По чуть-чуть…

Ни на кого не глядя, я сел в машину и всю дорогу молчал до самой Москвы. И всю дорогу на моём лице сияла эта идиотская улыбка.

Я молчал ещё дня три, а потом позвонил на аэродром и поехал опять. Потом ещё и ещё.

Через полгода я первый раз вылетел самостоятельно.

Это было в Троицу.

И было солнце, и меня качали, и я раздавал «Беломор», и мы выпили, держа в руках веточки вербы. И я был счастлив.

Они меня разыграли. Я заболел небом раз и, видимо, уже навсегда.

А с теннисом у меня так ничего и не вышло.

Президент, наверное, обиделся страшно!..

Пирамида Хеопса

14 июля 2009 г.

Если смешать вместе пятидесятиградусную жару на улице и в ваших штанах, расплавленное солнце на затылке, мелкую пыль во рту и в носу, раскаленный песок под ногами и колышущееся марево перед глазами, вы получите Египет в середине августа. Даже в микроавтобусе с кондиционером за окнами была видна жара. Она не ощущалась, но она была физически видна. Именно это время самоубийцы выбирают, чтобы отправиться в пустыню и покончить счёты с жизнью, сэкономив деньги родственников на кремацию. Мы выбрали это время, чтобы осмотреть пирамиды.

Мы – это я и Арсений. Я сидел в автобусе сзади, Арсений сидел впереди. Поэтому я мог смотреть на пейзаж только в правое и левое окно. Вперед я смотреть не мог – там, повторяю, сидел Арсений. Его огромное тело закрывало всю перспективу. Он сидел на двух сидениях, вытянув ноги и занимая всю ширину автобуса, а то, что раньше было проходом, исчезло вовсе. Он занимал всё пространство, от второго сидения и до лобового стекла. Я справедливо полагал, что водитель сидит у него на коленях или уже на капоте. Больше он нигде уместиться не мог. Когда водитель этого минибаса увидел Арсения возле дверей отеля, он сначала решил, что его машина – это только часть колонны грузовиков, которая должна доставить это тело по частям к подножию великого сфинкса. Короче говоря, Арсений сидел впереди и сосал мятный леденец. Он всегда сосёт леденцы. Где он их берёт, я не знаю, но он говорит, что это очень полезно для горла. Я однажды взял у него один на пробу. Меня еле откачали. Я не то что сосать, я даже выплюнуть его не мог – он прилип к языку и сжёг мне весь рот от нёба до маковки. Я не мог дышать ещё часа два и уши мои стояли дыбом, белые от инея.

В общем, мы ехали осматривать пирамиды. Кому пришла в голову идиотская мысль ехать туда именно сегодня, в эту жару, я не знаю, но уж точно не Арсению. Он говорит, что ему в голову приходят только умные мысли.

Следует, видимо, все-таки рассказать, кто такой Арсений. Арсений – это Арсений Игоревич Лобанов. Точнее – Арсений Игоревич Лобанов-Ростовский. Отпрыск старинного княжеского рода, известного на Руси аж с XIV века. Род их происходил от удельного князя Ивана Александровича, по прозванию «Лобан». Какой-то дальний родственник Арсения – Никита Лобанов-Ростовский, известный собиратель антиквариата, живёт в Англии. Арсений даже как-то живописал мне их фамильный герб. О, это был славный герб.

«В щите, разделённом горизонтально на две части, изображены: в верхней части – в голубом поле ангел в серебрянотканной одежде, держащий в правой руке обнажённый серебряный меч, а в левой – золотой щит; в нижней части – в красном поле серебряный олень, бегущий в правую сторону. Щит покрыт мантией и шапкой, принадлежащими княжескому достоинству».

Арсений утверждал, что предок их был прозван «Лобаном», потому что был очень умный. И все его потомки унаследовали эту родовую черту. Все Лобановы были очень умные. Особенно Арсений.

Кроме ума, Арсений унаследовал от предка барские замашки, баритональный бас и чудовищный храп. Арсений не просто храпел, как все нормальные люди, он орал во сне басом. Он храпел так, что редкие ночные птицы падали на лету и на всю оставшуюся жизнь становились глухими. И птенцы их были глухими, и птенцы их птенцов тоже были глухими. И все их яйца навсегда были глухими. Я несколько раз проживал с ним вместе. В гостинице, обычно заказывался двухместный номер, при этом я всё равно спал на раскладушке на балконе или в коридоре, возле дежурной, которая лежала рядом без сознания с той минуты, как начинал храпеть Арсений. На второй день нашего пребывания съезжали те, кто жил за стеной справа, потом – слева. Затем освобождались еще два номера – сверху и снизу. Как-то я, по глупости, согласился ехать с ним в одном купе из Киева. Я заранее договорился с проводницей, чтобы вечерний чай мне принесли в тамбур. Кстати, и утренний туда же, поскольку до Москвы я оттуда не выйду. В час ночи зареванная проводница привела начальника поезда, в три часа прибежал машинист с оторванным стоп-краном в руках. Всё население вагона к этому времени в нижнем белье судорожно колотилось об тамбурные двери, желая лучше умереть под колёсами, чем так мучиться.

При этом Арсений утверждает, что он не храпит, он посапывает!

Природные замашки у него были действительно какие-то барские.

Он всегда был и до сих пор уверен, что можно всё! Когда ему было восемнадцать, он с аттестатом в кармане шёл по улице и увидел вдруг толпу молодых людей, которые бились об здание Института иностранных языков. Он зашёл посмотреть, что происходит. Он не собирался поступать, он просто зашёл ради любопытства. И поступил! Нет, он хорошо знал английский, но он был абсолютно не готов к вступительным экзаменам, но он поступил. Не знаю как? Поступил и всё. Причём на испанское отделение, потому что, видите ли, ему вообще не нравился английский язык. Он проучился в «ИН.ЯЗе» до четвертого курса, потом решил, что этого хватит. Понимаете? Он так решил. В конце четвёртого курса «ИН.ЯЗа» человек решает, что больше тут научиться нечему и уходит из института! Куда уходит? В армию. Он решил посмотреть, как там. И он сам (!) пошёл в военкомат. Я не знаю, что стало с военкомом, я его не видел. Его, после этого, наверное, вообще никто не видел. Короче, Арсений загремел в армию. И ему там понравилось! Он сам мне говорил – а что, там замечательно. Кормят, поят, одевают. Обратно, на свежем воздухе. Спал он в каптёрке старшины роты. Вся рота, во главе со старшиной и замполитом спала в палатках в тайге в полукилометре. Командир полка утверждал, что если бы Арсений родился раньше, он наверняка был бы Героем Советского Союза. Его бы в сорок первом просто положили спать где-нибудь на границе в районе Брестской крепости и в четыре утра 22 июня немцы бы, вместо того чтобы на нас напасть, капитулировали бы к чёртовой матери!

После армии он стал думать, что делать дальше. Недолго, два дня. На третий кто-то уговорил его пойти на ипподром. И он пошёл, опять же из любопытства. Он там в жизни не был. Он не видел лошадей даже на картинках. Его лошади не интересовали вообще! Но ему там понравилось. И он пошёл на конюшню посмотреть, как тут и что. И остался и десять лет проездил в каталке наездником! Десять лет!

Он говорил, что кроме врожденной «дворянской крови», у него благоприобретенное «конюшенное воспитание».

Арсений был женат раз пять. Или шесть. Сколько у него было детей, я понятия не имел. Кстати, он тоже. Я знаю его сына Вальку, такого же раздолбая, как отец, и больше никого. Поразительно, но, во-первых, Арсений женился только на балеринах. У него никогда не было «прим», он спал только с массовкой! Во-вторых, он ухитрялся сохранять со всеми ними прелестные отношения после развода. Они его любили «до» и «после». Я несколько раз подвозил его в гости к бывшим пассиям и был поражен, как они к нему относятся. Я не знал их порядковые номера, но узнавал их сразу. Они все были на одно лицо с одинаковыми худенькими частями тела. Я никогда не мог понять, как они ухитрялись с ним жить? Повторю, он был женат много раз, что по тем временам было для члена партии совершенно не допустимо, но ему всё сходило с рук.

Когда он уже работал в МИДе в «Зообъединении», на заседании парткома при выезде в загранкомандировку, какой-то старый большевик... Тогда было принято приглашать на подобные заседания старых большевиков. Их привозили, заносили в зал заседаний, и они там спали до нужного момента. В нужный момент их будили, они задавали нужный вопрос и их уносили. При этом все они дружно вспоминали, как виделись с Лениным. Они все виделись с Лениным. У нас в стране столько большевиков не было, сколько виделось с Лениным! Короче, этот «дедушка русской революции» пристал к Арсению, как это вы, член партии, столько раз женились и разводились?! Это аморально! Мы вас не можем пустить заграницу, вы опозорите светлый образ вождя пролетариата!! Что о нас подумают в далекой Анголе?!. Ну и так далее... Арсений долго слушал этот бред, потом невозмутимо посмотрел на дедушку и на весь зал пророкотал пафосно: «Как настоящий член партии, в отличие от вас, я свои отношения с женщинами строю только на официальной основе!». При этом он сделал едва заметное ударение на слове «член».

Партком, давясь от смеха, полез под стол, дедушку вынесли в полуобморочном состоянии, Арсений уехал заграницу.

Кроме этого, он одно время пел в Большом театре и блистательно вёл аукционы. Он был одним из первых и, пожалуй, по сей день лучшим аукционистом Советского Союза.

Пил он только джин-тоник, кофе с молоком без сахара и ел исключительно сардельки, которые ему привозили с какого-то оптового склада в промышленных количествах.

Ему сказочно везло с рождения. Всегда. Однажды в два часа ночи, он оказался в тридцати километрах от Москвы – в Кратово. Он провожал очередную пассию до дома. Погода была дрянь, лил дождь, электрички, естественно, давно уже не ходили, автобусы тоже, и она предложила ему остаться до утра. Арсений сказал, что, как джентльмен, он не может на это согласиться. Они знакомы всего два дня, и знакомиться ночью с родителями невесты ещё рановато. И что он чудно доедет на такси. Какое такси?! Где? На этом узеньком проулочке в Кратово, между дачными заборами? Тут днём-то и людей редко когда встретишь! В ту же минуту из-за угла вынырнула «Победа» с шашечками на борту и с зелёным огоньком. Чёрт его знает, откуда она взялась, может, привезли кого-то. Может, с неба свалилась. Но это было такси! Арсений сел и уехал.

Я совершенно точно знаю, что он был бы крайне удивлён, если бы такси тут не было.

При этом он всё знал. Спорить с ним было бесполезно, да никто и не спорил. Только я и Георгий Арамович Гаранян, его самый близкий друг и великий музыкант. Георгий Абрамович, как он его называл. И еще Лиля Амарфий, любимая его подруга и товарищ на всю жизнь, с которой спорить было вообще бесполезно.

И еще Арсений не любил врачей. Он никогда к ним не обращался. Он при случае жевал анальгин и говорил, что всё уже прошло и нечего терять время на больницы. У него были больные ноги, он слабо видел на один глаз и он был глух на правое ухо, но он ни разу не был у врача.

Арсений был невозмутим, как скала и его любили все. Его нельзя было не любить.

Итак, мы с Арсением ехали осматривать пирамиды. Солнце окончательно прилипло к зениту, и воздух за окном расплавился вместе с песком и пылью, когда мы, наконец, въехали в «царство мёртвых».

Остановились метрах в ста от основания пирамиды. Вид открывался потрясающий. Я лично мог наблюдать только часть вида, но и этого было достаточно, чтобы замереть от восторга. Постояли минут пятнадцать. Я не знал, в чём дело и помалкивал, полагая, что это такая древнеегипетская традиция – какое-то время сохранять молчание перед величием грандиозных памятников древности. Всё это время Арсений, судя по затылку, мотал головой из стороны в сторону, и я полагал, что даже он поражён увиденным и отрицательно мотает головой, в смысле «нет, этого не может быть!». Щелкнула дверца и кто-то осторожно постучал снаружи в мое окно. Я припал носом к стеклу. За окном стоял наш водитель. Что он говорил, не было слышно из-за кондиционера, но, судя по жестам, он предлагал мне выйти из автобуса. При этом он тыкал грязным пальцем в сторону Арсения, стучал себя по лбу, в отчаянии разводил руками и молитвенно складывал ладони. Тут я понял, что всё это время он уговаривал Арсения вылезти из автобуса и пойти на экскурсию, а тот всё это время отвечал: «Ни за что!».

Я кивнул, мне открыли багажник, я взял фотоаппарат и через него вывалился в мартеновскую печь Ливийской пустыни.

Я привык к жаре, я люблю жару, я вообще люблю лето больше, чем зиму. Я люблю ходить в легких брюках и рубашках с коротким рукавом, больше, чем в шубе и валенках! Я южный человек. Все мои предки тысячелетиями жили в тёплых краях, и я никогда не читал, чтобы кто-нибудь из них строил «иглу» на Северном полюсе. У меня никогда не было солнечного удара, я никогда не сгорал и я никогда не умирал от жажды даже летом в Душанбе! Короче, я люблю, когда тепло! Но то, что я ощутил, то, что окутало меня мгновенно, было невообразимо. На меня вылили ушат кипятка! Нет, меня окунули в расплавленный свинец! Нет, меня посадили голым задом на солнце и потом уже вылили ушат кипятка и окунули в расплавленный свинец, а сверху посадили Арсения! Жара подавляла. Я задохнулся. Я старался дышать сквозь стиснутые зубы, чтобы не повредить легкие. Я жмурил глаза, боясь, что мне выжжет роговицу. Я взмок мгновенно весь до основания и, чего со мной никогда не было, у меня вспотели даже коленки. Было ощущение, что я начал то ли испаряться, то ли стекать в ботинки.

Тут меня пронзила страшная мысль. Чего это я угораю тут один, а этот сидит в автобусе с кондиционером и сосёт леденец?! Что за свинство, в самом деле!

Нет ничего хуже сравнительного момента. Половина земного шара живёт по принципу – «Не пусть мне будет так хорошо, как ему, нет! Пусть ему будет так же плохо, как мне!» Если бы никого рядом не было, я бы терпел бы это пекло и не скулил бы, вероятно. Но мысль о том, что я тут плавлюсь, а он там, в холодке, выводила из себя больше, чем жара!

Короче, я страшно разозлился на Арсения, как будто это именно он напустил на меня всю эту «Садом и Гоморру».

Я натянул на себя довольный вид, улыбнулся так широко, как позволяли пересохшие губы, и лёгкой виляющей походкой подошёл к передней дверце.

– Выходи, что сидишь! – сказал я, распахивая дверь, чтобы глотнуть холодного воздуха. – Тут потрясающая красота!

– Не выйду. – Ответил Арсений, засовывая в рот очередной леденец. – Мне и тут хорошо.

– С ума сошёл? – уговаривал я, стараясь втиснуться поглубже в автобус. – Стоило тащиться в такую даль, чтобы сидеть внутри! Выходи, погода классная!

– Не выйду.

– Почему?

– Не хочу.

– То есть, ты не пойдешь смотреть на пирамиду?

– Не пойду.

– То есть, ты даже не зайдешь внутрь?

– Не зайду.

– Но почему?!

– Я умный.

– А я?

– Что ты пристал? Тебе охота, иди и смотри. Я её и так вижу. Вот она.

– Но внутри же интересно!

– Ну, сходи, потом расскажешь!

– То есть, не пойдешь?

– Нет, не пойду.

Он засунул в рот ещё один леденец и впал в блаженство. Уговаривать дальше было бесполезно. Я его знал. Уговаривать дальше, было бы всё равно, что уговаривать самого Хеопса. Он бы всё равно не вышел.

Всё это время я являл собой типичную рекомендацию мировой медицины – башка моя была в холоде, а вся остальная часть в... Чуть не сказал «в тепле». Вся остальная часть давно уже мумифицировалась и была одной температуры с окружающим пространством! Если сейчас мне бы к пупку кто-нибудь прикоснулся, его бы шарахнуло током – я превратился в термопару.

И я ушел. Я был зол, как собака, потому что в глубине души у меня самого зрело подозрение, что Арсений в чем-то прав. Что ходить-то? Вон она, стоит себе. В конце концов, можно вернуться сюда зимой. Тут зимой холодрыга небось. Плюс сорок пять, не больше. А сейчас по жаре, глупость, конечно...

И тут на меня упала тень. Сначала, я решил, что у меня потемнело в глазах и это обморок. Но тень была настоящая. Я её даже хорошо видел на песке. Она была большая и какая-то неровная, как здоровенное кривое пятно. И от неё пахло. Очень странно пахло. Вероятно, подумал я – это облако. Такое наползло вонючее египетское облако. Я поднял голову, чтобы посмотреть на это облако и остолбенел.

Это было не облако, это был верблюд. То есть я видел пару раз верблюда в зоопарке, когда водил туда маленького Артёмку, но чтобы так, лицом к лицу!

Верблюд был большой и какой-то весь потёртый, как старый облезлый ковер. Он был спокоен, как сфинкс. Огромные глаза его с длинными ресницами смотрели до ли вдаль веков, то ли в глубь ушедших столетий. Всем своим видом, он давал понять, что помнит не только Хеопса и Аменхотепа, но и те времена, когда не было тут не только этих пирамид, но самой пустыни тоже. И он своей невозмутимостью ужасно был похож на Арсения. Ему было плевать на жару и на сфинкса, и он всё время жевал что-то, вероятно, мятный леденец. Правда, Арсений не так пах.

Тут же рядом соткался сморщенный погонщик, закутанный в чем-то похожем на грязно-белую простыню и чалме, сильно смахивающей на давно нестиранное полотенце. Весь он был вырезан словно из эбенового дерева, и красно-коричневое лицо его сияло от счастья.

Сразу было видно, что я его потерянный то ли сын, то ли внук, которого он искал всю жизнь вместе с этим верблюдом, и вот, наконец, слава Осирису, нашел тут у великой пирамиды.

Он бы заплакал от счастья, но он не знал, есть ли у меня деньги. Сдерживая слёзы радости от долгожданной встречи, он тут же предложил мне покататься на верблюде всего за десять фунтов. Вообще, сказал он, задыхаясь от счастья, это стоит двадцать пять, но мне, как его любимому внуку-сыну, он делает скидку. Говорил он на жутком английском, пришепётывая, заикаясь, и вставляя слова на арабском, и по началу я решил, что он хочет продать мне верблюда. Видимо испугавшись, что я откажусь, он стал обнимать меня, целовать в плечо и бормотать бесконечно, как молиться – «десять фунтов», «десять фунтов», «всего десять фунтов»... Потом он отпрянул, задрал голову вверх, крикнул «десять фунтов», пал на колени, вскочил и стал кланяться мне, повторяя «десять фунтов», «десять фунтов»... При этом, что меня поразило ещё больше, верблюд пал на колени тоже. Погонщик уговаривал меня так, как будто от этого зависела его жизнь и, если я откажусь, он немедленно покончит с собой, ударившись головой об пирамиду. Было ясно, что этот бесноватый старик принял меня за фараона, только что лично вышедшего наружу, чтобы покататься на его верблюде, поскольку его собственный сфинкс давно уже окаменел.

От жары и от его бесконечного бормотания и выкриков, у меня потемнело в глазах. Мне уже и самому стало казаться, что если я и не сам фараон, то уж точно его младший племянник или старшая жена. В конце концов, десять египетских фунтов не такие уж большие деньги и я согласился.

Он подвел меня к лежащему верблюду, обнимая за талию, чтобы я не сбежал, а когда я дал ему десять фунтов, он поднял меня на руки и посадил в седло. Я никак этого от него не ожидал. Я вешу восемьдесят пять, а он, ну максимум пятьдесят, но он меня поднял. Видимо, за пятнадцать фунтов он мог бы поднять и меня, и Арсения, а за двадцать и верблюда тоже. То, куда он меня усадил, не было седлом в истинном понимании этого слова. Это был стул или скорее даже кресло. Как оно держалось на горбе этого животного, я понятия не имею. Или было прибито к нему, или он с ним родился. Горб у этого животного был один. Второй, вероятно, отсох или отвалился от жары. Я тут же подумал, что если бы горбов было два, а Арсений согласился бы залезть сюда со мной, то сейчас мы бы сидели друг за другом, как велосипедисты на толстом вонючем тандеме. Кресло было пыльное и старое, как верблюд, и над ним возвышался такой же старый в прошлом зонт от солнца. От древности само покрытие зонта высохло и превратилось в прах, остались только высокая стойка и растопыренные вокруг металлические прутики, на которых раньше, видимо, и держалось само покрытие. Прутики мало защищали от солнца, но если бы их не было, я бы сгорел до костей. Так, по крайней мере, уверял погонщик, требуя за зонт еще два фунта. Я дал, чтобы не сгореть.

В ту же минуту в Египте случилось жуткое землетрясение, силой, как минимум, восемь балов по шкале Рихтера. Кто этот Рихтер, я не знаю, но тряхануло здорово. Сначала меня бросило назад и я влип в спинку кресла. Затем с еще большей силой вперед, и если бы я не вцепился в подлокотники, меня бы выбросило к чёртовой матери. Затем меня вдавило в сидение и так шарахнуло вверх-вниз, что хрустнул позвоночник.

Когда пыль рассеялась, я понял что это было. Это было не землетрясение. Это встал верблюд.

Я выдохнул и огляделся. Всё было, как и тысячелетия назад. Слепило солнце, в белом мареве до горизонта лежала пустыня, могучие пирамиды упирались в бездонные небеса остриём своих вершин, и сфинкс, как и прежде, мёртво всматривался слепыми глазницами в неведомое. Всё было, как всегда, только теперь ещё я торчал тут посреди пустыни на трехметровой высоте, с выпученными глазами, белыми кончиками пальцев, вцепившихся в ручки кресла и с фотоаппаратом на шее.

Прошло минуты две, потом ещё пять... Потом десять. Я всё еще сидел на верблюде, боясь пошевелиться. Наука утверждает, что чем выше, тем становиться все холоднее и холоднее. Враньё! На высоте пекло так же, как внизу. Я задыхался от жары, я хотел пить, и с меня текло ручьем по спине, по ногам, по ботинкам и по верблюду. Кроме всего, судя по звуку, это животное справило нужду, что аромата пейзажу не прибавило. Я получил удовольствие фунтов на сто, а заплатил всего десять, и было как-то неудобно злоупотреблять добротой этого несчастного старика-погонщика.

Короче, я решил, что с меня хватит. Я глянул вниз, его не было внизу. Я посмотрел направо, потом налево... Его не было. Я извернулся в кресле, вывернул шею и посмотрел назад. Его не было и там. Его вообще нигде не было.

Верблюда это не волновало совершенно. Его вообще ничего не волновало. Он мог бы так стоять вечность, до скончания пирамид. Голова его была так же поднята, и он так же жевал свою жвачку. Я готов был перегрызть ему горб, в котором он хранит запасы воды и нырнуть туда с головой.

Явился погонщик. Он улыбался и ел мороженое. У меня потемнело в глазах.

Погонщик задрал голову и спросил по-русски:

– Будете слезать или еще посидите?

– Будем слезать. – Меня от жары даже не удивило, что он говорит на русском языке. Я решил, что мне показалось.

– Тогда с Вас ещё пятьдесят фунтов.

– Я же дал десять. Вы же сами сказали десять!

– Десять, чтобы влезть и ещё пятьдесят, чтобы слезть обратно.

– Вот хрен тебе!

– Тогда будем сидеть.

Он сел на песок, выбросил остатки мороженого, достал пластиковую бутылку и стал пить из горлышка, проливая воду на бороду и грудь.

Я готов был разорвать его на части. Я понимал, что меня надули, как мальчишку, а чтобы ответить, надо было спуститься вниз. Но, как говорили мои предки, «Об спуститься не могло быть и речи!». Спрыгнуть я не мог, я бы переломал себе ноги. Можно было ползти по горбу на шею верблюда, а затем, повиснув на руках, соскочить вниз. Можно было соскользнуть по горбу назад, головой вперед, а потом, уцепившись за его хвост, повиснуть на нём и спрыгнуть. Но, во-первых, для этого, как минимум, надо было родиться в цирке, прямо на манеже и всю жизнь провести на свободно натянутой проволоке без страховки. А во-вторых, я вдруг подумал, что когда я уже буду висеть на его хвосте, он вдруг опять опростается, и отказался от этого варианта категорически.

На всякие там: «Тпру!», «Лежать!», «Сидеть!», «К ноге, падаль!», «Убью, сука старая!» – верблюд не реагировал совершенно. Он не понимал ни русского, ни английского. Мат он не понимал тоже.

Время остановилось. Оно вообще не двигалось. Оно не шло ни вперёд, ни назад. Я сидел на верблюде и понимал, что отсюда без посторонней помощи я не слезу никогда. И я сдался. Я понял, что так надувают тут всех. Так надували ещё при жизни Клеопатры. Так было и будет всегда. Спорить было бессмысленно.

Я бросил вниз пятьдесят фунтов, погонщик щёлкнул пальцами, и землетрясение повторилось в обратном порядке.

Верблюд пал на колени и меня бросило вперед, как камень из катапульты. Потом он рухнул задом, и моя голова с хрустом провалилась в желудок. Наконец он улёгся, и я мешком свалился вниз.

Следы погонщика терялись где-то за горизонтом. Я плюнул, проклял его, верблюда, Арсения и пошёл смотреть на пирамиду.

Она была огромна. Вблизи она просто подавляла своим величием. Гигантские блоки, из которых она была сложена, были невообразимы.

Я стоял, разинув рот, и переполнялся впечатлениями. Больше всего на свете я сейчас хотел выпить Нил. У меня пересохло всё, что могло пересохнуть у человека внутри и снаружи. За глоток воды я бы мог сейчас убить. И в тот момент, когда я уже стал озираться вокруг в поисках жертвы, откуда-то сверху раздались голоса. Я решил, что это ангелы, которых уже прислали за мной. Ангелы почему-то говорили по-японски, но я решил, что мне это кажется из-за перегрева.

Я поднял голову. Это были не ангелы. Это были японцы. Это была японская делегация, которая стояла прямо над моей головой на выступе первого каменного блока. Я их до этого не замечал из-за проклятого солнца, которое било мне прямо в глаза. А они в это время фотографировались и стояли молча, изображая древние барельефы. Теперь я стоял немного боком и видел их достаточно хорошо. Их было человек пятнадцать. В общей сложности, по моим прикидкам, в сумме им было тысячу двести – тысячу триста лет. Младшему из них было лет девяносто, старший, судя по всему, был ровесником сфинкса. Они были похожи на экспонаты Каирского музея древностей, которых привезли сюда для наглядности, чтобы все могли убедиться, как именно выглядели древнеегипетские жрецы, у которых родители были японцами. Как они забрались на эту каменную глыбу, было полной загадкой. Её верхний край был на уровне моего подбородка и никаких подъёмников для «обитателей дома престарелых» тут не было. Погонщик верблюда удрал, а кроме него тут вряд ли кто-нибудь стал бы затаскивать на руках японцев на эту плиту.

Японцы были не одни. С ними был гид. Тучный египтянин в чёрных

очках, в чёрном костюме, в чёрных лакированных ботинках и белых носках. Лицо его было таким же, как ботинки. Зубы, как носки. Почему он стал гидом, не известно. Он не должен был быть гидом.

Вероятно, он сделал что-то очень нехорошее, и Боги прокляли его, одели во все чёрное и заставили в эту жару стоять тут на пирамиде до конца дней. При этом они отняли у него способность внятно изъясняться. Что он говорил, было не ясно не только тем, с кем он говорил, но, должно быть, и ему самому. Он одновременно сопел, кряхтел, кашлял и чихал. Он задыхался и всё время брызгал себе в рот из баллончика. Он заикался, он пришепётывал и плевался так, что брызги летели во все стороны. При этом он потел ещё больше, чем я. Но японцы его понимали. Они стояли и слушали те звуки, которые вылетали из его рта, и им было интересно. Они крутили головами налево-направо туда, куда он им показывал жирным пальцем, кивали и улыбались. Как они понимали, что он говорит, было полной загадкой. Только потом я понял, что все они были глухи, как валенок. В ушах у каждого торчали клипсы наушников, но из-за жары, батарейки, наверное, давно сели, и они вообще не слышали ничего. Им было плевать на то, что он орал. Они, видимо, искали, где купить батарейки для наушников.

Меж тем он проорал, что быть тут и не подняться наверх пирамиды – непозволительная глупость и позор на весь род каждого до седьмого колена и что такая возможность даётся каждому лишь раз в жизни. Так, по крайней мере, я его понял, потому что он несколько раз потыкал рукой в сторону вершины, постучал себя по лбу и подпрыгнул. Японцы поняли его в том смысле, что именно там можно купить батарейки, и дружно полезли вверх. Было похоже на нападение японской саранчи на египетскую деревню. Они карабкались с таким упорством, как будто там, на верху их уже ждали посланники небес, чтобы унести в рай, поскольку их земное время уже вышло. Они хотели вознестись именно здесь, поскольку в Японии таких высоких сооружений не было, а на ихней Фудзияме, вероятно, была страшная толчея и очередь из желающих встретиться лицом к лицу со Всевышним.