудной зелени лес словно хотел победить на конкурсе «Лес лесов» и во всем великолепии висеть на Доске почета. В изумрудном лесу все пело о бурной жизни: лезло, росло, кудрявилось, наседало друг на друга, будто завтра могло не наступить, и потому сегодняшний день нужно украсить, как можно ярче. Березы раскидывали мелкие листики, тополя готовились выплюнуть невесомый пух, цветущая сирень распространяла тяжелый аромат. Даже ландыши, обычно скромные, устроили настоящий шабаш: их мелкие белые цветочки трепыхались, а сладкий дух кружил голову — они цвели и пахли, позабыв про всякий стыд.

Если жемчужную пустыню можно было сравнить со старцем-долгожителем, то изумрудный лес напоминал человека в самый рабочий полдень его жизни. Он торопился жить, он яростно бросался в глаза.

Незаметно втянувшись в этот лихорадочный ритма, Майка прибавила шагу. Она не знала, куда идет, но не сомневалась, что куда-нибудь, да выйдет.

— Лучше бы попасть в Австралию, — загадала Майка вслух, зная, что где-то далеко-далеко растут на планете невероятные травы и водятся презабавные животные, оборудованные авоськами для вынашивания своих деток. — Ах, как я хочу туда, — обратилась Майка неизвестно к кому.

Мечты исполняются ни рано, и ни поздно, а ровно тогда, когда дозреют. Желание Майки попасть на другую сторону Земли осуществится через четырнадцать лет и семь месяцев, а вот утро 21 мая 1995 года было слишком ранним для сумбурной австралийской мечты.

Но мечтать не вредно. Вредно не мечтать.

— В Австралию, в Австралию! — предвкушая, пропела умница Майка.

— Что вы сказали?

Жужики испуганно рванулись из Майкиных карманов и, глухо шмякнувшись в траву, тут же в ней затерялись.

Тётя Сима

На Майку из кустов глядело очень странное существо.

Для оленьей мордочки ему не хватало ветвистых рогов, а для заячьей оно не вышло ушами.

Осмотревшись по сторонам, существо потянулось из кустов прямо на Майку. Шея у него оказалась длинная, цвета кофе с молоком.

«Олень», — решила девочка.

Вслед за шеей вынырнули две хилые лапки, сложенные крестом на белой груди.

«Заяц», — поправила сама себя Майка.

Но вот из зелени возник большой живот — такой тяжелый, что даже колыхался он с огромным трудом. Тут уж Майка ничего не смогла придумать — она просто замерла в ожидании дальнейших чудес.