Здравствуй, 1984-й

Ага, будут смотреть и спрашивать, а чё это за фигня такая – комсомол? Жаль, не помню, когда ВЛКСМ развалился, после ГКЧП вроде. А вот куда имущество делось этой организации и деньги – это вопрос.

– Завтра последние классные часы пройдут, будут из райкома комсомола, не опаздывай и выгляди опрятно, ну вот как сейчас хотя бы, – польстила мне Зиночка.

Вот же зараза. Да шут с ней. Несмотря на завтрашний последний звонок, у нас экзамены будут только в июне, уже висит расписание, и последний из них – алгебра письменно – десятого числа. А в среду у нас классный час с оглашением оценок, а потом торжественное вручение аттестата. Перед уходом с урока ко мне подошла Фаранова и попросила отойти.

– Олежку-старшего батя вчера наказал, меня тоже дышать заставлял. Ты, если он подойдет к тебе, говори, мол, не знаешь ничего, пили только газировку, – попросила она.

– Да ради бога, это и в моих интересах тоже, – пообещал я.

– Какого бога? Ты что, верующий? Ты же комсомолец! – удивилось небесное малолетнее создание.

Я хотел уже опять пошутить, но увидел, как дым повалил из закрытого помещения кабинета труда.

«А вот и пожар подоспел!» – подумал я, уже начиная действовать.

Глава 14

Ногой открываю дверь кабинета труда, которая оказалась не заперта, и вижу очумелого трудовика, пытающегося залить водой место возгорания, которое оказалось под потолком в распределительной электрической коробке. Ой, идиот!

– Стоп! Нельзя тушить водой электричество, – ору ему и выскакиваю обратно в коридор.

Щиток с автоматами рядом, и я выключаю сразу все, не желая разбираться, какой отвечает за кабинет труда. Далее по заранее обдуманной схеме – на пожарную лестницу, хватаю огнетушитель, хвала богам, у Николая Николаевича тут все в порядке. Бегу с тяжелым цилиндром в кабинет и вижу, что трудовик все-таки залил водой место возгорания. Ничего не коротнуло из-за моих действий, но огонь уже охватил часть декоративной отделки деревом стен и потолка. Включаю струю и опустошаю флакон, заливая пожар. За этим меня и застает директор, слоном ворвавшийся на место катастрофы.

После пары минут выговора трудовику Сусане, высказанных в основном с применением нецензурной лексики, а кое-где и сплошняком, без вкраплений, на чистом русском матерном, директор обратил взор на меня.

– Штыба, ты как тут?

– Нормально, стою, с Аленкой разговариваю, вижу дым, забегаю, а тут замыкание, пришлось свет выключить.

– А водой зачем залил? – спросил директор.

– Это я тушил, – гордо сказал Сусана. – А чем его? Дерево уже загорелось.

Николай Николаевич горестно вздохнул и показал мне глазами на трудовика, мол, смотри, с каким идиотом работать приходится.

– И это, Штыба… – он доверительно вполголоса говорит мне. – Сегодня отец Фарановой приходил, ты бы там с ней поаккуратнее был. Я за тебя поручился, мол, парень с головой.

– Да вы что, Николай Николаевич. Мы просто общаемся, да и уезжаю я.

– Ну ты понял! Иди, я этого деятеля еще потерзаю, – вытолкал меня в коридор он.

– Ну, что там? – с жаром спросила упомянутая Аленка.

– Ерунда, пожар потушил! Э-э-э! Куда лезешь? – заорал я на паренька, копавшегося в щитке, не иначе по чьему-то поручению.

– Слушай, Толик, а ты и вправду верующий? Или так сказал? – неожиданно спросила Аленка.

Хм, ну у нее и вопросы. Зачем ей?

– Правда, мама меня и крестила, – вспоминаю прошлое Толика. – И крестик дома есть.

– Я тоже! И у меня крестик есть! Я его не всегда ношу, но тебе скажу, – несколько сумбурно, запнувшись, призналась она. – Хочешь покажу?

– Покажи, – соглашаюсь с ней, думая: и на фига мне эта ее откровенность?

Аленка потянула меня на пожарную лестницу, ведущую на второй этаж, она обычно закрыта, и свидетелей сверху не приходится ожидать. Аленка расстегивает блузку, пару пуговок всего, и вытаскивает старинный серебряный крестик приличного размера.

– Вот, от бабушки достался, она меня тоже крестила.

Я с интересом заглядываю в расстегнутую блузку и обнаруживаю там грудь в бюстгальтере, может, уже и не нулевого, но и не первого размера.

– Толик! Ты куда смотришь? – возмущается Аленка, но блузку не застегивает и крестик не прячет. – У меня очень маленькая грудь.

Я хотел было сказать, что вырастет, а потом вспомнил, что нет, не вырастет и в восемнадцать, да и еще ранняя смерть у нее! Жить ей осталось лет пять, так как одноклассницу похоронили перед самым моим приходом из армии. Ничего, решил я для себя, попробую ее спасти, хотя и трудно это будет – она почти сразу после школы выскочит замуж и родит девочку, а муж, думаю, не сильно рад будет советам чужого мужика.

Мы попрощались, и я пошел домой, хотя Аленка намекала на «проводить». Дома решил подойти серьезно ко вчерашним мыслям, по-взрослому. Мозги наконец встали на место, и Толик уехал вглубь, а на первое место стало выходить мое взрослое сознание. Взял тетрадку и ручку и стал вспоминать все, что помню из будущего.

Землетрясения:

Спитак – декабрь восемьдесят восьмого.

Нефтегорск – двадцать восьмое мая девяносто пятого года. Дату помню точно, у первой жены там мама жила, которая хоть и не погибла, но пострадала.

Япония – вроде две тысячи одиннадцатый год. Ездил отдыхать в это время с семьей в июне на Черное море, а само землетрясение было весной, плюс там цунами было еще.

Гаити – не помню, но было сильное. И до японского в Индийском океане также было, смотрел фильм про него, дату не помню.

Другие катастрофы:

Чернобыль – весна восемьдесят шестого.

Саяно-Шушенская ГЭС – в районе две тысячи десятого.

Поезд взорвался из-за загазованности в результате прорыва газопровода в районе Башкирии – вроде до девяностого года. Там есть ориентир – за год ровно до этого взрыва был подрыв взрывчатки под Арзамасом, тоже на ж/д. Судя по тому, что я был в армии, дело было в 1988 или 1989 год.

Орлеан топило сильно в Штатах. Дату не помню.

Все. Ничего больше не выдавил из себя. И что? Напишу я японцам или американцам, мол, спасайтесь. Мне поверят? Пустая информация в основном – землетрясений не предотвратить. Дальше занялся политикой. Игры Доброй воли в восемьдесят шестом, ГКЧП в девяносто первом, распад СССР и так, по мелочи. Потом спортивные соревнования. Футбол помню отлично. Бокс, борьбу и прочие единоборства – фрагментно. Но все записываю.

Уверен был, что помню многое, а оказалось, что нет. «Может, все мои знания в башку к Толику не влезли?» – приходит ко мне бредовая мысль. Потом стал записывать бизнес-идеи и, дойдя до две тысячи десятого, бросил это дело. Там все ясно – купить по десять центов, продать по двадцать тысяч в конце семнадцатого, или еще дороже, но позже. Никакой бизнес такого дохода не даст. Год, когда действовало незабвенное МММ, я помнил примерно – вроде девяносто четвертый, а когда продавать, знал – к середине июля. Я в свое время в феврале купил чуток этих акций, а потом в мае продал и корил себя, что рано это сделал. Акции-то дорожали, но брать боялся заново, понимая, что эту лавочку вот-вот прикроют. Заодно выписал еще несколько компаний, без дат, ну и другие разводы на деньги, вроде как почтовые переводы по списку восьмерым, те еще восьмерым и так далее. Было такое одно время повсеместно. Закончил я персоналиями, тупо записывая на всех, кого вспомнил из политиков и бизнесменов, информацию, ту, что мог вспомнить. Кстати, скоро Рейган станет президентом второй раз, а в следующем году к власти придет Меченый – Горбачев.

Удовлетворенно откидываюсь назад. Не потерять тетрадку бы. Прячу ее под коврик. Судя по количеству пыли под ним, это вполне надежное место, тем более убираюсь в своей комнате я сам.

Утром в новом костюме иду в школу. Настроение приподнятое. С собой ничего нет, даже сменки, а дневники мы еще вчера сдали нашему классному руководителю. По-советски украшенный спортзал намекал на торжественность, а меня так не впечатлил – одни лозунги из украшений. Последний звонок обычно для десятиклассников после экзаменов, но сегодня общешкольное собрание, оно же для всех, кроме восьмых и десятых классов, последнее.

После речи директора первым вызвали меня. Наградили двумя грамотами, одна от райкома комсомола, вторая от школы за доблесть на пожаре. Да, да, я не шучу, так именно и написано в грамоте – доблесть. Народ, в основном мои однокашники, малость офигел от моего героизма, остальным было все равно – меня в школе плохо знали, не звезда я. Потом всех отправили по своим классам для озвучивания оценок за год. Нам пока оценки не говорили, а лишь зачитали ведомости, у кого что выходит, ну и раздали дневники, оценки там стояли карандашом. Собрали два класса вместе и зачитали общую информацию, в том числе и по экзаменам. Со следующего года девятый класс останется один, человек пятнадцать из сорока закончат обучение на восьми классах.

На классном часе прощаюсь с друзьями, хотя смысла в этом нет – еще экзамены же, да и мало кто сразу уедет летом. Смотрю в свой дневник – чуда не случилось, одни трояки почти. Хотя четверка по труду – явно свежий подгон за пожар. Как же так, вы спросите, ведь в ведомостях тройки по всем четвертям? Да подправили уже все, комар носа не подточит, а дневники не хранят в школе. Итого, четыре четверки – черчение, изо, трудовое обучение и физическая культура. Поведение удовлетворительное. Тройки по русскому языку, литературе, алгебре, геометрии, истории, основам советского государства и права, географии, физике, химии, биологии, иностранному языку и музыке. А ведь ни одного урока по иностранному языку и не было у меня в новом теле. Я бы блеснул знаниями, ведь и немецкий, и английский у меня на хорошем уровне. Нет, может, каких советских хитростей я и не знаю и последних инструкций ВЦСПС не читал, но понимать иностранную речь и говорить могу уверенно. Ладно, что выросло, то выросло.

Эта мысль запала в голову, и, придя домой, я стал записывать свои навыки и знания, кроме языков. Бокс, борьба вольная – первый разряд, шахматы – третий разряд, навыки программирования, уж «бейсик» и «фортран» для меня – раз плюнуть, тем более языки простые. Более зрелые, вроде «паскаля» или Си++, знаю уже похуже, но уверен, могу кое-что. Навыки бывалого таежника – приходилось и на снегу ночевать, вернее, на лапах еловых, немного рыбачил, да это ерунда. Ох ты батюшки! В голове куча сюжетов книг и фильмов, знаю, что выстрелит. Вообще не писал про это, да тут и недели мало все описать. Будь что будет, пусть в голове хранится. Анекдоты, приколы, шутки? Мелочовка.

Завтра уже начинаются консультации к экзаменам, правда они не обязательны, и я на них ходить не буду. Первый экзамен пройдет четвертого июня – русский язык.

Утром меня разбудил не петух, а ор бати – с кем-то он там на улице ругался.

– Ба, а с кем он там? – спрашиваю у уже хозяйничающей старушки.

– Друг из тюрьмы вышел, приперся к нам пожить, – поясняет она и добавляет: – Да не пущу я его, хватит и одного алкаша в доме.

Выхожу во двор, осторожно выглядываю на улицу через калитку и вижу расхристанного мужика, уже датого, ростом с отца, но худее.

– Валера, ты меня знаешь, и я тебя прошу – месячишко перекантуюсь, – пытался уговорить он.

– Тьфу, алкаш, – сказал батя, наконец зайдя в дом и, увидев мое невысказанное замечание, мол «сам такой», добавил: – Я хоть веду себя прилично.

Дзинь! Разбилось окно в сенях. Этот гад камень бросил, да так удачно!

– Урою щас, – недоуменно произнес отец и рывком выскочил на улицу.

Урывать не было никакой надобности – бывший сиделец сам упал и расфигачил себе рожу о камни. Да что же такое! Деревня во всей своей красе.

Отец умотал на работу, его потенциальный собутыльник – искать себе приключения, а я решил прокатиться до Галины. Она работала в садике поварихой, что очень удобно – и дочка при ней, и сама там столуется, и часа в четыре, после приготовления полдника, уже уходит с работы.

Глава 15

Доехать до Галины не получилось – меня встретила Архарова по дороге. Вернее, я сам ее заметил и лихача сделал круг вокруг нее на одном заднем колесе.

– Толик, привет! А я как раз к тебе иду домой! – изумила меня до остолбенения Верка.

– И зачем? – лихорадочно ворочая версии в башке, тупо спросил я.

– Вот хочу тебя к себе в гости позвать! – радостно сообщила мне она, увеличив количество версий вдвое.

– Да? – мой голос дал петуха.

– Ты не так понял, родителей дома нет…

– Я согласен! – сглатываю слюну, ведь у Верки не был в гостях ни я в своем прошлом теле, ни Штыба тем более.

– Дурак! На что согласен? Я еще ничего не сказала! Может, я тебя хочу ноги заставить себе массажировать.

– Вера! Я и это умею, – немного краснея, сообщаю бывшей однокласснице.

– В «мафию» играть я тебя зову! Озабоченный! – обозлилась Верка.

– Я так и понял! Просто массаж ног не помешает игре, – остывая, сообщаю я, а сам думаю: «И на фига мне это? Ведь Галка точно даст, а Верка – точно нет». Это Толик, сука!

– К одиннадцати приходи, бухло не тащи, родители потом мне голову оторвут, – почти сердито произнесла девушка.

– К одиннадцати? Ну, не знаю. А кто еще будет?

– Кто будет, тот будет, – туманно поясняет Архарова. – А чего «не знаю»?

– Поздно уже! Одиннадцать вечера, – шучу я, и шутка доходит.

– Дурачок, одиннадцать утра! – смеется она. – А ты куда в такую рань?

– Я, Вер, по бабам хотел, но теперь обломлюсь.

– Сам решай, а насчет обломлюсь – это верняк. И чего я к тебе такая добрая стала?

– Я обаятельный!

– Что есть, то есть, – задумчиво произнесла Архарова, взметнула короткой юбкой, развернулась на сто восемьдесят градусов и, покачивая бедрами, как модель, пошла домой.

«Хороша Маша, но не наша!» – подумал я и тоже поехал домой.

– Толик, хорошо, что ты вернулся. Покорми поросят, там на печке варево, а мне уйти надо, – попросила бабушка.

– А куда ты? – промежду прочим спросил я, хватая с тарелки только что испеченный оладушек.

– На кладбище, – буднично произнесла бабуля, а я поперхнулся чаем.

– Рано еще тебе! – попытался пошутить я.

– Могилку дочки прибрать надо, – не приняла шутки она.

– Так были в апреле вроде.

– Там уже заросли, сам знаешь, как у нас все по весне цветет.

Мне стало стыдно. Мама, хоть и не родная мне, получается, а все же мама. Даю себе слово зайти самому на кладбище и навести порядок на могилке мужской рукой.

До одиннадцати еще полно времени, и я занимаюсь хозяйством. Покормил свиней, потом поросят. Кормили мы их от души, то есть досыта, и приходилось постоянно чистить кормушки. Поросята, сволочи такие, старую еду жрать не будут, если есть новая. Управился минут за тридцать – дело привычно, часто помогаю бабке. Зачем она их растит? Да на продажу, мяса нам хватает, в отличие от других граждан страны.

Бабка вернулась вовремя, и я собираюсь к Верке. Надел, конечно, свой модный спортивный костюм. Поднимаюсь на второй этаж панельной пятиэтажки и стучусь в обитую дерматином дверь, звонок почему-то не работает. Открывает дверь рослая хорошистка из нашего класса – Наташка Пилипенко. Она тоже из Веркиной команды и выполняет все ее мелкие и не очень поручения.

– А, Штыба, это ты, – вяло произносит она. – Только что тебя вспоминали. Ну, заходи.

У Верки отличная по советским меркам трешка. Батя у нее из милиции, но сейчас он с ними не живет, а заканчивает какую-то академию в Москве. Если ее не закончить, то потолок звания будет полковник, и то на дембель. Мама Веры тоже не простая домохозяйка, а начальник базы снабжения, а это, я вам скажу, связи как у генерала. Еще ездят по стране «толкачи», которые заняты поиском нужного дефицита, и Веркина мама для них очень полезный человек. В доме от этого налаживания связей полно дефицита. Зайдя в зал, увидел, что народу собралось уже прилично, а на столе стояла большая чашка с клубникой, уже наполовину опустошенная.

– Толя, привет! Угощайся! Из Грузии подарок вчера приехал, – предлагает радушная хозяйка.

Беру несколько ягод и закидываю в рот. Настоящий клубничный вкус, еще не пластмассовая, как в будущем. С трудом нахожу место на диване, так как в комнате уже с десяток человек народу, и половину я вижу редко, так как они старшеклассники. Веруня – девочка популярная. Здороваюсь за руку со всеми парнями, а не только с теми, кого знаю, так у нас принято в деревне. Я пришел немного раньше, но уже собралось достаточное количество человек для игры. Хозяйка ждет кого-то и дает команду на начало жеребьевки только после прихода Горина. А вот это интересно, с Гориным и его женой я общался после школы часто, и его жена – точно не Верка. «Ошибки молодости», – язвит подсознание. Кстати, меня огорчило, что нет Фарановой. Она как бы не красивее Архаровой будет. Тощая пока, но это дело наживное. Что это, ревность? Может быть.

Так как набралось почти два десятка человек, то и мафиози мы выбрали пятерых. Игра началась бодро, а затем пошла всякая шняга, один из старшаков, вроде как Генка Иванов, стал нарушать правила. То глаза откроет, когда никто не должен подсматривать, то взял и вообще указал на всех трех оставшихся мафиози! Народ проверил быстренько одного указанного, и когда выяснилось, что Генка правду говорит, игра перестала быть интересной. Ему сделали пару раз замечания, но он не реагировал, а возмущенной Архаровой вообще сказал, что игра детская, и зря он пришел.

– Шел бы к взрослым, – тихо сказал застенчивый семиклашка, приглашенный из-за того, что его семья и Архаровы дружили – отцы вместе служили.