Помоги проекту - поделись книгой:
Она была из тех женщин, которые во время войны в тылу работали по шестнадцать часов в сутки на патронных или танковых заводах, из тех миллионов девушек, что после войны остались без женихов. И теперь, найдя друга, Марьяна степною мальвою расцвела в свои сорок лет.
Она никогда не спрашивала, любит ли её Роман. Но в его постоянных знаках внимания, в ласковой улыбке при каждой встрече видела, что она, Марьяна, и правда нужна ему в жизни…
Работала она кладовщицей в инструментальной ремонтного цеха. Аккуратность и распорядительность хозяйки приносила она и сюда, в цех, и, возможно, поэтому столь охотно подходили рабочие к её окошку.
Счастье никогда не остаётся незаметным. Оно задевает каждого, наделяя радостью или завистью. Марьяне Шамрай никто не завидовал, а любовались ею все. В её жилах текла и украинская, и польская, и греческая кровь. Приятно было смотреть на её полное круглое лицо, с черносмоляными волосами, прибранными под клетчатый платок, будто нарисованными бровями, коротким прямым носом и нежным подбородком. После свадьбы у неё даже губы изменились, стали полными, тугими, как спелые черешни.
«Это потому, что теперь я часто улыбаюсь», — думала Марьяна, разглядывая себя в зеркало.
Опасение, что радость может развеяться холодным туманом, не появлялось в её сердце. Вот так и ходила она по земле, сильная и здоровая, туго налитая своим счастьем, как спелая вишня-ягода сладким соком.
Сейчас Роман Шамрай встретит Марьяну. Какою она будет, эта встреча? А собственно говоря, что изменилось в их отношениях? Почему встреча должна быть какой-то особенной?
О его жизни, о скитаниях по белу свету Марьяна знает и много и мало. О существовании Жаклин ей известно лишь в общих чертах. Они молчаливо договорились — со дня свадьбы начнётся их новая, не похожая на прежнюю жизнь.
А прошлое, оказывается, нельзя ни вычеркнуть, ни забыть. Оно нет-нет да и напомнит о себе письмом, воспоминанием, встречею, просто мыслью, иногда радостной и гордой, иногда жгуче горькой и стыдной, такой; что лучше умереть, чем пережить всё заново.
Шамраю нечего стыдиться, не за что краснеть. В конце концов он ни в чём не виноват перед Марьяной, может прямо и честно смотреть ей в глаза. Он поедет дней на десять во Францию, пройдётся по дорогам своей молодости, встретится с боевыми друзьями, поговорит с ними за бутылкой лёгкого «Божоле» и вернётся домой, в Суходол, варить космическую сталь.
А Жаклин?
А что Жаклин? Они, конечно, встретятся. Это будет встреча старых и добрых друзей…
Он не обманывает себя?
Скорей всего, нет.
Шамрай шёл по широкой улице большого красивого города с высокими домами по обеим её сторонам, с широкими бульварами посредине, где круглые кроны каштанов образовали длинный тенистый коридор, сплетя ветви над посыпанными ярко-золотым песком дорожками.
В одном из таких домов и его квартира. Наверное, ужин уже стоит на столе, напоминая собой, скорее, художественное произведение. Марьяна любит гостей, тешится своей, всё ещё непривычной ролью хлебосольной хозяйки.
Сейчас он войдёт в свою небольшую квартиру, где всею одна комната и кухня, увидит жену и за ужином, не спеша, расскажет ей о предстоящей поездке. Это, конечно, радость, и Марьяна будет радоваться с ним. Вот, оказывается, всё как просто и ясно, а идти домой всё-таки почему-то не так легко, как обычно.
Жаклин? Да, Жаклин.
По невысоким удобным ступеням поднялся на третий этаж, плоским ключиком открыл знакомую дверь, взглянул на Марьяну и сразу понял — она уже знает всё. Удивительное дело, город огромный, тысяч пятьдесят жителей в нём, а новости распространяются, будто по радио. Беспроволочный женский телеграф работает надёжнее, чем местное радио.
— Добрый вечер, — приветливо сказал Шамрай.
— Добрый, — откликнулась Марьяна. — Я ждала, ждала, уже все жданки съела, а тебя нет и нет.
— В парткоме задержался.
— Знаю.
— И в ателье…
— Тоже знаю. Хороший будет костюм?
— Солидный очень…
— Вот и хорошо. Поедешь в Париж как куколка.
— Вот именно, как куколка, — засмеялся Шамрай и мягким движением привлёк к себе жену и поцеловал её в шею за маленьким розовым ухом, губами отстранив непокорную прядь волос.
— Подожди, ужин остынет.
— Я сейчас, — Шамрай засмеялся, направляясь в ванную.
— Тебе нужно бы подарки с собой захватить, а? — спросила Марьяна, подавая чистое полотенце.
— Кому?
— Товарищам.
— Надо, пожалуй.
Шамрай сел к столу, осторожно и сосредоточенно, так, будто делал дело великой важности, проткнул вилкой налитый соком помидор, разрезал ножом его сочную мякоть, всё это неторопливо, почти священнодействуя.
— У тебя там была девушка?
Марьяна спросила просто и одновременно печально. Разве это для неё так важно? Разве не пролегло между этим вечером и теми далёкими днями больше двух десятков лет?
— Была, — просто ответил Шамрай.
— Красивая?
— Не знаю, как тебе сказать. Для меня тогда она была красавицей.
— А сейчас?
— Не знаю. Очень много лет прошло.
— Сколько ей теперь?
— Должно бы, столько же, сколько и мне…
— Прости, я не хотела…
— Нет, ничего. Почему это тебя интересует?
— Я думаю, ей тоже надо бы приготовить подарок.
Они говорили свободно, просто, как бы не придавая особого значения разговору, а чувства были так напряжены, что казалось, упади какое-то неосторожное слово — и конец всей их жизни.
— Что же ты ей подаришь?
— Не знаю. Ещё есть время, подумаем…
В их квартире кухня одновременно была и столовой. Пожалуй, только в операционных хирургических клиник бывает такая чистота. Правда, чистота стерильная, не такая, как здесь ослепительная, потому что салфетки и полотенца, вынутые из автоклавов, всегда желтоватые, халаты, хотя и белые, но запятнаны то лекарствами, то кровью. В кухне-столовой Марьяны всё сияло такой белоснежностью, о которой хирургам и не мечталось. Скатерть и салфетки туго накрахмалены, голубая эмаль газовой плиты блестит как зеркало. На полочках коробки с солью, перцем, гвоздикой, чаем, корицей, тмином и какими-то ещё только Марьяне известными приправами выстроились, как пузатые барабаны на параде. Медные краны начищены до солнечного блеска. В горшках на окне мясистые и сочные красные бегонии. Всё здесь было чисто, как-то по-особому вкусно, всё говорило о здоровье и ровном хорошем настроении хозяйки.
— Бери, пожалуйста, вареники.
— Спасибо.
— Какой же ей подарок приготовить?
— Не знаю. Почему ты встревожена?
— Нет, что ты. Наоборот, я совсем спокойна, И это очень хорошо, что ты поедешь…
Этот ответ был правдой и неправдой, Шамрай сразу почувствовал волнение жены. Как же её успокоить и можно ли успокоить вообще? А свои собственные чувства он сейчас хорошо понимает?
Жаклин?
Да, Жаклин. Скоро он её увидит, и от предчувствия этой встречи, словно срываясь в какую-то» тёмную пропасть, замирало сердце.
— О чём ты думаешь? — тихо, внешне спокойно спросила Марьяна и отодвинула тарелку.
— О предстоящей дороге, — честно ответил Шамрай. — Спасибо, очень вкусно мы поужинали.
— Правда? — щёки Марьяны зарделись от удовольствия.
— Правда. — Он поднялся из-за стола, перешёл из кухни в комнату, остановился возле широкого, уже потемневшего окна. Из него ещё можно было увидеть берег Днепра и высокие, постоянно окутанные горячей слюдяной мглою, как дымом, доменные печи. Когда из них выпускают шлак, всё вокруг освещается таинственным багряным заревом. Огромная махина — Суходольский завод, из Кривого Рога сюда везут руду, из Донбасса — уголь, Днепрогэс даёт ему целые реки энергии. И всё для того, чтобы из его ворот по звонким, как цимбалы, рельсам катились большие красные вагоны, наполненные стальным прокатом, тонким листовым и фасонным железом, хрупким чугуном и крепчайшей космической сталью.
Марьяна подошла к Шамраю, стала рядом, прижалась к его плечу, словно желая убедиться, тут ли он, никуда не исчез.
— Включить свет?
— Нет, подожди.
Они стояли рядом в сумерках и смотрели, как далеко-далеко, за Днепром, умирают последние отблеска дня.
— Ты меня не бросишь? — повернув к нему лицо, вдруг испуганно спросила Марьяна.
— Что?
— Ты не покинешь меня? — тревожный голос женщины выдал её страх за своё, многими годами выстраданное счастье. Шамрай вздрогнул от жалости и нежности к жене, широким движением обнял её, прижал к своей груди, прикрыв сильными руками, словно защищая от боли и горя.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Марьяна заснула. Её дыхание глубокое и спокойное, как широкая морская волна после шторма. В комнате темнота прорезана слабенькими снопиками света с улицы. Потом чёрный монолит ночи стал едва заметно розоветь — в доменном цехе выпустили шлак. В его багровом отсвете увиделась большая карта Европы на стене, стол посредине комнаты, покрытый скатертью, шкаф с зеркалом, круглый, как земной шар, абажур над столом.
Совсем рядом, на подушке, скорбный во сне профиль Марьяны. Тишина на всей земле. Но почему ты, Роман Шамрай, не можешь заснуть?
Необыкновенным был минувший день. И трудно сказать, может, наступила пора «конденсированного времени», «звёздного часа», о котором тебе, Роман, всегда мечталось, или это только его прелюдия, похожая на далёкие зарницы надвигающейся грозы.
Роман Шамрай закрыл глаза.
Что бы там ни было, а ты должен уснуть. Завтра тебе идти в первую смену. Технология варки космической стали уже в цехе. Нужно хорошенько всё обдумать перед тем, как заложить в печь эту плавку. Такой стали ещё не варил никто.
Не спится. И мысли отвлекаются от цеха, от завтрашней работы, манят куда-то далеко в минувшее, выхватывают из забвения событие, мелодию песни, лицо человека, может, даже, как это ни странно, вкус свекольной баланды, клёклого хлеба с опилками, запахи барака, запомнившиеся много лет тому назад.
Долгая жизнь складывается из секунд, минут, лет. И чаще всего не годы, а именно яркие секунды остаются в памяти навсегда.
Шамрай лежал тихо, потому что каждое его движение отзывалось в Марьяне, и не сон, а что-то похожее на чуткую насторожённую дремоту сковало ему веки. Теперь картины прошлого уже сами, помимо воли, проплывали в его воображении. Словно кто-то посторонний властно распоряжался его мыслями и снами, не очень считаясь, приятно это Шамраю или нет. Некуда бежать от этих воспоминаний — иногда они чётко вырублены в памяти, иногда расплывчаты, затуманены, будто неопытный киномеханик плохо навёл фокус и удаётся рассмотреть лишь тени, слабо напоминающие знакомые кадры.
Дзот — деревянно-земляная огневая точка — это обыкновенная, глубоко выкопанная землянка с потолком в два наката, к её входу вьётся ломаный ход сообщения. В противоположной стене — амбразура с хищным рыльцем пулемёта, жадно вытянутым вперёд. У дощатых низеньких стен ровными рядами сложены зелёные коробки с патронами. В углу ведро с водой, а возле него фанерный ящик — запас сухарей и консервов. На земляном полу скомканы шинели и плащ-палатки. Вместо постели — зелёные ветки сосны, пахнущие смолой.
Из амбразуры, как на ладони, виден километровый отрезок асфальтированного шоссе. Дзот расположен на краю опушки соснового бора, неподалёку от Киева. Перед ним поросшее осокой болото, а дальше ровное поле. Сектор обзора и обстрела идеальный.
В дзоте их двое — лейтенант Роман Шамрай и красноармеец Пётр Могилянский. Дышать в землянке трудно, воздух густо напоен смоляным запахом хвои и дымом махорки. На свете — июль сорок первого года, второй месяц войны.
Дзот над берегом речки — одна из огневых точек в системе уже почти разорванной немецкими танками киевской обороны, которую держат остатки отступивших от границы дивизий. «Почти» не значит совсем. По шоссе, перед дзотом Шамрая, ещё не прорвалась ни одна немецкая машина. Правда, в этом заслуга не только лейтенанта. С другой стороны дороги, в капонире, стоит противотанковая пушка. С артиллеристами у него контакт хороший. Знают своё дело ребята, стреляют умело и точно.
Солнце печёт немилосердно. Над асфальтовым шоссе, кое-где закиданным сухой травою, каким-то мусором и острыми листьями очерета, колышется марево горячего воздуха. Удивительно, как быстро загрязняется шоссе, словно умирает дорога, когда по ней никто не ездит.
Лейтенант Шамрай лежит возле пулемёта на куче удобно сложенных сосновых веток, и марево перед глазами вызывает у него воспоминание. Именно так дрожит и колышется горячий воздух перед поднятой заслонкой мартеновской печи, если, прикрывая от жгучего жара лицо рукавицей, взглянуть в розово-белое раскалённое чрево.
В армию он пошёл с Суходольского завода. Вернуться к мартену, стать не подручным, а настоящим сталеваром ему, наверное, уже не удастся никогда. Оборвала война его планы, быть ему командиром ещё долго, а жаль. Почти год работал он в шахте, потом, послушавшись отца, перешёл на завод. Чтобы стать сталеваром, ему оставалось проработать месяца три и выдержать испытание. Ничего не поделаешь, жаловаться не приходится — забрали в армию. Приближалась война.
Где-то далеко, в самом конце видимого участка шоссе, почудилось движение. Лейтенант взял бинокль. Синеватые линзы ясно показали — через асфальт перебежал человек в серой форме и упал в кювет. За ним второй, третий. До того места ровно тысяча триста метров. Всё ясно: противник сосредоточивает свою пехоту в балочке, метров за семьсот отсюда, а потом под прикрытием артиллерийского огня пойдёт в атаку. Может, даже при поддержке танков. Сегодня это уже не впервой. Необходимо приготовиться!
Лейтенант Шамрай и красноармеец Могилянский составляют «гарнизон дзота». Это звучит гордо и значительно. Десятки таких дзотов разбросаны по правую и левую сторону от шоссе. Сколько из них ещё боеспособны — неизвестно. Связь с командиром укреплённого района оборвалась вчера, но в действии оставался его приказ: держаться до последнего патрона.
— Начнут минут через тридцать, — сам себе пояснил Шамрай, опуская бинокль, — Товарищ Могилянский, пойдите к артиллеристам, предупредите, что в Гороховскую балку просачивается противник. Не знаю, видно ли им то место.
— Есть.
Лицо Могилянского, прозрачно-бледное от усталости и напряжения, заросло редкими щетинками молодой бороды. Под глазами иссиня-чёрные круги. На высоком лбу капли пота. Воротник гимнастёрки широко распахнут, дыхание трудное и прерывистое.
— Приведите себя в порядок.
— Есть, — Могилянский с трудом застегнул пуговицу на воротнике, судорожно поправил ремень.
Потом, согнувшись почти пополам в низких дверях, вышел. Шамрай, взглянув ему вслед, покачал головой. Сдают нервы у парня»
А его собственные нервы как поживают?
Он комендант дзота, у него спрашивать нет необходимости. Он должен выдержать всё на свете и никому никогда даже не скажет, тяжело ли ему давалось это спокойствие.
Снова взял бинокль, присмотрелся. Коробки танков замерли на далёком горизонте, там, где исчезает серое полотнище шоссе.
— Разрешите доложить, товарищ лейтенант? — Шамрай повернулся, взглянул на вошедшего Могилянского: его поразило бледное, как гипсовая маска, лицо бойца,
— Сначала выпейте воды.
Поделиться книгой: