По чуть-чуть…

Рядом с ними по каменным плитам ползли еще какие-то люди. Их было много. Такой массовый заполз самоубийц на пирамиду. Откуда они взялись, я понятия не имею, но карабкались все: мужчины, женщины, дети... И все они, даже как-то радостно, обливаясь потом, упрямо поднимались всё выше и выше, подгоняя отстающих, и приветствуя тех, кто спускался. Гид оказался прав – не подняться на вершину, было, вероятно, настоящим позором.

Стадное – чувство страшная вещь. Я не собирался этого делать. Я хотел пить, я хотел в автобус к Арсению и хотел домой к жене и детям. Причём, всё одновременно. Но я полез вместе с ними. Я не знаю, как это случилось. Может, я уже спал, может, я потерял сознание, но я полез. Я очнулся на втором блоке и решил, что с меня хватит. И я уже решил вернуться и быть лучше проклятым до седьмого колена, но тут какой-то немец, заорал с вершины, что тот, кто долезет первым, получит бутылку холодного пива! Это был точно немец – он был в кожаных шортах на помочах, высоких гетрах и зеленой панамке с пёрышком. И у него был здоровенный живот, и он действительно держал в руке бутылку пива. Правда, то, что он орал, ко мне не имело никакого отношения. Он кричал своим, которые были уже на полпути к его башмакам.

Что сказать. Я был наверху через минуту. Так мне казалось. Пива, естественно не было. Пока я долез, уже все кто был наверху, попрыгали вниз – японцы, немцы, венгры, чехи, габонцы, американцы, евреи... Нет, евреи не спрыгнули вниз. Их вообще тут не было. Они не лазили сюда, как все. Евреи стояли внизу, пили пиво и ждали, когда спустятся остальные, чтобы узнать – ну что, надо вам это было? Евреи были мудры, как Арсений. К списку моих смертельных врагов, кроме погонщика, верблюда, автобуса с кондиционером и Арсения, прибавились ещё немец в шортах и евреи.

Я стоял на вершине один, а пирамид передо мной было три: Джосера, Хадора, он же Хефрен, и Хуфу. Я их видел отсюда. Вон они. И по всем, как муравьи ползали туристы. Собственно, кроме как стоять и смотреть на эти памятники старины, больше смотреть было не на кого. Японцы, поняв, что следующий уступ будет для них последним, попрыгали вниз, как пинг-понговые шарики, сели в автобус и уехали вместе с гидом. Немцы тоже. Остальные по очереди исчезали в проёме пирамиды. Я остался один на высоте ста тридцати семи метров. Я кричал, но меня никто не слышал. Я видел, как меня начали фотографировать снизу туристы. Я напоминал отца Фёдора на скалистых вершинах Кавказа из книжки Ильфа и Петрова, правда без колбасы и царицы Тамары.

Вновь прибывающие, поддавшись соблазну, карабкались по уступам, долезали до вершины, фотографировались со мной и весело спускались вниз. А я всё стоял и стоял, не решаясь следовать за ними. А помочь мне никому из них даже в голову не приходило. Я жутко жалел, что слез с верблюда. Там, по крайней мере, было ниже и не было таких высоких «ступенек».

Оставалось лезть вниз самостоятельно или провести тут 28 веков, как этот Хуфу, которого греки называли Хеопс, наверное, из зависти. В Греции нет пирамид.

Лезть вниз, как известно, труднее, чем наверх. Чтобы лезть вверх, надо было подпрыгнуть, уцепившись за край каменного блока, подтянуться на руках, закинуть одну ногу, а потом вползти на узкий уступчик. Передохнуть и лезть на следующую «ступень». А как вниз? Я не умел прыгать, как пинг-понговый шарик, я вообще не умею прыгать. Я не люблю прыгать. У меня слабый голеностоп. Я его вечно вывихиваю.

Ждать, что меня снимет вертолёт, было глупо. Откуда тут вертолёт? Тем более, что я был уверен, что в вертолёте прилетит погонщик и потребует, ещё денег, чтобы меня снять отсюда. А у меня столько не было. К списку моих смертельных врагов прибавились пинг-понговые шарики и вертолёт.

И я стал сползать вниз. Сначала я лёг на уступчик животом, потом свесил одну ногу, потом вторую и, обдирая живот об камень, повис на руках. Отпустить руки было страшно. Можно было брякнуться на нижнюю ступеньку, не удержать равновесие и покатиться дальше задом наперед и закончить эту интереснейшую экскурсию к пирамидам в травматологическом отделении. Я висел, как перезревший плод пальмового дерева «дум», и дозревал окончательно. Было уже два часа. Солнце висело в зените, я висел на уступе. Мы оба ждали, кто сдастся первым.

Первым сдался я. Я закрыл глаза, разжал пальцы и обдираясь об известняк скользнул вниз. Охнуть я успел четыре раза. Когда мои пятки ударились об камень, когда что-то хрустнуло в пояснице и в шее, когда я тюкнулся носом и когда мне на голову упал фотоаппарат. Почему я не упал ниже, не знаю. По всему я должен был упасть. Вероятно, меня спасло то, что я был потный – я прилип к камню, широко распахнув руки, и прижавшись к нему исцарапанной щекой. Со стороны, могло казаться, что я слушаю, что мне изнутри говорит Хеопс. Сколько раз это продолжалось, я не знаю. Долго. И каждый раз, сползая вниз на очередную ступеньку, я прижимался всем телом к каменным плитам, боясь сорваться и загреметь вниз.

Казалось, что если Хеопс, что-то и шептал мне на ухо изнутри пирамиды, то он там должен был так же ползти вниз, обливаясь там, в чреве пирамиды потом и проклиная всё на свете, как я тут снаружи. Но Хеопсу было легче. У него не было фотоаппарата. А у меня был. И он каждый раз бил меня объективом по башке, что удовольствия не добавляло. За время спуска я выучил всё, что только можно было узнать о пирамидах на двадцати языках мира – с каждой экскурсией, которая поднималась или спускалась мимо меня, был гид. И все они говорили одно и то же, и с одинаковой же интонацией. К концу второго часа я уже сам мог водить экскурсии, бегая вверх-вниз по пирамиде с фотоаппаратом.

В результате я оказался у подножия. Там, где и стоял после того, как слез с верблюда и увидел японцев. Всё было так же, как два часа назад. Только теперь я выглядел, как будто только что вылез из вентиляционной шахты мукомольного комбината посреди Ливийской пустыни. Без Хеопса, но с фотоаппаратом.

Я ошибся. Я вылез не посреди Ливийской пустыни, я вылез посреди Израиля.

На мне повисли евреи. Те, что стояли внизу и глазели на идиотов, снующих по пирамиде. Только их теперь было гораздо больше. Они сбегались ко мне со всех сторон, как будто опять узрели Моисея, который должен был снова вывести их из Египта.

– О, ты смотри, Якубович!

– Вовчик, беги сюда с Евой, тут «Поле чудес» стоит!

– Юзик, иди сфоткаемся с Якубовичем!

– Ну-ка, Изик, дёрни дядю за усики!

– Лёня дайте автограф маме!

– Евреи, не напирайте, он всем даст!

Они тискали меня со всех сторон, они хватали меня за что только можно, целовали мокрыми губами и сажали мне младенцев на руки и на шею. Меня крутили в разные стороны, чтобы я смотрел в объектив. Меня заставляли позировать в разных позах вместе с ними, приседать, садиться к ним на колени и ложиться на песок с их жёнами. Кто-то предлагал сегодня же уехать в Хайфу на свадьбу. Другой орал в ухо, что если я не приеду на девяностолетие его мамы в Америку, она так и умрёт девственницей. Третий жал мне руку и говорил, что мечтает увидеть меня в своём проктологическом кабинете в Ашдоде. Четвертый хотел, чтобы я помог купить ему массажный кабинет в Яффа за десять процентов. Пятый предлагал мацу в упаковках и оригиналы Кумранских рукописей в шести экземплярах. Какая-то женщина-чернавка шептала, что хочет от меня ребёнка, и при этом она всё сделает сама без меня. И что я могу не волноваться: об этом никто не узнает, даже её первый муж. Толстый пацан все это время сидел у меня на руках и писал. Из него текло нескончаемо, как из знаменитого фонтанчика «Писающий мальчик» в Брюсселе. Его усатая мама прижималась ко мне чудовищной грудью и, как заведенная твердила – «Ярмольник, я так рада, так рада, Ярмольник!».

Другая тыкала мне в рот недоеденным куском и орала своей четырехлетней такой же усатой дочке: «Софочка, хочешь такого папу? Если хочешь, скушай булочку! Я прошу тебя, скушай булочку! Смотри, как дядя Лёня кушает булочку!».

Я ошалело озирался, совершенно не представляя, как от них избавиться. Я стоял и терпел всё это, обливаясь потом, понимая, что это, видимо, последние прижизненные фото, и меня тут и похоронят рядом с Хеопсом. Но когда пейсатый гражданин предложил мне прямо здесь сделать обрезание, я рванулся бежать, теряя пуговицы, фотоаппарат и сознание. Я бы точно оказался бы где-нибудь на краю пустыни, если бы не мальчик на руках, который продолжал писать, как ни в чём не бывало. Его необъятная мама бежала за мной с криком – «Ярмольник, не так быстро, Ярмольник! Бобочка не любит, когда быстро!».

Я поставил мальчика на песок, повернулся и дал дёру.

Правда, недалеко. Не из-за жары, не из-за усталости и не из-за возраста, нет. Меня арестовали. Два полицейских в форме крепко взяли меня за руки, приподняли, пронесли шагов пять и поставили в очередь. Я пытался объяснить, что ребёнка я вернул, что это вообще не мой ребёнок и мама не моя, и что это ошибка, меня, при каждой попытки вырваться, заталкивали обратно в очередь. Я не мог понять ничего. Что это за люди передо мной? Где я? Как отсюда выбраться? И что это за очередь такая посреди Египта?! Главное дело, паспорт в гостинице, и кто тут подтвердит, что я – это я? Только Арсений, но он в автобусе! А евреи уже исчезли, как не было. Меж тем, очередь медленно двигалась. И каждый раз, когда я пытался смыться, меня спокойно, но крепко ставили обратно на место.

Я ничего не понимал. Видимо, началась депортация иностранцев. Сначала, как всегда, выселяли евреев. Потом, вероятно, выселят всех нас. Последним, разумеется, выселят Арсения вместе с автобусом.

Мы шаг за шагом продвигались в неведомое. Меж тем, какие-то группы людей проводили мимо нас и они, минуя очередь, исчезали где-то вдали. Самое поразительное, что я по привычке начал возмущаться, дескать, что это мы тут стоим на жаре, а эти прут без очереди? Что, в самом деле, за безобразие, я буду жаловаться! Я понятия не имел, где я, зачем мы здесь стоим, но мне было обидно – почему они, почему не я?! Полицейский жестом показывал, что так положено – все стоят, и вы стойте. А те, которые без очереди, значит так надо! И он растопыривал пальцы, убеждая меня, что ещё недолго, ну, минут десять, ну максимум, двадцать.

Как раз в это время мимо меня проводили еще одну группу. Впереди шёл гид с флажком. Гид повернулся ко мне и сказал: «Что вы тут стоите, идёмте с нами!». Он взял меня за руку, вынул из очереди и я пошёл с ними. Лучше бы я этого не делал.

Как оказалась, очередь была во внутрь пирамиды. Это было небольшое узенькое отверстие, высотой примерно метр шестьдесят. Люди нескончаемым потоком подходили к этому проёму один за другим, наклонялись вперёд и исчезали в темноте. Навстречу им, уже изнутри, так же согнувшись, выходили те, кто там уже побывал. Сильно напоминало посещение Мавзолея Ленина на «7 ноября».

Нас поставили прямо перед проходом. Схема была такая. Чтобы попасть внутрь, нужно было согнуться, вставить голову в задницу впереди идущему и протиснуться в этот проём, чувствуя, как в твою задницу уже уперлась голова, идущего сзади. Внутри жара была такая же, как и снаружи, но при этом ещё темно и душно до одури.

Мне было крайне неловко перед тем, в чью филейную часть я воткнулся, но я не мог сказать ему: «Простите, я нечаянно!», потому что ни поднять головы из низкого свода, ни обойти его, чтобы сказать ему это в лицо, я не мог, а извиняться перед незнакомой задницей, было как-то дико. Тем более тот, кто торчал в моей, тоже, ничего не говорил. Так мы и шли. Где-то далеко впереди шел гид с фонариком. Но ни его, ни фонарика никто не видел. Об этом можно было только догадываться, потому что мимо, но уже в обратном направлении, за ними, задевая нас плечами, шли счастливчики, которые уже удостоились аудиенции у фараона. Они двигались в темноте, в той же позе, что и мы, и всё это страшно походило на конвейерную сборку сиамских близнецов, сросшихся «голова-жопа, голова-жопа, голова-жопа»...

Минут через пятнадцать, стали затекать ноги. Я дышал, как насос, уже не мечтая о глотке воды, я мечтал о противогазе. Через двадцать минут стала отваливаться спина. Через полчаса, мне стало казаться, что я так и прожил всю жизнь в чьей-то заднице, а кто-то в моей. Меня уже мало интересовало, куда именно мы в результате попадём, мне было жутко интересно, кто это передо мной: мужчина или женщина. С тем, кто торчал у меня сзади, я готов был даже дружить семьями. Он не напирал, не бодался и не вертел головой. Он шёл спокойно, намертво прикрывая мне тыл, и с этой стороны я, по крайней мере, чувствовал себя уверенно. Я понятия не имею, почему нельзя было расширить этот проход, чтобы люди шли нормально, а не в этой унизительно согбенной позе. Вряд ли Хеопс возражал бы против такой реконструкции. Вероятно, он это задумал специально для людей с нетрадиционной ориентацией, к которой относился и сам, о чём говорила и форма пирамиды с острым концом наверху. Это было единственное объяснение, хотя то, что фараон был «голубозадым» в корне меняло моё представление о великой цивилизации.

С другой стороны, может быть в Египте вообще было принято ходить так друг за другом, чтобы не расставаться. Это, конечно, не очень удобно, но чёрт его знает. Может, так проще охотиться на крокодилов. Может, так сподручнее воевать, потому что враг не знает, где у вас в войске начало, а где конец и не понимает – это вы что, наступаете или уже сдаётесь. И напасть на вас из засады сзади, тоже совершенно невозможно, поскольку зада у вас вроде и нет, там же голова. А может быть, это такой культовый танец египетских жрецов в период засухи и мора. А может, вообще было такое мифологическое животное в древнем мире – «головозад», которое вымерло от голода, поскольку пища, попав к нему один раз при рождении, дальше беспрерывно двигалась внутри от головы до зада и обратно. Не знаю.

Через час я решил узнать, куда мы идем. Я аккуратно повернул голову, стараясь не беспокоить того впереди, и, задыхаясь, спросил в темноту у тех, кто шел к выходу: «Ну, что там?».

Сначала мне вообще никто не отвечал. В темноте слышалось только шарканье ног и пыхтение. Потом кто-то зло ответил: «Потрясающе!». Я не видел, кто это сказал, но тон его мне как-то не понравился. Что-то нехорошее заползло мне в душу и начало там мохнато шевелиться. Я спрашивал снова и снова, и каждый раз слышал в ответ: «Потрясающе!».

Я ничего не видел, я задыхался в этой духоте, и только слышно было как об пол барабанят падающие с идущих тяжелые капли пота. Мне вдруг пришло в голову, что, наверное, так, согнувшись в три погибели под тяжестью, бесконечной вереницей шли рабы при строительстве этой пирамиды.

– Люди! – крикнул я. – Есть тут наши?

– Есть, есть!.. – ответило из темноты гулкое эхо. – Ты кто?

– Свой, свой! – я ожидал, что сейчас спросят пароль, которого я не знал, и меня бросят тут, как «врага народа» и я больше не увижу родную страну, любимый город и Арсения. – Честное слово, я свой! Мамой клянусь! – Зачем-то для убедительности добавил я с грузинским акцентом.

– Чего тебе?

Поскольку оба потока двигались непрерывно, тот, кто мне отвечал, успевал произнести, только первый слог и его уносило дальше. Второй подхватывал, потом третий, четвертый и так далее. Получалось вроде живого телетайпа и вся фраза звучала, как отрывистая телеграмма – «Че... го... те... бе...бе...бе...!»

– Товарищи, куда мы идём? Хоть чего там есть-то?.. Товарищи! Эй, где вы?!

Но их уже уволокло, а больше тут наших не было.

Так и не узнав ничего, и уже окончательно теряя силы, я решился.

Я чуть притормозил, вынул голову из задницы переднего и попытался втиснуться во встречный поток. Но люди двигались так плотно, что расстояния между ними не было никакого. Меня отбросило обратно. Я попытался снова, и снова был отброшен. Я боролся в темноте за место в другой заднице, как утопающий за глоток свежего воздуха. Я пыхтел, как паровоз, крутясь всем телом. Я сопел и хрипел, изворачиваясь, как уж наизнанку, чтобы оказаться головой в другую сторону. Не выходило ничего. Так в узком переулке пытается развернуться самосвал с водителем-астматиком за рулем, который каждый раз, сдавая задом, с хрустом врезается во что-то. Хруст я слышал явно, при каждой своей попытке, и стоны слышал. Это страдал тот, идущий за мной, чья башка всё еще упиралась в мой фасад. Передний только довольно ухал, когда моя макушка снова и снова врезалась в его ягодицы.

Наконец, мне повезло. Может, кто-то упал, может, у фараона сделался обеденный перерыв, не знаю. Но во встречном потоке образовалась дырка, и я в неё впал. От радости, я крикнул «ура!», тут же получил удар головой сзади, сам с размаху въехал головой во впереди идущего, зубы мои лязгнули, и я его укусил. Можете себе представить, что бы было с вами, если бы вас в темноте, кто-нибудь вдруг цапнул за задницу. Раздался какой-то звериный вопль, весь конвейер дернулся и резко увеличил скорость. Чтобы не отстать, не дай бог, я вынужден был не разжимать зубы, поскольку больше мне в этой тесноте держаться за него было нечем. За пять минут мы преодолели расстояние до входа и вылетели из пирамиды, как пробка из шампанского.

Куда он делся, я не знаю. Он так рванул от меня, что чуть не унес с собой мои зубы. Я только слышал удаляющийся крик. Я вообще перестал видеть от резкого перехода от темноты в слепящий солнечный свет. Я шел, болтая впереди себя руками, как незрячий нищий в поисках поводыря, с куском чужих штанов в зубах и с ремешком от фотоаппарата на шее. Я хотел одного – вот сейчас, вот прямо сейчас же оказаться на Северном полюсе и на всю оставшуюся жизнь стать полярным медведем, пусть слепым, но без шкуры!

Как я оказался возле автобуса, понятия не имею.

– Ну? – сказал Арсений, жуя леденец. – Надо тебе это было?

– Ты толстый дурак! – прошипел я хрипло. – Ты даже не представляешь, сколько ты потерял. Иди сходи, там потрясающе...

Я залез в автобус через багажник и стал рассказывать ему, что там посреди пирамиды есть великолепно освещенный проход в два метра высотой, весь выложенный золотом и драгоценными камнями. И что механический эскалатор несет тебя среди фонтанчиков с ледяной водой. И что входящего туда, берут под руки полуголые девушки и угощают сказочно вкусным щербетом. И что повсюду там мягкие диваны для отдыха и даже двуспальные кровати в специальных нишах в стене. И посреди всего этого в золотом гробу лежит сам Тутанхамон и каждому даёт пососать мятный леденец.

– Ну что, пойдешь? – выдохшись окончательно, спросил я.

– Не пойду. – Сказал Арсений.

– Но почему?!

– Там нет туалета.

Я готов был заплакать от обиды.

– Тогда дай попить!

– Нету. – Сказал Арсений. – Пока ты там гулял, я всё выпил.

У меня не было сил, чтобы удавить его тут же.

Я больше не был в «городе мёртвых». Рассказывали, что там внутри пирамиды действительно нет ничего такого, ради чего стоило бы рисковать жизнью. Вроде всех приводят в маленький зал, слабо освещенный тусклой лампочкой, и говорят, что вроде вот так должна выглядеть усыпальница великого фараона. Что сам ритуальный зал еще не найден, и будет ли найден, никто не знает. И всё.

Я не верю. Для меня оказаться там, у саркофага – такая же великая мечта, как сама тайна, которая скрыта в глубине.

Я точно знаю, что привезу сюда дочь и внучку, и они увидят это своими глазами и будут рассказывать об увиденном своим внукам, так, как я до сих пор рассказываю об это Арсению.

По чуть-чуть!

16 августа 2009 г.

Вы когда-нибудь бились головой об стену в прямом смысле этого слова. Если нет, уверяю вас, что в тёплое время года лучше биться головой об холодную стену, облицованную кафелем.

20 октября 1993 года я занимался этим в полном отчаянии, стоя в углу совершенно пустого аэропорта Одессы. Вчера мы вернулись с группой «Поля чудес» из круиза по Средиземному морю, сегодня в 8 утра мы приехали в аэропорт, потому что в 10.40 у нас был рейс на Москву, а кроме регистрации, нужно было еще оформлять багаж. Полчаса назад мне сообщили в «международном секторе», где знакомые девчонки всегда оформляли нас без очереди, что в Москве «переворот» и что аэропорт не работает. То есть сам аэровокзал открыт, но все рейсы отложены на неопределенный срок, может, на час, может, на сутки, может, на неделю, а может, и больше, потому что кругом перестройка, то есть бардак полный. Что никакого «международного сектора» теперь нет, кстати, и топлива тоже. И когда его подвезут неизвестно. И что лучше нам добираться до Москвы на поезде, но один уже ушел, второй не «скорый» пойдет окружным путём вечером и прибудет дня через два-три, но билетов на него нет, а про остальные поезда неясно, потому что меняется расписание.

Час назад я отвел группу в лётную гостиницу, метрах в трёхстах от аэропорта, расселил в одном номере, велел ждать, вернулся обратно и теперь стоял и бился головой об стену, понимая, что выхода нет никакого! Со стороны я напоминал правоверного хасида у стены плача.

– Господи! – раскачиваясь, заунывно повторял я, как заклинание. – Спаси, Господи! Вывези меня отсюда! Сделай что-нибудь, Господи, ты же можешь!

Обращаться к кому-то другому, кроме Всевышнего, было бы глупо – кругом вообще никого не было. То есть совсем никого. Я был один в огромном пустынном здании аэровокзала. Были закрыты кассы, киоски, стойки для регистрации пассажиров, вообще всё. Стояла жуткая тишина, посреди которой были слышны только гулкие удары моей головы об стенку и еще чириканье какой-то птички, которая сидела на карнизе. Вероятно, ей тоже не дали разрешения на вылет и, от обиды, она регулярно гадила на штору.

Тум... тум... тум... тум... – вдруг из неоткуда раздались за моей спиной гулкие тяжелые шаги. Я вздрогнул и повернулся.

Это было похоже на мираж, на сновидение, на явление Христа народу. Прямо на меня из глубины зала шагал здоровенный бородатый мужик. Я бы действительно принял его за посланника небес, если бы не рубашка от «Версачи» и классные джинсы, застёгнутые где-то у него под животом. По лицу, по фигуре, по проходке – это был типичный Бабелевский персонаж. Такой Эфроим Грач, только в молодости. Такой биндюжник с Молдованки. Он был больше, чем месье Тартаковский, то есть больше, чем «полтора жида в заводе», он был «три»! Одна рука его была в гипсе и висела на широком шёлковом платке, перекинутом через могучую шею. При этом от него просто веяло чисто одесским обаянием, оптимизмом и водкой.

– Ты? – весело спросил он, не здороваясь.

– Я.

– Пойдем!

И я пошёл за ним, как сомнамбула, полагая, что моя молитва в каком–то виде, но всё же услышана.

Он толкнул плечом какую-то дверь и мы вошли.

За столом сидели еще два таких же здоровенных мужика и пили. Судя по лицам, уже давно.

– О, ты смотри! – сказал один радостно.

– Или мене снится или шо! – сказал другой.

Тот, который меня сюда привёл, ничего не сказал. Он молча подошёл к столу, здоровой рукой взял бутылку, налил полный стакан и протянул мне.

– По чуть-чуть! – сказал он, улыбаясь.

– Да я, как-то не очень... – промямлил я, считая, что в девять утра стакан водки на завтрак многовато.

– Пей!

По их лицам я понял, что лучше выпить. И я выпил, мало понимая, что происходит. Мне сунули в рот дольку апельсина. Я съел.

– Он, что б мене лопнуть, точно он! – развеселился один.

– Теперь верю! – по-Станиславский ответил другой.

– И шо надо? – спросил этот, с загипсованной рукой.

Я рассказал, ни на что не рассчитывая. Водка уже тюкнула мне в голову, напряжение спало и где-то в глубине души мне, всё-таки казалось, что там наверху мою молитву учли.

Минут через пять я заткнулся. А что, собственно, было рассказывать? Ну, приехали, ну, рейс отменили, ну, хочу домой, ну, и всё.

Мне налили ещё. Я опять выпил, съел дольку, закурил и стал смотреть в окно на пустынную площадь перед аэропортом, и на гостиницу, где ждала меня группа. За спиной, видимо, шло совещание.

– И шо?

– Не...

– Шо не?

– А шо да?

– Ша! Може, который на Израиловку?

– О!

– А шо будет?

– шо такое?