Призвание: маленькое приключение Майки

— Мы видим то, на что другие не смотрят, мы слышим то, что иным недоступно. Ты слышишь?

Ветер вновь донес обрывок птичьей песни.

— Кукушка сказала «ку», — сказала девочка.

— Что это значит?

— Птица сообщает, что кому-то жить осталось всего одно «ку». То есть немного.

— Разве можно зависеть от глупой птицы?

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Так говорят.

— Слышишь звон… — сказал камень и, кажется, насторожился. Если б у него были уши, то можно было утверждать, что он их навострил.

Майка тоже прислушалась, но ничего нового не уловила.

— Живи своим умом, жемчужинка, — сказал затем камень. — Учись не слушать, а слышать, не смотреть, а видеть, и тогда ты поймешь то, о чем безмозглые птицы могут лишь догадываться, потому что… — он умолк, не договорив.

Теперь и Майка разобрала низкое мерное гудение — казалось, где-то под землей побежала волна.

— Хм-м-м, — гудели камни у озера.

— Не жди — и я к тебе вернусь, — вознесся к серому небу тонкий голос. — Совсем меня не жди.

Я сквозь пустыню просочусь, Как серые дожди…

Камни гудели на разные лады, а камень-голыш, о который Майка едва не споткнулась, неспешно утопал в озере.

— …Сойду, чтобы чудесный ток Унес меня туда, Где омывает сном песок Волшебная вода.

— Хм-м-м.

— Где все — навек, где не зовут, Там новая пора Взрастит в чудесный перламутр Ушедшее вчера. Не жди, пока не надоест, Чтоб былью поросло. Не жди, чтоб чудо из чудес Нежданным стать смогло…

С последними словами камень-голыш скрылся в озере без остатка. Оно приняло каменного старца, ни разу не взволновавшись. Погудев еще немного, камни стихли.

— Ушел, — после почтительной паузы произнес извилистый камень.

Майка представила, как сама вязнет в перламутровом озере, и едва не задохнулась от ужаса.

— Вам не страшно? Вот так… уходить?

— Зачем бояться того, что придет?

— Вы нарушаете покой! — пророкотал кто-то из старцев.

В саду уходящих камней вновь стеной встала тишина.

Здесь, в пустыне, к высокому небу прилагалось озеро, а к озеру был песок, а к песку — камни, которые тянулись к озеру, и в этом был особенный круговорот, где все иное, неживое, и, тем не менее, все — на своем месте.

Живой девочке нечего здесь было делать.

Майка похлопала себя по карманам, проверяя на месте ли жужики, и зашагала подальше от каменной россыпи.

«Иногда, чтобы знать куда идти, надо всего лишь бросить камень», — подумала девочка хорошую мысль.

— Не ищи легких путей, ищи правильные, — прогудел кто-то.

Может быть, это был всего лишь ветер…

Зюзя

Небо над головой наливалось синью, а песок под ногами наоборот утрачивал свою яркость: жемчужно-переливчатая серость на глазах линяла до пепельной белизны, будто кто-то потихоньку выключал подземный свет, и в этом было что-то правильное.

— Если где-то очень полно, значит, где-то очень пусто, — сказала Майка. — Одно без другого не бывает.

— А суслики без хомяков бывают?

На песчаном холме торчал грязновато-бурый столбик. С девочкой заговорил облезлый суслик.

— Бывают, наверное, — запросто вступила в беседу Майка.

— Тогда почему вы все время нас вместе ставите? — он скатился вниз по бархану. — Как не взглянешь, так непременно мы помещаемся рядом с этими толстыми хомяками? Чего ради?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал суслик, очутившись рядом. — Приветики!

Оказалось, что пустынное существо не достает Майке и до колена. Суслик был сухим, крошечным, но совершенно не таким, чтобы его хотелось взять на руки и побаюкать.

— Приветики, — также сварливо у Майки не получилось. Скорее, растерянно.

— Ты куда прешь?

— Я иду, — поправила его Майка.

— Я и говорю, прешь. Вот будешь там, — он махнул лапкой в сторону, — скажи-ка, чтобы прекратили наше доброе имя трепать. Зачем они там все время помещают сусликов вместе с хомяками, будто мы не отдельно проживаем, а ведем с ними совместное хозяйство?

Майка не ответила. Она не знала, что сказать.

— Живешь себе свою жизнь, — ворчал суслик дальше. — Стараешься, из сил, можно сказать, выбиваешься, а тут тебе здрасте-пожалте: мы не сами по себе, а с жирюгами в паре. Где правда? Нет, правды, а есть только разгильдяйство и плювание в животные права.

— Да скажите же толком, в чем дело? — не стерпела Майка.

— В том и дело, что дела никакого нет. Гадкие вы, придумали себе, что суслики должны обязательно с хомяками дружить, а в том ваш произвол и чистосердечное плювание. Скажи, громадина, зачем вот нам, пустынным сусликам-зюзям, дружить с какими-то пухляками, которые все время обманывают и выставляют? Как это по-вашему называется?

— Я не знаю.

— А я знаю. Вы зовете свой обман «мультфильм», и показываете друг другу, как гордые суслики кланяются пустяшным хомякам. Пфи! — суслик-зюзя обиженно затряс лапками. — Где такое видано, чтобы мы кому-то там уступали?! Тем более хомякам излишним, которые и живут-то далеко от наших поселений и дел к нам никаких не имеют. Вот скажи, громадина, зачем?

Тут, наконец, дошло и до Майки. Пустынный суслик обижался на мультики, в которых его лучшим другом назывался хомяк! Девочка рассмеялась: и правда, зачем?

— Зачем из-за таких глупостей волноваться? Мало ли что показывают в мультфильмах?!

— Мне непонятна ваша позиция, — насупился суслик; глазки-пуговички еще больше почернели. — Под угрозой наше доброе имя, а вам глупости. Вас как звать?

— Майка.

— Вот, например, водится где-то там другая такая Майка, которая ведет себя против правил. Трясется там, как осиновый лист, за тридесять центнеров годовых зерен, а по ней считают, что все майки, какие есть на целом свете, на самом деле не майки, а трусы позорные, забывшие свое место. Как бы тебе тогда было?

— Плохо, наверное, — поразмыслив, признала девочка.

— И нам плохо, — глазки-пуговки стали еще черней. — Приманили вы там нашего брата разными благами, а он стал в мультфильмах семейное имя зазря порочить. Разве можно так? Я бы на его месте не позволил себе такую вольность.

— Вы хотите на его место?

— Я? Зюзя Тридцать Второй? — взвизгнул суслик. — За тридесять центнеров годовых зерен? За кого вы меня принимаете? — он обиделся. — Я ж вам не Зюзя Шестнадцатый! У меня другой номер и честь другая! В два раза больше! Шестьдесят и ни единым зерном меньше!

— Не понимаю… — начала девочка.

— Чего непонятного? — перебил ее суслик. — Умная черепаха быстрее глупого зайца, а умный Зюзя Тридцать Второй в два раза умней глупого Зюзи Шестнадцатого.

— Не понимаю, чем плох суслик в мультике, — завершила Майка начатую мысль. — Он, конечно, суматошный, но зато хороший и добрый.

— О, да! — присвистнул Зюзя. — Мы в нашем племени все хорошие и добрые. Тут уж не отнять и не прибавить. Я вот, как Зюзя Тридцать Второй, в два раза добрее, чем Зюзя Шестнадцатый. У меня есть широкая душа, какая этим хомякам даже во сне не снилась. Вам куда надо?

— Мне вообще-то все равно, куда идти.

— Тогда лучше, куда глаза глядят. Только имейте ввиду, громадина-майка, скучно переть к тому, что видишь. Лучше прите, куда попало.

— Так я уже… — она пошла дальше.

— Вы какой путь любите? — Зюзя побежал следом. — С приключениями и окольный или короткий и без приключений?

— Прямой с приключениями.

— Одобряю. Мы тоже любим бег по прямой, но с препятствиями. Знаете, громадина, что суслики быстрее хомяков?

— Теперь знаю, — Майка прибавила шагу.

— Мы ловкие, юркие, и умеем возвышаться над действительность. А еще у нас щеки не такие толстые. Можно сказать, что у нас их и нет вовсе, этих щек, одна впалость. Для мультфильмов в самый раз. Вы так не считаете?

— Конечно-конечно, — на липучего суслика Майка уже даже и не глядела.

— А вы тоже делаете эти самые… мультфильмы?

— Я их смотрю.

— А вы имеете разные блага?

— Нет, не имею.

— А кто имеет?

— Не знаю.

— А если вы узнаете, то вы там расскажете про меня, ладно?

Дело было ясное. Суслик Зюзя хотел стать мультзвездой.

— Вы какие мультфильмы зырите? С разными кульбитами и тра-ля-ля? Или там, где все про чужую жизнь?

— Мне нравится «Ну, погоди!», — сказала девочка.

В 1995 году по телевизору показывали много иностранных мультфильмов, но папа воспитывал Майку ура-патриоткой и частенько покупал ребенку видеокассеты с отечественными мультфильмами. Там все было, может, и старенькое, зато родное. Майка всегда говорила таким подаркам «ура». Она была патриоткой.

— И правильно, — похвалил Зюзя. — Надо там всем сказать «Ну, погоди!». Сейчас наступило другое время, чтобы показывать правду жизни и ее лучших представителей. Как вам последняя картина про нашего брата?

— Я не смотрела.

— Зря, — суслик присвистнул. — Там Зюзя Шестнадцатый служит самой Приме. Он ей подвески приносит, чтобы она предстала на балу вся в богатстве. А хомяк ходит там чужестранцем в красном пиджаке и суслику строит препятствия. Они там на шпагах и бомбах дерутся, скачут с места на место, жуть! Там. Вы точно не принимаете сусликов?

— Нет, — отрезала Майка.

— Какая незадача, — суслик застыл ненадолго, подумал о чем-то и, не попрощавшись даже, поскакал назад в сторону холма.

— Почему все ему, за что? — удаляясь, сварливо пищал он. — И зачем такое всенародное счастье этому дураку Шестнадцатому? Ну, ничего-ничего-ничего, отольются ему народные слезки. Он еще хлебнет лиха с этими хомяками. Пусть ему. Пусть-пусть-пусть…

Бормотание суслика стихло, а гадкий осадок у девочки и не думал пропадать.

Зюзя Тридцать Второй был не только липуч, но и завистлив.

Очень неприятно.

Кобыломериновая меринокобыла

Майка думала про зависть и шла именно так, как предсказывал Зюзя — куда попало. Иначе она не стала бы растерянно хлопать глазами, когда перед ней, как лист перед травой, проявилась лошадь с двумя головами — большой и поменьше.

Если пустыня была благородно-пепельной, то ее обитательница имела самый невыдающийся цвет — серый, как солдатское пальто.

Это была самая рядовая двухголовая лошадь, с разбитыми копытами, тощими костистыми боками и разношерстной гривой: у большой головы холка была подстрижена в короткий ежик, а у той, что поменьше, лохматилась седая нечесаная копна.

Не лошадь, а настоящая двухголовая кляча.

— Скажи: Мериносовыйахалтекинецишачитпоследнимослом, — по-женски выпалила лохматая голова.

Майка повторила, на удивление не сбившись.