Помоги проекту - поделись книгой:
Могилянский послушно напился.
— Теперь докладывайте.
— Артиллеристы заметили продвижение противника. По их данным, немцы заняли Бориславку.
Шамрай вынул из планшета карту, развернув, посмотрел: Бориславка находилась от них километрах в двадцати и, как он считал, в тылу. А оказывается… Линия обороны прорвана, и их окружают' Во рту стало сухо, почувствовался горьковатый привкус.
— Значит, закусить сейчас нам сам бог велел, — неожиданно сказал Шамрай, отгоняя от себя тревожные мысли. — Позже, пожалуй, уже некогда будет. Открывайте консервы.
— Как же вы, товарищ лейтенант, можете в такую минуту думать о еде?
— Могу. И вам советую.
— У меня кусок поперёк горла встанет.
Могилянский удивлённо смотрел на Шамрая и видел, как тот спокойно достал из ящика хлеб, банку консервов, положил на ящик из-под патронов, раскрыл нож, принялся резать хлеб. Движения его, как всегда, точны и уверенны. Перед Могилянским был командир, строгий, требовательный, называющий своих подчинённых в такие минуты официально на «вы». Но боец знал и другого Романа Шамрая — весёлого, ясноглазого хлопца, которого хлебом не корми, дай только посмеяться. Тот Роман был не только с ним, красноармейцем Могилянским, — со всем светом на «ты».
В зависимости от того, на «ты» или на «вы» обращался к нему лейтенант, Могилянский точно знал, в каком качестве выступал в данную минуту его командир,
— Ну, давай перекусим. Минут через двадцать немцы начнут атаку. Давай, давай, не тушуйся! Всё равно победа будет за нами!
И вдруг засмеялся спокойно и весело, совсем не думая об опасности.
«Неужели человек в таком положении ещё может смеяться? — спросил себя Могилянский. — Ведь нас ждёт смерть, верная смерть!»
— И ты улыбнись, ну, пожалуйста, — сказал Шамрай, будто подслушав его мысли. — Немцы только о том и мечтают, чтобы мы перестали смеяться. Улыбнись!
— Это что, приказ?
— Нет, не приказ. А ты всё-таки улыбнись. Сам себя убеди, что можешь улыбнуться, себя перебори.
— Победа над самим собой, товарищ лейтенант, всегда бывает самой трудной. Уже забыл, где это вычитал.
— Вот видишь, значит, от университета тоже есть польза. После победы закончишь как пить дать.
— Ты думаешь, мы выживем?
— Я не думаю, я это знаю, — уверенно сказал Шамрай. — А теперь всё-таки улыбнись, хоть самую чуточку.
Губы Петра Могилянского едва заметно дрогнули, раздвинулись. Еле заметная усмешка мелькнула в глазах, и от этого всё лицо парня вдруг изменилось: стало чуть-чуть смущённым и виноватым. Будто стыдно стало за то, что не мог этого сделать раньше.
— Вот, теперь всё хорошо, теперь мы против целой гитлеровской дивизии выстоим, — Шамрай улыбнулся, кивнув на хлеб и консервы. — Теперь ты настоящий боец. Давай, заправляйся, недаром же сказано: «В обороне — харч первое дело».
Он шутил спокойно и весело, будто не было перед ним смертельной опасности. А у самого нервы сжаты в кулак и каждое движение, каждое слово подчинялись железной воле. На сколько может хватить такого напряжения — неизвестно, да и стоило ли над этим раздумывать. Сколько нужно будет, столько и выдержат.
Они сели на земляной пол, поближе к ящику, заменившему им стол.
— Смотри, какая красота!
Шамрай взял с опрокинутой коробки из-под патронов два красных помидора.
Вчера вечером их принесла баба Ульяна из соседнего села. Погоревала, немного поплакала и, когда уходила, быстро, опасаясь, чтобы не обиделись парни, перекрестила их дрожащей рукой.
Шамрай разрезал помидор, посолил, одну половину протянул Могилянскому. И в этот момент ударил первый взрыв.
У Могилянского дрогнула рука, сочный помидор, выскользнув, упал на зелёные сосновые ветви, которыми был устлан пол землянки.
— Ешь, — жёстко приказал Шамрай и протянул бойцу другую половину помидора, — у нас ещё есть время, артподготовка продлится минут двадцать.
— Я… я не могу.
— Надо! Ешь! Вот так, просто, клади кусок в рот и жуй.
Снаряд ударил совсем рядом. Дзот вздрогнул. С потолка сквозь балки наката посыпался песок. Могилянский испуганно оглянулся.
— Не обращай внимания! Ешь.
Теперь эти слова Шамрай говорил уже себе, потому что страх всё сильнее и сильнее стискивал и его сердце. Хотелось сорваться с места, выбежать из этой проклятой норы, спрятаться в тихом, прохладном лесу, где так пряно и терпко пахло дубовыми листьями и дятлы с глухим пулемётным стуком, не обращая внимания на канонаду, усердно долбили прелую кору.
Он подавил в себе это чувство и, рисуясь своим спокойствием, прочной властью над собой, положил в рот хлеб с кусочком леща, пожевав, проглотил и. снова приказал себе: «Ешь!»
Спокойствие, как и паника, заразительно. Только паника охватывает мгновенно, как взрыв, а спокойствие распространяется медленно, тихо завоёвывает свои позиции. Посматривая на командира, успокоился и Могилянский, даже откусил от помидора.
Землянку снова тряхнуло. Запахло чадным тротиловым дымом. Шамрай взглянул в амбразуру: тихое, безлюдное поле, полное июльской красоты и солнечной нежности раскинулось перед его взглядом. Не верилось, что именно из этой видимой полоски тёплого голубого неба падает и падает, целясь в твоё сердце, смерть.
— Минут через десять начнут. Доедай…
Пётр уже овладел собой. Аккуратно вытер хлебной коркой пустую консервную банку. Стараясь сдержать дрожание рук, сложил остатки обеда, завернул в газету и сунул в угол землянки.
Следующий снаряд разорвался над самым дзотом. На счастье, не тяжёлый, гаубичный, а обычный, полковой артиллерии, но и того хватило, чтобы землянка, качнувшись, перекосилась, потом всё-таки выровнялась, выстояла.
— Точно бьёт, зараза, — со злостью сказал Шамрай.
— Это хорошо, — откликнулся Могилянский.
— Что хорошо?
— По теории вероятности снаряд в одно и то же место дважды не попадает. Почти никогда.
— Это по теории. А у нас с тобой практика. Во всяком случае, пусть нам повезёт хоть теоретически. Всё-таки легче. Давай к пулемёту.
Привычно легли они на свои места. Совсем низко над ними гремел и лютовал, будто хотел уничтожить всё на свете, огненный шквал артподготовки. Осколок снаряда, словно злая оса, влетел в амбразуру, хищно впился в свежую балку наката.
Не сказав ни слова, оба надели каски. Тетерь долина перед ними стонала от боли под тёмною завесой фугасных разрывов. Её красота и голубой покой померкли и пропали, словно серой жёсткой кистью стирая живые краски, прошлась по ней война.
— Сейчас пойдут, — сказал Шамрай.
Его чуткое ухо ясно уловило среди грохота разрывов гудение моторов. Так во время грозы, между ударами грома, слышится особенно отчётливо, как жужжат потревоженные мухи.
Последний разрыв вздыбил песок метрах в десяти перед амбразурой, и вдруг, словно обрезанная ножом, смолкла канонада.
Пётр Могилянский взглянул в амбразуру и тихо охнул. Немцы были совсем рядом — метрах в двухстах. Во время артподготовки, невидимые за фонтанами разрывов, они продвигались вперёд, вплотную прижимаясь к огненному валу. Такая тактика требовала большой сноровки и точности, но разве не было у них времени научиться? Разве не было победы над Польшей и Францией, поразбойничали в Европе, было время попрактиковаться.
Четыре небольших танка шли по сторонам шоссе, середина дороги оставалась безлюдной. Под прикрытием танков, пригибаясь, часто падая и вновь поднимаясь, бежали автоматчики.
Шамрай услышал возле себя тяжкое дыхание, оглянулся: лицо Петра изменилось неузнаваемо.
«У меня, наверное, не лучше», — подумал Шамрай. «О… огонь», — старались выговорить губы бойца и не могли.
— Не спеши. Их сначала встретят артиллеристы.
Танки приближались, грозные, бессмысленные уродины, воплощение сокрушающей злой силы, предназначенной для убийства, а наши артиллеристы молчали в своём убежище.
— Что же они…
— Не торопись! — Шамрай выкрикнул это со злостью, напряжённо, будто выплеснул ненависть из сердца, потому что иначе оно могло разорваться. И в это мгновение ударила пушка, раз, другой и третий. Один танк вспыхнул густым багрово-чёрным пламенем, другой остановился. Но две машины продолжали двигаться вперёд, и за ними, уже не прячась, не прижимаясь к земле, поднялись солдаты. Батальон немецкой пехоты пошёл в атаку.
— О… огонь! — просительно сказал Могилянский.
— Подожди, — сквозь зубы ответил Шамрай.
Немецкие солдаты приближались, они падали, но тут
же поднимались и стремительно бросались вперёд, чтобы через некоторое время снова упасть и снова, поднявшись, броситься вперёд на несколько метров. Казалось, сдержать этот грозно приближающийся вал было невозможно.
— Вот теперь: огонь! — сам себе приказал Шамрай, большими пальцами обеих рук нажимая на гашетку. Отличное это оружие, надёжный, не одной войной проверенный, в тысячах боях опробованный пулемёт «максим». Особенно если установлен он в закрытом дзоте — это свинцовая, горячая струя, всё сметающая перед собой.
Пётр Могилянский, подавая ленту за лентой, непрерывно смотрел на поле, на лавину немецкой пехоты, которая то ложилась, то вновь поднималась, почти ритмично, как змея. Вот, высоко вскинув руки, ткнулся лицом в землю один солдат, потом другой, третий. Ещё двое солдат упали с противоположной стороны, совсем не там, куда направлял рыльце пулемёта Шамрай. Это и соседний дзот включился в бой.
— Сейчас немец цикорию пустит, — сказал Шамрай. — Эх, кабы у артиллеристов было чуть побольше снарядов!
Он вставил новую ленту, и снова заговорил пулемёт в его сильных, пороховым дымом обожжённых руках.
— Бегут, товарищ лейтенант, смотрите, бегут! — громко закричал Могилянский, показывая на повернувших вспять фашистов.
— Вижу, — ответил Шамрай, огненной струёй, как из тугого брандспойта, поливая гитлеровцев. — Будет им сегодня вечером весёлая перекличка.
— Бегут! — замирая от восторга и ещё какого-то совсем незнакомого чувства, кричал Могилянский. — Бегут, гады! Ура!
— Перестаньте кричать, товарищ Могилянский, — оборвал его Шамрай. — Вот когда в штыковую атаку пойдёте, тогда и крикните.
И он снова сосредоточенно полоснул пулемётной очередью по немцам, которые уже открыто отступали, унося с собой раненых и убитых.
Танки ещё немного постояли и, словно сговорившись, ударили из своих пушек по дзоту Шамрая. Взлетел смерч песка, ломаясь, затрещало дерево, дзот вздрогнул и осел на один бок. Амбразуру почти засыпало, но пулемёт остался исправным. Танки развернулись и, взяв на буксир подбитую машину, скрылись в овраге. Над подожжённым танком тянулся чёрный, постепенно рассеивающийся дым.
— Ну, эту атаку отбили, — сказал Шамрай, вытирая ладонью лицо. — Интересно знать, сегодня полезут ещё или завтра с утра начнут?
— Пусть лезут хоть сегодня, хоть завтра, — выкрикнул с азартом Могилянский. — Всё одно — не пройдут!
В дзоте послышался тонкий свист, какой-то очень домашний, спокойный и уютный.
— Вода в кожухе пулемёта закипела, — добродушно пояснил Шамрай. — Свистит как чайник.
Пётр Могилянский теперь улыбался, весело, бодро. Всё его существо охватила гордая радость первого выигранного боя.
— Вот здорово было бы чайку из пулемёта попить. Это ли не романтика?
— Будет нам ещё романтика, — сухо сказал Шамрай.
И Пётр сразу затих, словно завял. Улыбка ещё дрожала на губах, но в глазах рождалась тревога, смывая с лица все живые краски.
— Вы думаете, товарищ лейтенант…
— Ничего я не думаю. Поживём — увидим.
Шамрай взял бинокль, осмотрел поле. Взгляд натолкнулся на убитого немца. Он лежал у обочины шоссе, вытянув вперёд руку, каска откатилась, ветерок едва заметно шевелил густые русые волосы. На губах запеклась кровь. Открытые голубые глаза смотрели испуганно и удивлённо, словно хотел этот парень с ефрейторскими нашивками понять, что же с ним случилось, и не мог. Лицо немного искривили недоумение и досада: как же так, почему его остановили, не пустили туда, куда он хотел?
— Сколько мы их? — спросил Могилянский.
— Я думаю, шесть-семь?
— Я тоже так считаю. Для точности скажем шесть. Разрешите мне бинокль.
— Бери:
Могилянский припал к окулярам. Шамрай хорошо знал, что тот смотрит только в одну точку — на лицо убитого немца.
— Товарищ лейтенант, — послышался тихий и страшный в своей спокойной рассудительности голос бойца, — это же выходит, что я убивал людей. Вы понимаете, мы с вами убивали людей…
— Не людей, а фашистов. В этом есть некоторая разница.
— Но ведь они тоже люди…
— Нет. Они не люди, они — фашисты. И если ты его не убьёшь, он придёт и, не раздумывая долго, убьёт тебя с твоими распрекрасными мыслями.
— И всё-таки это страшно — убивать.
— Значит, ему можно безнаказанно убивать беззащитных людей?
— Нет, просто я думаю, что это противоестественно — война.
— Да, хорошего мало, — ответил. Шамрай, и тревожное молчание заполнило землянку.
Из щели в потолке, пробитой осколком снаряда, тонкой золотой струйкой сыпался песок. Точно так, как в старинных песочных часах. Вот струйка стала тоньше, ещё тоньше, сейчас, кажется, высыплется весь песок и тогда, пожалуй, наступит конец. Сколько его там осталось, этого песка, никто не знает. И это, пожалуй, лучше, чем знать, потому что жить, зная минуту своей смерти, просто невозможно.
Солнце уже садилось. Прохладные тени протянулись на поле. Тонко зазвенели комары. Могилянскому этот звон показался трагически печальным. Что с ним происходит? Ведь это самые обыкновенные комары. Довоенные мирные комары.
— Сегодня, скорей всего, атаки больше не будет, — с надеждой в голосе сказал он.
Поделиться книгой: