Помоги проекту - поделись книгой:
Настроение начальника всегда, как на чувствительной фотоплёнке, отражается на поведении его секретаря. Желанный вы гость или, наоборот, надоедливый проситель, старый однополчанин или человек, от которого хочется побыстрее отделаться, — всё можно прочитать на этом милом выразительном личике. Но секретарю легко, когда сам начальник знает, как отнестись к посетителю. А если и он не знает? Секретарь тоже оказывается в весьма затруднительном положении.
Именно такое растерянное выражение было на лице молоденькой секретарши, когда она попросила Шамрая пройти в кабинет. Всё смешалось тут; и подчёркнутое внимание, и скрытая тревога, и острый интерес, и. желание поставить сталевара на своё место, чтобы не очень-то важничал.
Шамрай не стал разбираться в этой гамме чувств, хотя всё успел заметить, а просто не спеша вошёл в гостеприимно распахнутые перед ним двери.
Василий Иванович Грунько, грузный, совсем седой человек с тёмными глазами и мясистым носом, поднялся из-за стола навстречу Шамраю, протянул широкую, как тарелка, ладонь и стиснул руку, словно желая продемонстрировать свою богатырскую силу. Правда, желания такого он не имел, но всё тело его, налитое силой, полнилось энергией и здоровьем, и каждое движение, помимо его воли, выходило сильнее, чем он того хотел. На Шамрая он смотрел заинтересованно и вместе с тем удивлённо, будто только что узнал о нём что-то совершенно неожиданное и ещё не решил, как эту новость следует понимать.
— Рад тебя видеть, садись, — сказал он, с усилием проводя пальцами по коротко подстриженным, чуть пожелтевшим от табака усам, словно намереваясь начисто стереть их с верхней губы. — Подожди минуту, я эту бумагу дочитаю и тогда поговорим.
Шамрай осторожно присел к столу, который стоял перед секретарем буквой «Т», и стал смотреть через широкое окно кабинета. Днепр внизу, под кручей, разлился на несколько километров, образовав настоящее море. Завод стоял на высоком берегу. Из окон парткома был виден не только простор моря, но и далёкий берег и пески, покрытые верболозом, и где-то очень далеко, уже невидимый, но ощутимый дым над терриконами донецких шахт. Солнце клонилось к закату, и высокие белые паруса яхт заводского спортивного клуба выгнули под ветром свои упругие груди, спеша к далёкому отлогому берегу.
— Хорошо, — помимо воли вырвалось у Шамрая.
— Что? — Секретарь вздрогнул, насторожённо взглянув. — О чём ты?
— О яхтах.
— А-аа… Подожди, я сейчас закончу.
Сталевар перевёл взгляд на стол, на бумаги, которые будто корчились под пронзительным взглядом Грунько, и узнал свой почерк. Папка эта была из заводского отдела кадров. Личное дело Романа Шамрая. Он вдруг ощутил хорошо знакомый, противный холодок под сердцем. Как видно, ничего приятного не сулила ему встреча с партийным секретарём, это уже наверняка. Снова придётся отвечать на вопросы, писать объяснения, припоминать даты и людей, с которыми встречался тогда, стараться ничего не перепутать. Одним словом — тоска!
Грунько дочитал последний лист, закрыл папку, тяжело, словно пудовой гирей, припечатал её плоской ладонью и снова взглянул на Шамрая. В его насторожённом взгляде жили тревога, удивление и, как ни странно, восторг. До сих пор сталевар ничего похожего не видел в этих глазах. Что же случилось?
— Родился ты, как видно, Шамрай, под счастливой звездой, — снова с остервенением потирая усы, сказал Грунько. — Вот прочитал я твою биографию. Уже в который раз. И честно скажу, удивляюсь: сидишь ты передо мной здоровый, сильный, молодой ещё. Всё у тебя хорошо, и будущее твоё мне видится в розовых красках.
Секретарь говорил о сталеваре будто о третьем лице, не присутствующем здесь, в его кабинете, но хорошо известном им обоим. И непонятно было: доволен он, Грунько, тем, что Шамрай вышел целым и невредимым из всех переделок, уготованных ему судьбой, или, наоборот, сожалеет.
— Нельзя сказать, чтобы я сам в то далёкое время что-нибудь просмотрел или мог бы себя упрекнуть в мягкотелости, беспринципности, — тем же ровным и спокойным тоном продолжал секретарь, — правда, человеком тогда я был маленьким, большой власти не имел… Ну и биографийка у тебя, — неожиданно весело и как-то открыто, добродушно засмеялся секретарь, — просто хоть кино крути или пиши роман.
— А ты попробуй, — сухо проговорил Шамрай, и Грунько снова насторожился.
— Выйду на пенсию — попробую. А пока речь пойдёт о другом. Сейчас ты пойдёшь в отдел кадров, возьмёшь анкеты, заполнишь их аккуратненько. Времени в обрез.
— Какие анкеты?
— Через три дня поедешь во Францию, на. открытие памятника советским героям французского Сопротивления товарищам Скорику и Колосову. В город Терран. Ты их хорошо знал?
— Знал, — тихо ответил Шамрай. — Хорошо знал.
— И знакомых французов у тебя много?
— Да, много, — подтвердил сталевар.
— Ну вот видишь, как всё хорошо оборачивается. Я же говорю, что ты в сорочке родился. На открытие памятника поедет целая делегация, в том числе и ты. Снова увидишь всех своих знакомых и расскажешь им о наших достижениях в строительстве коммунизма.
— Они знают.
— А когда услышат от тебя, крепче поверят. Самое надежное — это рассказ очевидца, которому веришь. И ты хорошенько подготовься. Цифровой материал тебе подберут. Я скажу.
— Нет, пожалуй, не надо.
— Ну смотри, тебе виднее. Смехота! — откровенно удивляясь, проговорил секретарь. — Разве двадцать лет назад я думал, что настанет такая минута в моей жизни, когда я сам тебя с полным доверием буду посылать за границу. Уму непостижимо!
— Ты хотя бы не говорил об этом! — обиделся Шамрай.
— Нет, браток, говорить об этом надо и не столько другим людям, сколько самому себе. Здорово изменился мир, и если хочешь быть руководителем, то эти слова необходимо в первую очередь сказать самому себе и сделать из этого все выводы. А я хочу быть не просто руководителем, а настоящим. Таким, чтобы меня на партконференции при тайном голосовании выбрали бы единогласно, по крайней мере абсолютным большинством — девяноста девятью процентами. Выходит, что я должен в первую очередь разобраться во всех сложных жизненных явлениях. И понять их. И сделать выводы.
Грунько говорил, и Шамрай слушал его, не совсем хорошо понимая, почему всё-таки таким красноречивым стал секретарь. Какие сомнения терзают его душу?
— Много ты в этом «деле» накатал, — вдруг проговорил Грунько, похлопывая своей большой ладонью папку. — Мог бы и не так подробно всё описывать…
— Нет, не мог.
— И никогда не боялся?
— Боялся, сам знаешь! Но когда что-то утаишь, тогда жить вообще невозможно.
— Что верно, то верно. Смелый ты человек, Шамрай.
— Об этом не мне судить.
— И это правильна. Скажу тебе честно, многовато всё же сомнений у меня на душе. К примеру, как можно было человеку с кандалами на руках убежать из гестапо? Ты сам мог бы поверить этому?
— Д ты не посылай меня. И делу конец.
— Нет, браток, нельзя тебя не посылать. Ты же там герой Сопротивления, овеянный славой, песнями и легендами. Вот как они о тебе пишут. И нужно, чтобы ты был на открытии памятника нашим товарищам и слово, настоящее слово советского гражданина сказал бы. Видишь, нашёлся человек в Москве, который о тебе подумал. Теперь так: иди в отдел кадров, а потом в ателье и справляй себе новый костюм. Не чёрный, потому как не на похороны едешь, но всё же солидного тёмного цвета.
— У меня есть.
— Не годится. Надо, чтобы был новый. Я позвоню в ателье — за три дня сошьют.
— Есть у меня костюм. И не один,
— Пусть будет свежий. Ясно?
— Ясно, конечно.
— Вот если бы мне было ясно, как тебе, — Грунько растерянно улыбнулся. — Послушай, может, у тебя есть родственники в Москве или в Киеве?
— Нет, нету. Ты же знаешь, что я здешний, суходольский.
— Тогда, выходит, я ничего не понимаю, а понять хочу страшно, — Грунько развёл руками. — Напрасно, конечно, я говорю тебе всё это так открыто. Наверняка нужно было бы промолчать или прикинуться, что мне, мол, давно всё известно и ясно, но опротивела мне эта поза. Прошу тебя: скажи мне откровенно, по-товарищески, кто тебя в центре поддерживает? Кто тебе ордена давал, кто за границу сейчас посылает, кто опекает тебя?
— А может, это просто потому, что я честно воевал и друзья меня не забывают?
— Кто твои друзья? Французы?
— И французы и наши.
— Конечно, возможно и так. Только всё же странно это как-то. Знаешь, чем сложно и необычно наше время? Невозможностью остановиться навсегда на каком-то одном понятии или утверждении. Раньше всё было ясно — этот враг, этот друг…
— Мне и сейчас ясно, где друг, а где враг.
— Вот ты какой! Нет, это не всегда ясно.
— А вот мне ясно, — твёрдо сказал Шамрай.
— И обо мне ты, конечно, думаешь, что я тебе недруг?
— Нет, этого я не думаю,
— Правда?
— Правда. А для тебя это так важно?
— Ты же знаешь, важно, — секретарь невесело усмехнулся. — В нашей жизни всё имеет значение. Всё. Иначе снова могут возникнуть ошибки, а избежать их очень хотелось бы. Потому и важно каждое слово. Даже твоё,
— Даже моё, — подчеркнул Шамрай.
— Извини, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть, но всё, что с тобой произошло, никак не укладывается в обычные рамки…
— Это верно.
— Ну хорошо, пока всё. Иди в отдел кадров, готовь документы и знай, что в парткоме ты имеешь друга, который не побоялся взять на себя всю ответственность за твою поездку.
Огромная рука ладонью вверх снова протянулась к Шамраю. И неожиданно для самого себя сталевар весело и охотно ударил по ней своей ладонью так, как бьют по рукам, договариваясь о чём-то надёжно и прочно. Оки засмеялись почти беспричинно, ещё сами не понимая, почему вдруг выплеснулся этот смех.
— Спасибо, — сказал Шамрай. — И не беспокойся, всё будет хорошо.
— Я знаю, — уверенно ответил Грунько. — Всё будет хорошо.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Роман Шамрай вышел из приземистого здания, где помещался партком, на мгновение остановился на пороге, словно раздумывая, не вернуться ли, потом с силой закрыл за собой дверь. Отошёл на несколько шагов и снова встал. Перед глазами расстилалась панорама Днепра, только почему-то теперь красота его стала какой-то приглушённой, отодвинулась на второй план. А вперёд уверенно и властно вышло одноединственное слово, одно имя, всё вытеснило, затопило, не оставляя места ни для каких других воспоминаний.
— Жаклин!
Произнёс он вслух и удивлённо оглянулся: может, это имя назвал кто-то другой? Так странно и неожиданно оно прозвучало! Долгое время, больше чем двадцать лет, он неотступно думал о Жаклин, но никогда не позволял себе вслух позвать её. Значит, он увидит Жаклин…
От одной этой мысли дрогнули колени. Его качнуло в сторону, и, чтобы удержать равновесие, он опёрся рукой о шершавую стену дома. Со стороны могло, пожалуй, показаться, что он пьяный, но разве сейчас это имело для него какое-то значение!
— Жаклин!
Теперь её имя прозвучало, как радость и надежда, такое светлое и огромное, что днепровский простор со всею его красотой сдал без боя свои позиции и отступил, стушевавшись.
— Жаклин!
Ноги всё ещё плохо слушались, и Шамрай осторожно, как раненый, который через силу упорно брёл к медсанбату, дошёл до скамейки, что стояла над самым днепровским обрывом. В это тёплое августовское предвечерье на бульварчике, зеленевшем меж заводом и крутым склоном Днепра, прогуливалось немало народа, но Шам-раю казалось, что на свете существуют только он да ещё Жаклин, где-то там, далеко-далеко от него.
Какая она теперь?
За эти два десятка лет было много писем, а но ни одной фотографии. Об изменениях, которые время беспощадно вносит в облик каждого человека, просто не думалось. Жаклин представлялась такой же, как двадцать лет тому назад. Будто он только вчера расстался с нею.
Были у него дни настоящего несчастья, чёрного беспросветного горя, когда думалось, что жить больше незачем и с жизнью нужно кончать: так она была безнадёжно горька. И всё-таки жизнь прекрасна, полна значительных и радостных событий. Скоро он вновь увидит Жаклин!
И не только её. Да, во Франции у него осталось много друзей и даже не друзей — побратимов.
Они не скрепляли своё братство торжественными церемониями, просто лежали перед атакой бок о бок под вражескими пулями, вместе задыхались в шахтах, заживо гнили в лагерях. Святее такого братства ещё не знал мир.
Но главное для него сейчас — Жаклин.
Он вдруг вскочил со скамейки. Размечтался… А время-то идёт! Ведь может случиться, что он не успеет выполнить все наказы Грунько, и один какой-то несвоевременно заполненный документ сорвёт всё…
Начальник отдела кадров ничего не спросил. Молча подал две анкеты, лист бумаги — для биографии. В его движениях торжественная сдержанность. Бесстрастное лицо не выражает интереса. Ну, подумаешь, человек едет за границу. Эка невидаль! Тысячи рабочих Суходольского завода побывали и в Америке, и в Австралии. Да не раз. Инженеры ежемесячно сдают там зарубежным заказчикам суходольскую сталь. Товарищу Шамраю почему-то не хватило одного листа бумаги для биографии? Ну что же, дадим второй…
Прошло часа полтора, пока Шамрай закончил свою трудную работу. Начальник прочитал, одобрительно кивнул головой.
— Спасибо, у меня к вам вопросов нет. Двенадцать фотографий — четыре на пять сантиметров — не позднее послезавтра. В фотоателье на улице Марата сделают в срок.
Складывалось впечатление, словно кто-то заранее предвидел все малейшие детали отъезда, всё подготовил.
Когда Шамрай вышел из отдела кадров, над Суходолом опустился тёплый вечер. Освещённый закатным солнцем, розово клубился дым из высоких труб мартеновского цеха. Тёмный простор Днепра словно раздвинулся и стал бескрайне глубоким. В социалистическом городе уже вспыхивало, медленно разгораясь, зеленоватое пламя могучих ртутных ламп на высоких выгнутых пилонах. Люди спешили по каким-то своим делам, равнодушно посматривая на Шамрая, и никто из них не знал, какая буря воспоминаний бушует сейчас в душе сталевара.
Однако о его предполагаемой поездке знало гораздо больше людей, нежели он думал.
Старший закройщик ателье подбежал к нему сразу же, как только сталевар переступил порог.
— Меня ни о чём не нужно просить, товарищ Шамрай, — вымолвил он. — Будьте уверены, вам не придётся краснеть. В Париже вас непременно спросят, где вы пошили такой отличный костюм.
«В Париже никто ни о чём не спрашивает и ничему не удивляется», — подумал Шамрай. Но не стал разочаровывать мастера.
Жаклин, Жаклин!
Он поймал себя на том, что тихо насвистывал на ходу, но не удивился: такое с ним случалось и прежде, только причины тогда были совсем пустячными. Сегодня — другое дело. Не только будущая встреча с Жаклин принесла ему такую неожиданную радость. Осталось ощущение чего-то ещё, очень ясного и хорошего. А чего? Сразу не сообразишь. Шамрай постарался в мыслях своих чуть-чуть отойти от Жаклин, на мгновение отстраниться, и сразу встревоженная память подсказала: космическая сталь.
Он радостно засмеялся. Встречный пожилой человек в соломенной шляпе удивлённо оглянулся на него. Вроде бы в годах мужчина, с густой седой шевелюрой, а идёт и беспричинно смеётся, ни на кого не обращая внимания. Ну и что ж, пускай себе смеётся. Может, у него после пяти дочек наконец народился сын, а может, просто вспомнил смешной фильм. Маловероятно, конечно, но иногда и такое случается в нашей жизни…
Но счастливая улыбка вдруг исчезла с суховатого, загорелого лица Шамрая.
Марьяна!
Сейчас ему придётся увидеть Марьяну и сказать ей о своей поездке. Как она отнесётся к этому? Может, сверкнёт чёрными, как на старой иконе, грустными глазами и надолго замолчит? Они поженились недавно, года четыре назад. Четыре года тому назад они встретились, как двое старых холостяков, которые всю жизнь привыкли рассчитывать только на свои собственные силы, поняли, что это и есть та встреча, мимо которой нельзя пройти, и сплели свои судьбы в одну.
Были они влюблены тогда?
Трудно говорить о любви, если одному под пятьдесят, а другой за сорок. Они поженились сразу же, после трёх месяцев знакомства, уверенные, что никогда в том не раскаются.
Любовь пришла после. Возможно, немногое изменилось б душе Шамрая, но Марьяна полюбила страстно, самозабвенно, как может полюбить женщина, ни разу не любившая по-настоящему.
Поделиться книгой: