По чуть-чуть…

– Слушай, – сказал он, – хочешь в самолёте посидеть? У меня вроде как зачёт. Это ненадолго.

– Ага, – ответил я, понимая, к чему он клонит, – часа два. До Тбилиси. Имей в виду – я пить не буду. И одеваться в ваши напульсники не буду. И с дедушкой-евреем играть в теннис на мацу тоже не буду!

– При чём тут Тбилиси? – Спросил Юрка и закурил. – Не хочешь, сиди тут. Я думал, тебе интересно будет.

И повернулся и зашагал по бетону. Я рефлекторно двинулся за ним, озираясь по сторонам и ожидая подвоха в любую секунду.

Подошли к одному из трёх самолётиков, который на фоне огромных ИЛ-ов, казался килькой рядом с китами. Из него вылез человек в лётном комбинезоне, спрыгнул на землю, о чём-то поговорил с Юркой, поглядел на меня и кивнул головой. Я тоже кивнул, на всякий случай. Юрка сказал: «Знакомься, это мой инструктор» и, вроде как забыл про меня. Они стали разговаривать на каком-то «птичьем» языке, что-то сверяя по бумажкам.

Затем они оба стали медленно бродить вокруг самолётика, трогая его то там, то тут, постукивая по бортам и трогая какие то тросики, заглушки, заклёпки... Потрогали винт, заглянули в радиатор... Присели, посмотрели на стойки шасси. «Нормально» – сказал Юрка, второй кивнул. Я тоже присел... Пошли дальше... Я брёл за ними в некотором отдалении, ожидая, что сейчас они вдруг дернут за что-нибудь, самолётик враз развалится и этот, в комбинезоне, начнёт орать, что это я сломал нашу последнюю секретную разработку и что теперь нам труба, потому что без неё нам нипочем не победить Америку. Потом приедет якобы милиция или КГБ, потом меня запрут в кутузку, наденут теннисную форму и заставят играть с зэками «на понял-понял». Потом объявят, что меня депортируют в США, привезут во Внуково, а там, естественно, ужин в трусах.

Ничего этого не произошло. Они кончили бродить вокруг самолета, Юрка полез в кабину, а этот, в комбинезоне, рукой показал мне куда ставить ногу. Я поставил. Он меня легонько подтолкнул в зад, и я оказался на крыле. Юрка из кабины открыл мне дверцу, и я полез внутрь на заднее сидение.

Меня пристегнули, напялили на голову наушники, спросили, не беспокоит ли? Я отрицательно покачал головой, думая о своём. Юрка, обернувшись, показал мне на кнопочку в переборке, дескать, захочешь поговорить с нами – нажми, и отвернулся.

Неожиданно в самолётике оказалось уютно. Четырёхместная кабина была даже просторной, тем более что сзади сидел я один. Самолётик был похож по размерам на УАЗик с крылышками.

Юрка с инструктором сидели впереди и, видимо, молились. Во всяком случае, Юрка держал в руках пластиковую карточку, медленно читал по ней абзац за абзацем и, после каждого что-то там трогал руками на панели, а этот, рядом, ему поддакивал. Потом они надели наушники. Юрка щёлкнул тумблером, одним... другим. В ушах у меня зашипело.

– Хорошо слышно?.. Я тебя спрашиваю, тебе хорошо меня слышно?.. Ты оглох, что ли?!

Я с большим интересом наблюдал их затылки, думая о том, почему этот справа позволяет Юрке так грубо с собой разговаривать?

Тут он обернулся, постучал себя пальцем по лбу, и я понял, что это он ко мне обращался.

– Ты меня слышишь или нет, я тебя спрашиваю?

Я кивнул.

– Кнопку нажми!

Я нажал.

– Говори!

– Что говорить?

– Что-нибудь!

– Пошли отсюда, хватит дурака валять.

Он пожал плечами и отвернулся.

Этот, справа, нагнулся вперед, что-то там покрутил и опять откинулся на сидение. Юрка щёлкал тумблерами. Потом опять вытащил пластиковую карточку, и они опять стали молиться.

И я услышал в наушниках…

«Двери, люки?.. Закрыты, законтрены... Пожарный кран?.. Открыт... Кран воздушной сети?.. Открыт... Маяк?.. Да?.. УКВ?..».

И дальше, и ещё что-то в том же духе.

– Запрашивай! – произнес инструктор, и я вообще перестал понимать о чём это они.

– Дымок, вышка! – послышался в ушах Юркин голос. – Ноль два ноль пятнадцать!

– Ноль два ноль пятнадцать, отвечаю «Дымок».

– Ноль два ноль пятнадцать. Доброе утро. Контроль связи, запуск на стоянке.

– Ноль два ноль пятнадцать, связь в норме. Давление семьсот сорок девять. Запуск разрешаю.

– Ноль два ноль пятнадцать, информацию принял, семьсот сорок девять на приборе, запускаюсь!

Что это было? О чём это они? И кто это кому говорил? И о чём, главное? О чём всё это было? То, что меня дурят, было ясно, но как? Предположим, эту ересь он выучил, предположим, этот справа якобы инструктор, в доле и поэтому кивает, но кто ему отвечал? Вот что интересно. Ведь кто-то же понимал эту бредятину, раз отвечал! И что значит «запускаюсь»? Куда это запускаюсь? В космос, в запой, в загул – куда? Ладно, поглядим, что дальше. Надолго его не хватит, это же ясно.

– Впереди слева свободно!

– Запускаюсь!

– Слева готов!

– Справа готов!

Я хотел сказать, что сзади я не готов, только спереди, но не успел.

Взревел двигатель, что-то хлопнуло и затем загудело мощно и ровно.

Юрка защелкал тумблерами, подергал какие-то ручки, понажимал какие-то кнопочки и посмотрел на инструктора. Тот кивнул головой.

– Ноль два ноль пятнадцать! Прошу «предварительный»!

– Ноль два ноль пятнадцать, «предварительный» разрешаю.

Опять пошло-поехало. Что за чушь в самом деле? Что он несёт? Кто это «ноль два ноль пятнадцать»? Кто ему что разрешил и почему только который «пятнадцать»? И где тогда четырнадцатый, шестнадцатый и вообще все остальные? Им тоже можно или только этому? И что можно-то, что?

Тут мягко качнуло и мы тронулись с места. Здрасьте! Вот этого я уже не ожидал. Это они лихо устроили. Ну, ладно аэродром, ладно лётчик этот подсадной, но чтоб самолёт завести, да еще на нём ездить! Класс! Молодцы, надо отдать им должное. Интересно, дальше что? Когда они меня разыгрывать начнут?..

– Карту на «предварительном»!

– Показания приборов в норме. Потребители включены!

– Тормоза!

– Проверяю слева...

– Проверка справа...

– Норма!

Давайте, давайте. Очень забавно. Надо же – специально учить эту околесицу ради пяти минут смеха. Вот олухи! Главное, сидит такой серьёзный, в наушниках этих дурацких, говорит прямо, как настоящий летун. Как будто я не понимаю что к чему! Теннис называется. Ну-ну, вернёмся, я тебе устрою такой теннис!..

Мы ехали и ехали вдоль ряда самолётов, поворачивая то налево, то направо, и мне даже стало как-то интересно смотреть на всю эту красоту за иллюминатором. Что-то есть всё-таки притягательное в этих конструкциях. Что-то манящее. Что-то удивительно правильное и мудрое. И все они – и маленькие, и большие – были похожи на дрессированных зверей перед выступлением. Вот сейчас, ну вот через минуту распахнут клетку и они выпрыгнут в манеж в свет рампы и в восхищенный грохот аплодисментов. И во всём этом нескончаемом ряду, мимо которого мы ехали, просто физически ощущалось какое-то тоскливое нетерпение, какое-то беспомощное ожидание – ну, сколько ещё тут стоять? Ну, сколько можно тут стоять?! И когда же, ну, когда же придёт хоть кто-нибудь и даст команду на взлёт!

Нет, самолёт на земле – это всё-таки неправильно. Это неестественно. Самолёт должен летать. Как птица или как любой лётчик. Что, впрочем, одно и то же. Они либо должны летать, либо умереть. Потому жить без неба они не могут.

– Ноль два ноль пятнадцать, на «предварительном». Прошу «исполнительный»!

– Ноль два ноль пятнадцать, «исполнительный» разрешаю! Температура воздуха семнадцать градусов, ветер у земли два, порывы пять.

– Информацию принял, ноль два ноль пятнадцать! «Исполнительный» занимаю!

И мы выкатились на взлётную полосу. Я онемел. Хорошенькие шуточки. До этого, ладно, ещё куда ни шло, но это уже перебор! Это же уголовка какая-то! Совсем очумели? Вылезли на взлётную полосу на чужом самолёте! А вдруг кто на посадку, а тут мы торчим! Загребут всех к чёртовой матери вместе с шортами и кроссовками! И они, главное, такие спокойные оба. Не понимают, что ли! Совсем с ума сошли что ли? И этот лётчик, кто он вообще такой! Что он тут себе позволяет?! Он что, министр авиации или кто он такой?!

– Карту на «исполнительном»!

– Показание приборов в норме. Управление расстопорено, свободно.

– Часы!

Идите вы оба!.. Дайте выйти и всё, с меня хватит. Шутите тут сами, я пошёл!

Я дергался в привязных ремнях, как старая рыба в смирительной рубашке, пытаясь освободиться.

– Ноль два ноль пятнадцать! На «исполнительном»! К взлёту готов!

– Ноль два ноль пятнадцать! Взлёт по кругу разрешаю! Круг правый, высота круга сто полсотни! Круг свободен!

– Взлетаю!

Мама дорогая! Что – взлетаю, как это?! Эй, дайте выйти!

Но мы уже бежали по полосе. Всё быстрее и быстрее... Потом мягко, без толчка оторвались от земли и стали набирать высоту. Юрка что-то ещё говорил, кто-то ему что-то отвечал, я впал в анабиоз.

Было что-то противоестественное во всём происходящем. Какое-то несоответствие с моими представлениями о действительности. Как бы всё это было во сне, где всё может быть, или в пьяном обмороке, где может быть всё, даже то, чего быть не может.

Как это – мой приятель, с которым я знаком чёрт его знает сколько, сидит за штурвалом и рулит?! И что удивительно – сам! Я же вижу – этот, справа, ничего руками не трогает. Сидит и всё, как будто его это не касается. То есть Юрка сам, чего уж точно быть не может! И главное, мы летим, вот что поразительно. И при этом он ещё что-то говорит. И ему отвечают. Картина удивительная. Не может он это говорить, и не могут ему на это отвечать!

В мозгу тут же услужливо всплыла картина одного говорящего попугая. Звали его Егорушка. Это был маленький волнистый попугайчик, в которого Бог по ошибке вселил душу оратора. Он говорил не умолкая на хорошем русском языке, правда, картавя при этом ужасно. Жили они всемером в маленькой хрущёвской 27-метровой распашонке: бабушка, дедушка, мама, мой приятель – режиссёр местного театра, и здоровенный пес Вук, лансир по национальности. Бабушка была большая и грузная. И хотя любила всех бесконечно, но ворчала на внука всегда, по-моему, даже во сне. Так этот попугай Егорушка большую часть времени не летал, как это положено попугаям, а ходил вперевалочку по комнате, как бабушка, заложив крылья за спину и беспрерывно громко бормоча при этом: «Видали мы таких режиссеров! Видали мы таких режиссёров!» Он прилетал утром, щипал меня за усы и орал: «Горбачёв хороший мальчик! Хороший! Егорушка тоже хороший! Егорушка жрать хочет! Марш завтракать!». Повторяю, он говорил всё время, и это несоответствие звуков и артикуляции приводило меня в изумление. Слова вылетали из его ротика, но клюв двигался несоразмерно, и поэтому было ощущение, что он и звуки существуют отдельно друг от друга. Попугай сам по себе, а то, что слышно – само по себе. Как будто он говорил под фонограмму.

Точно как сейчас. То есть Юрка говорил и говорил явно по-русски, но мне казалось, что слова и движения его губ не совпадают. Не сихрон, как говорят звукорежиссеры. А главное, отсутствует смысл! Я забыл про всё на свете, про теннис, про розыгрыш, про свои пятьдесят лет, я как будто смотрел озвученное немое кино. То есть сначала я видел, как двигаются его губы, а потом уже слышал, что из них вылетает. Меня не укачивало, меня не особо интересовало, что внизу, я прямо вывесился между ними, стараясь понять, как это всё может быть и не кажется ли мне это, что мой товарищ рулит сам!

Мы прошли три круга, мы взлетали и садились, садились и взлетали без паузы, а я всё ещё не мог понять, как это может быть.

Минут через двадцать мы сели окончательно, зарулили на стоянку, выключились и стало тихо. Меня о чём-то спрашивали, отстёгивали, вынимали из кабины, аккуратно опускали на землю – я

был в полной прострации. В этой же прострации добрел до машины и сел. Пришёл Юрка, завёл двигатель, и тут я словно очнулся.

– Это... – сказал я. – Как это?

– Что «как это»?

– Ну, это всё, как это?

– Очень просто. Хочешь попробовать?

– Что?

– Сам хочешь попробовать?

–А можно?

– А чёрт его знает, наверно, можно. Погоди-ка я сейчас.

Он выскочил из машины и убежал. Я остался ждать, не веря ни во что. Через минуту он появился вдали и стал махать мне рукой. Я чисто механически вышел из машины и так же механически поплёлся к нему, абсолютно не соображая, что я делаю.

И всё повторилось. Меня затолкали в кабину, правда теперь уже на переднее правое сидение, пристегнули ремнями, надели наушники. Я следил за всем происходящим вроде как со стороны, вроде, всё это происходило не со мной, а с кем-то, удивительно на меня похожим.

Потом справа уселся инструктор, запер двери и... Дальше я помню смутно, как завелись, как рулили, как выкатились на полосу. Очнулся уже в воздухе.

– Вот, – сказал инструктор, – смотрите, это просто. Возьмите штурвал. Так. От себя вниз, на себя вверх. Налево – налево. Направо – направо. Ваше дело лететь по «прямой». Вот прибор для контроля. Видите, вот круглый перед вами, где маленький самолётик. Вот это линия горизонта. Надо держать самолётик так, чтобы он всегда был на этой линии. Готовы? Давайте!

Я кивнул головой, в смысле «понял». Я всё очень точно понял. Только не то, что он мне сказал, я понял, в чём собственно заключался розыгрыш! Вот в этом и заключался. Весь этот спектакль с полётом, когда Юрка вроде бы сам рулил! Всё, чтоб меня завести, засунуть в самолёт, дать штурвал и посмотреть, что со мной будет. В смысле поглядеть, как я обделаюсь от страха. Идиоты, я что, мальчик что ли? Наверняка тут автопилот. Это же дураку ясно! Кто же это пустит рулить первого встречного вот так, за здорово живёшь? Где он тут, автопилот этот?.. Вот, видимо, эта пупочка... Или вот этот рычажок... А может вот этот краник... А может, это он и сидит тут слева от меня, прикидывается лётчиком? Ладно, чёрт с ним с этим автопилотом. Поглядим, кто кого разыграет. Что он сказал? Взять штурвал? Пожалуйста. Берём штурвал. «К себе», «От себя», ага, как же, так я и поверил. Тут крути не крути, он всё равно будет лететь, куда надо. Ну, я вам сейчас устрою «цыганочку с выходом»!

Я принял вид старого усталого пилота, только что вернувшегося из рейса Москва – Гонолулу – Москва без посадки и в Гонолулу, и в Москве, легко взял штурвал и, снисходительно улыбнувшись, взглянул на инструктора, дескать, «Ну что, не вышло?». Мы ассы «тушек» и «мигов», а вы меня тут на каком-то детском тренажёре летать заставляете, да ещё с автопилотом!

В ту же секунду сердце моё ёкнуло и подпрыгнуло вверх, вместе со всем остальным ливером. Я, видимо, нечаянно толкнул штурвал, и самолёт нырнул вниз.

«Легче, легче!» – сказал инструктор и, выправляя машину, потянул штурвал на себя. Самолёт послушно полез вверх.

Это что же? Это как же? То есть... А где же автопилот?.. Так, а ну я сам...

Я чуть-чуть нажал на штурвал... Нос самолёта опустился... Я потянул на себя... Пошли вверх... Я чуть покачал штурвалом влево, вправо... Самолёт в точности дублировал мои движения... Я покосился на инструктора – не он ли это? Нет, сидит, сложив руки, ничего не трогает... А ну, я ещё покручу... Мама дорогая, он слушается! Он меня слушается!!.

Я летел, я летел сам! Я как бы вернулся в детство, когда летаешь во сне и вдруг просыпаешься, ещё дрожа от возбуждения, не соображая, где ты. Именно так я чувствовал себя сейчас, боясь спугнуть этот полёт и проснуться. За окном открывался потрясающий вид. Распаханные квадратики поля, речка, аэродром слева и там, вдали, за рекой, ещё один, высокий холм с каким-то белым шаром наверху... И облака, батюшки, я никогда не видел таких красивых облаков! Белые и не лёгонькие, как мне раньше казалось, а как бы сделанные из ваты или поролона и удивительно похожие на зверей. Вон медведь лежит, вон то ли кролик, то ли ёж с кроличьими ушами... вон дракон...

Я пребывал в абсолютном восторге, и ничего мне не надо было вообще в этой жизни.

Я жалел о двух вещах. Самолёт действительно управлялся необычно легко, но, во-первых, от нервного напряжения, я взмок насквозь от затылка до того места, на котором сидел, и жутко жалел, что не переоделся в шорты и тенниску. А во-вторых, ещё больше я жалел, что меня сейчас не видит хоть кто-нибудь: жена, сын, папа, светлая ему память, друзья эти придурочные, Лёшкин дедушка-еврей из Еревана! Хоть бы кто-нибудь! Никто же не поверит! Кому ни расскажи, не поверит никто!

Я бы летал так вечно. Но надо было садиться и инструктор, со словами «Всё, теперь я!», попытался взять управление. Но я не желал отпускать штурвал нипочём! Мне казалось, что если я сейчас его отпущу, то уже никогда не вернусь обратно. Просто не случится. Просто больше никто мне это не позволит. Просто не пустят и всё!

Через две минуты ему удалось оторвать мои пальцы от штурвала, ещё через три мы приземлились.

Я буквально стёк из кабины на землю. Я был мокрый как мышь. Меня трясло. Я улыбался идиотской улыбкой во весь рот и не мог сдержать себя никак! Я не шёл, а вроде пританцовывал, как заведённый болванчик. При этом, я абсолютно не знал, куда девать руки и они болтались сами собой, как у сломанной куклы. Я не мог смотреть ни на Юрку, ни на инструктора. Я пребывал в некоем третьем измерении, куда эти смертные никогда не попадут. Мне было даже их немного жалко. Что с них взять – несчастные земляные черви, которым не дано понять, что я сейчас испытываю!