Помоги проекту - поделись книгой:
ПОЧЁТНЫЙ ЛЕГИОН
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Бывает так: дни скучно и однообразно катятся по жизни, как горошины по ровному жёлобу, привычно будничны без ярких примет и красок. И вдруг мгновенно преображаясь, всё меняется: события теснятся в груду, время, уплотняясь, укладывается в считанные минуты, и судьба человека ломается круто, навсегда. А потом снова начинается размеренный бег будничных дней, словно ничего и не случалось. Но жить по-старому уже становится невозможным.
«Конденсированным временем» называл Роман Шамрай эти минуты, когда события, налетая друг на друга, громоздятся в бесформенную массу, как машины в страшной автомобильной катастрофе. Но вот к месту аварии прибывает милиция, подъёмный кран и скорая медицинская помощь, завал разобран, пострадавшие отправлены в больницы, убитые увезены, и снова катятся по автостраде машины, будто и не было несчастья. Потом виновных, если они только не погибли, осудят, хотя это, в сущности, не будет иметь никакого значения для тех, кто лежит под маленькими грустными холмиками на кладбищах. Затем в памяти всё быстро зарастает свежей травой забвения.
Но бывает и так, что события набегают не вдруг, не сразу, а наступают на человека медленно, не спеша, неотвратимо. От этого они делаются лишь значительнее и сложнее, хотя к ним можно и подготовиться. Дни тогда наполняются тревогой ожидания, и это беспокойное чувство больше всего любил Роман Шамрай. А потом — молния, удар грома, и, как ни жди, всё равно не предугадаешь возможных волнений, неожиданностей и тревог,
В свои пятьдесят лет Роман Шамрай мог не раз проверить справедливость этого явления. Он невольно всегда трепетно чувствовал сердцем ожидание того важнейшего события, которое должно было определить цену и значение всей его жизни. Конечно, судьба не часто балует человека пронзительной радостью. Куда чаще дни тянутся за днями неприметной чередой, И тогда в голову приходит мысль о том, что жизнь твоя так и пройдёт в напрасном ожидании чего-то значительного и яркого, которому не суждено случиться. Думать об этом было тягостно. И хотя, пожалуй, несерьёзное это занятие для сталевара с поседевшими висками и сухощавым лицом, опалённым адским жаром расплавленного металла, надеяться на какое-то необычайное изменение в жизни, ожидание это не пропадало, а скорее наоборот, с годами становилось острее.
Ну что ж, допустим, жизнь больше ничем не удивит Шамрая, но и тогда ему грешно жаловаться. Судьба так щедро оделила его и горем и радостью, что хватило бы для многих, как говорится, на десятерых готовилось — одному досталось. И всё-таки должна быть в жизни человека какая-то ослепительная вспышка, ради которой стоило родиться, стоило жить. Пусть даже это будет его последняя смертная точка. Он в это верил, знал — так будет…
А пока катятся и катятся горошины дней, спокойных и привычных…
В небольшом цехе специальной стали стоят четыре электропечи. Они совсем маленькие, если сравнить их с огромными мартеновскими агрегатами.
Это словно бы и не цех, а всего-навсего просторная кухня или лаборатория, где сталевары похожи и на поваров, и на учёных, они могут сварить не тонны, а килограммы драгоценной, дороже золота, стали, где чистота металла и точность анализа строжайшая, почти что священная заповедь.
Но независимо от важности и ценности плавки, сталеваров, этих волшебников стали, сразу отличишь от других рабочих завода, такой отпечаток накладывают на них годы, проведённые в зареве мартенов. Есть в их движениях какая-то особенная, только им присущая значительность, словно знают они что-то своё, известное только им, владеют тайной, раскрыть или доверить которую нельзя никому. И хотя все процессы сталеварения уже давно описаны в учебниках и справочниках, эта профессиональная тонкость, трудно уловимая, но ясно ощутимая для специалиста, всё же существует, и, не овладев ею, нельзя стать настоящим мастером.
Много тысяч раз смотрел Роман Шамрай на ослепительное бело-синее буйство вольтовой дуги, которая может растопить наитвердейший металл, и всегда видел что-то новое, неожиданное. Иногда даже не было необходимости так внимательно разглядывать осатанелый огонь, а он всё равно смотрел и смотрел, словно молился своему божеству, которому верил.
Вот и теперь кипит в печи восемь тонн специальной нержавеющей, невероятно прочной стали, упревает плавка, как наваристый борщ у доброй хозяйки. Сейчас положим немного перца, щепотку соли и как раз угодим точнёхонько в анализ, чтобы ни к чему не могла придраться лаборатория.
Подручные сталевара, молодые ребята, недавно отслужившие в армии, внимательно смотрят, как колдует, «доводя» плавку, Шамрай. Придёт время, они станут к печи, почувствуют ответственность настоящего сталевара, каждое движение, каждое слово, каждая капля опыта — всё тогда пригодится.
Молчание возле печи почти торжественное. Спрашивать сейчас ничего нельзя — настаёт решающая минута. Вот выплеснул на каменный пол ложку металла сталевар Шамрай, взглянул через синее стекло на пробу, как искрится она, сердито шипя, пенясь и покрываясь плёнкой шлака, и едва заметно улыбнулся. Это, пожалуй, даже и не улыбка: лишь шевельнулись чётко прорезанные морщинки возле сильного, сухого рта, довольно прищурились светло-голубые глаза. Сталь готова, и анализ лаборатории — это уже только формальность, через которую, правда, необходимо пройти.
— Давай, — говорит Шамрай, и первый подручный Рядченко, схватив клещами вишнёво-красный блин пробы, исчезает за дверями лаборатории.
— Сварили, Роман Григорьевич? — слышится рядом знакомый голос. Это начальник цеха заглянул «на огонёк» к печи. — Здравствуйте!
Он ещё молодой, с точки зрения Шамрая, лет сорока, не больше, но сталевар настоящий, потомственный.
— Здравствуйте, — отвечает Шамрай, — сейчас принесут анализ.
Начальник цеха немного приоткрывает ломиком заслонку, смотрит на сталь. Металл, как живой, шевелится, дышит под шлаком. Вольтову дугу уже разомкнули, больше не беснуется в печи неистовый огонь.
Начальник смотрит сквозь синее стекло, и Шамраю почему-то кажется, словно сталь его совсем не интересует, а разглядывает инженер что-то совсем другое.
— Футеровку менять придётся, — говорит он немного неожиданно для Шамрая.
— Там всё в порядке, — ревниво, ещё не понимая тайного смысла этих слов, отвечает сталевар. — Ни ям, ни трещин нет.
— Да, да, всё исправно, — повторяет начальник цеха, и Шамраю становится непонятно, зачем же он только что собирался менять футеровку — огнеупорный кирпич, из которого выложен внутренний свод печи. — У тебя есть анализ кирпича, Роман Григорьевич?
Ага, вот оно что! Если в футеровке есть хоть какие-нибудь примеси, то они во время плавки могут перейти в сталь. Обычно на них не обращают внимания, потому что этих примесей бывает ничтожно мало, но иногда нужно дать сталь такой чистоты, что и тысячная доля процента много значит. Вот тогда придётся и о футеровке подумать. Какую же это сталь задумал варить начальник цеха?
Прибежал подручный, размахивая щипцами, кинул на дубовый стол, сбитый из двухдюймовых досок, листок бумаги:
— Всё точно. Можно выпускать.
Шамрай прищурился, взглянул на анализ. Действительно всё точно.
Сколько тысяч плавок выпустил он на своём веку? Не сосчитать. Казалось, уже можно было ко всему привыкнуть. а всё равно волнение охватывает сердце, когда впервые ударит ломик в пробку из огнеупорной глины, загнанную в узкую горловинку летки. Вообще-то это работа подручного, но почему-то всегда пробивает летку сам Шамрай. Когда-то на огромных мартенах приходилось орудовать тяжёлым ломом. Струя горячей стали вырывалась из печи, как выпущенный на волю огненнополосатый зверь. В жизни Романа Шамрая не было более счастливой минуты. Ради такого мгновения стоило жить!
Вспомнилось о том давнем, приятном, но уже полузабытом довоенном времени, когда он работал на мартене. Теперь уже не нужно с размаху бить тяжёлым ломом. Ломик в его руках лёгкий, как хирургический инструмент. Да, как ни странно, ощущение не изменилось: он сварил сталь, сейчас пришло время дать ей жизнь и от этого на сердце победная, буйная радость. Это, наверное, очень похоже на ощущение актёра, который выходит на сцену, чтобы в тысячный раз сыграть свою лучшую роль. Всё уже известно до малейшего вздоха, но хочется найти новые чёрточки привычного образа, и в душе тревога, как перед первым выходом.
Пробитая летка пахнула в лицо чёрным дымом и горячим полымем. Искры кажутся обжигающими и опасными, а на самом деле они совсем холодные, разлетаются фейерверками, похожими на праздничный салют. Честное слово, нет лучшей минуты для салюта: родилась сталь!
Шамрай усмехнулся — чудные мысли лезут в голову — обыкновенная работа, и больше ничего. Нет, неправда, каждая работа может быть или горькой и нудной, как бесконечный, дождливый осенний день, или радостной, как праздник. Это уже зависит от характера человека. Он, Шамрай, — за праздник, и никто не сможет лишить его этой тревожной радости.
Ну вот и всё. Вытек металл. Прощай, плавка! Сейчас будем начинать всё заново.
— Подойдите-ка сюда, товарищи! — Голос начальника цеха прозвучал немного громче обычного. Сталевары от всех четырёх печей подошли ближе к столу. Удивительное дело — совсем разные люди, в то же время почему-то очень похожие один на другого. Видно, на всех, кто причастен к плавке, оставляет свой след голубое пламя. Никого не обходит своей лаской.
— Взгляните-ка на этот анализ, товарищи, вчера только получили из НИИ, — сказал начальник с видом человека, который открывал какую-то исключительную тайну, и положил на стол лист бумаги, исписанный формулами.
Шамрай внимательно посмотрел и тихо свистнул. Сухие химические формулы, мимо которых обычный человек пройдёт, даже глазом не моргнув, у сталевара вызывают бурю острейших чувств.
Это будет удивительная сталь, невиданно прочная и одновременно необычайно лёгкая, не подвластная ни окислению, ни разрушительному облучению, мягкая в обработке и твёрдая, как алмаз, после того как её закалят. Титан и ванадий, вольфрам и обычный фосфор сплавлялись здесь с надёжным железом, поддерживая его, придавали ему невиданные новые свойства. А рядом выстраивались другие редкие элементы. Их совсем мало, но каждый из них придаёт стали свои свойства. Здесь подумаешь не только о новой футеровке! Эту сталь не в печи, а в химически чистой колбе нужно варить.
— Кому такой металл понадобился? — спросил Роман Шамрай.
— Институту космических полётов.
Они уже не впервые плавили сталь для космических кораблей. И на Луне и на Венере есть и вымпелы из стали суходольских сталеваров. Но эта сталь — совсем новая и по своим требованиям совершенно отличная. Видно, там, в далёком Байконуре, космонавты готовили ещё более сложный полёт, и вот понадобилась новая сталь. Пройдёт время, поднимутся они ещё выше, и уже этот металл не будет отвечать их требованиям, и тогда снова начальник цеха положит перед сталеварами анализ такой стали, о которой пока и мечтать невозможно.
Шамрай ещё раз взглянул на бумагу. Как ни крути, какие примеси ни делай, в основе всегда остаётся верное неподкупное железо. Оно выигрывает войны и делает непобедимыми революции. Примеси могут превратить его в чугун или сталь, но, по сути, от этого ничего не меняется — железо остаётся железом, основой техники, её историей и её будущим. Это — как рабочий класс. Что с ним ни делай — он основа революции.
«Что-то меня сегодня потянуло на философию, — подумал Шамрай, посматривая на сосредоточенные лица сталеваров, собравшихся у стола. — Лучше прикинь-ка, как варить эту сталь. Не лёгкое, ох, не лёгкое дело! Придётся хорошенько пораскинуть мозгами. Наибольшая сложность в том, что примеси микроскопически малы. Сохранишь одну, выгорит другая, а нужно, чтобы сохранились все и чтобы все взаимодействовали. Придать стали чудесные свойства они могут только все вместе. Это как витамины в теле человека…»
Снова открылись двери. Невысокая девушка в коротенькой юбочке и яркой кофточке, в меру подкрашенная и тщательно причёсанная, прошла, деловито и уверенно ступая стройными ножками. Пристально взглянула на начальника цеха, независимо перевела взгляд на сталеваров. Так входит если не самый высокий руководитель, то во всяком случае его полномочный представитель.
— Здравствуйте, — не улыбаясь, поздоровалась девушка, глядя куда-то между начальником цеха и сталеварами. — Товарищ Шамрай, Василий Иванович просил вас после работы зайти в партийный комитет.
— Зачем? — удивлённо спросил Роман.
— Извините, не знаю, — снисходительно и вместе с тем мягко улыбнулась девушка, сразу всех — и Шамрая, и себя, и секретаря парткома — поставив на соответствующее им место.
— Хорошо, приду, — буркнул сталевар.
— Всего наилучшего, — девушка вновь одарила всех приветливой улыбкой. — Желаю успехов. — И, не дожидаясь ответа, повернулась и пошла, уверенно постукивая каблучками по каменным плитам, — тактичный и достойный посланец настоящего руководителя. Проходя возле подручных, молодых парней, которые столпились, ожидая, когда главное командование цеха решит судьбу будущей стали, она едва заметно скосила в их сторону глаза, потом прищурилась и вышла.
— Ну, так как же будем варить эту сталь? — недовольно проговорил начальник цеха, возвращаясь к прерванному разговору.
Хотя в отделе главного металлурга уже разработали всю технологию, ему хотелось послушать и сталеваров. Ответственность, и моральная и материальная, огромна. Стали всего восемь тонн, но каждый грамм этого металла стоит дороже грамма золота.
— Так какие будут соображения, товарищи?
— Когда нужно будет её сдавать? — спросил Рядченко, младший из сталеваров..
— Первого октября срок. Если удастся сдать раньше, честь нам и хвала, но позднее нельзя.
Сегодня — первое, только начался август. Выходит, впереди ещё два месяца. Времени для подготовки и много и мало. Такого металла на земле ещё никто не видел, какие капризы и неожиданности прячет он в глубине своих гранёных, колюче блестящих молекул? И хотя молекулу стали Шамрай никогда не видел и видеть не мог, она представлялась ему резко блестящей, крепкой звёздочкой, способной выдержать любое напряжение.
— Режим плавки уже разработан? — спросил Шамрай.
— Конечно.
— Можно взглянуть?
— Прошу.
Начальник цеха расстелил на прокопчённых, обожжённых горячим металлом дубовых досках большой лист хрустящей синеватой бумаги. Весь процесс плавки, почти каждое движение сталевара были разработаны до минуты. И всё-таки удастся или не удастся сварить такую сталь, решит не инструкция, а сталевар. Кажется, всё предусмотрено, а дойдёт дело до плавки — и сразу увидишь, сколько дырок в этой технологии.
— Нужно хорошенько подумать, — сказал Шамрай, — на бумаге-то всё просто и выполнимо…
— Рисовали на бумаге, да забыли про овраги, — попробовал пошутить Рядченко. Но никто даже не улыбнулся.
— Ничего, выйдет, — медленно проговорил Шамрай. — Должно выйти.
Вот именно, должно, — согласился начальник цеха. — Тебе, Роман Григорьевич, эту сталь варить, тебе в первую очередь и думать.
Тут, может быть, нужно было сказать благодарное слово за высокую честь и доверие, но Шамрай решил промолчать. Честь честью, а ответственность такая, что даже страшно.
— Документацию вы мне оставите?
— Да, но пользоваться ею можно только в цехе. Состав компонентов стали ещё не опубликован. Всех сталеваров прошу иметь это в виду.
— Снова начинаются тайны Мадридского двора, — немного насмешливо заметил Рядченко.
— Нет, обычная рабочая дисциплина, — ответил начальник цеха.
— Хорошо, будем думать, — подытожил Шамрай. — Мои соображения и выводы подам дня через три-четыре. Допуски очень строгие — вот где закавыка…
— Да, очень, — подчеркнул начальник цеха.
— Ну хорошо, попробуем, не боги горшки обжигают, — улыбнулся Шамрай, и у начальника цеха появилось ощущение, будто дело уже сделано и тяжёлые сверкающие бруски драгоценной стали отправлены в прокатный цех. — Хорошо, — всё ещё улыбаясь своим мыслям и не желая объяснять значения этой улыбки, сказал Шамрай, — дай боже нашему теляти волка съесть.
— Ого, выходит, немало волков уже съел этот телёночек, неплохой у него аппетит, — проговорил, ни на кого не глядя, острый на язык Рядченко.
— И то правда, — охотно согласился начальник цеха. — Ну что ж, желаю успеха. До свидания.
— До свидания, — ответил Шамрай и почему-то долго смотрел, как шёл по тёмным каменным плитам цеха инженер, как открыл тяжёлые двери и исчез за ними.
— Ну что ж, есть удобный случай отличиться, — сияя белыми цыганскими зубами, сказал Рядченко.
— Да, есть случай отличиться, — повторил Шамрай и неожиданно спросил: — Послушай, а зачем она приходила?
— Кто?
— Девушка из парткома.
— Вы что, товарищ Шамрай, в своём уме или память на радостях у вас отшибло?
— Нет, я не о том спрашиваю. Зачем это товарищ Грунько вдруг захотел видеть мою персону?
— А это уж он вам сам скажет.
— Я же беспартийный!
— Как видите, партия привлекает к работе не только партийных, но и беспартийных большевиков, — улыбаясь одними глазами, проговорил Рядченко. — Пора бы уже это усвоить.
— Что правда, то правда… — отозвался Шамрай и крикнул: — Ну хорошо, ребята, поговорили, и хватит. Давайте командуйте парадом!
Началась обычная, хорошо знакомая загрузка печи, когда вся бригада сталеваров работает, как надёжно слаженный механизм или, скорее, как квартет музыкантов, где каждый инструмент уверенно ведёт свою партию, а фальшивая нота — невозможный, просто невероятный случай.
И всё-таки в напряжённом ритме работы, когда некогда отвлечься даже в мыслях, Шамрай нет-нет да и вспоминал то о космической стали, то о вызове в партком. Ну, сталь-то он наверняка сварит, хотя и здесь придётся нервов потрепать немало. Ими приходится расплачиваться за всё — и за радости, и за горе, и за счастье, и за тревоги, писателю — за написанный роман, сталевару — за сваренную сталь. Так уж сотворён мир, и изменить ничего невозможно да, наверное, и не нужно. Даром в жизни ничего не даётся, и это справедливо, потому что за радость воплощения своей мечты нужно заплатить тяжким, подчас нечеловеческим трудом, а неудача постигает тогда, когда не хватает душевных сил, чтобы заставить себя выполнить эту работу. Всё зависит от тебя, хозяином своей жизни можешь быть только ты сам.
«Снова меня тянет на философию, — уже иронически подумал Шамрай. — Что случилось сегодня?»
Космическая сталь и вызов в партком.
Собственно говоря, ничего особенного, но и за тем и за другим таятся неожиданности, разгадать которые невозможно. Значит, не будем о них и думать. Печь уже загружена. Последняя проверка — молниеносная, но придирчиво точная.
Вот уже медленно опустились тяжёлые сизо-чёрные графитовые трубы электродов. Потом глухой, приглушённый перламутрово-раскалёнными стенками печи удар вольтовой дуги, и уже горит, играя своей силой, и оплывает розовыми потоками растопленный чугун, и переплавляются на «пушистый» шлак ноздреватые камни флюсов.
В такие минуты Шамраю почему-то думалось не о своём цехе, а о всех рабочих их огромной страны. Где-то очень далеко они добывали из-под земли руду, на карьерах выкапывали известковые флюсы, плотинами перегородили Днепр и поставили турбины, на стрельчатых ажурных вышках натянули тяжёлые, богатые электроэнергией провода, и вот, как венец всех человеческих усилий, вспыхнула вольтова дуга и родилась сталь, а с нею и автомобили, блюминги, новые высотные дома или космическая ракета.
Почувствовать себя маленькой, но необходимой, а потому очень сильной частицей в этом всемирном товариществе рабочих приятно и радостно… Ну опустим электроды, ещё немного ниже, пусть ярче пылает дуга. Первооснова всех основ — сталь — закипает перед глазами…
А в партком, несмотря на все эти гордые мысли, всё-таки идти придётся. Есть что-то тревожное в этом вызове? Нет, пожалуй. Может, наоборот, нежданная радость? Куда там! Нечего надеяться на радость, если тебе уже под пятьдесят, а за плечами такая жизнь, что и во сне не приснится. Скорей всего, просто придётся выполнить какую-то общественную работу. Может, снова поручат возглавить бригаду дружинников, прогуляться по заводскому парку культуры, а может, какую-нибудь другую работу придумало начальство.
Гудок прогудел басовито, возвещая о конце смены.
В душевой мимоходом поймал себя на мысли, что умышленно, как мальчишка, тянет время. Смешно и несолидно. Чего волноваться? Он ни в чём не виноват перед людьми. С него спускали по семь шкур, это случалось, но каяться ему или оправдываться не в чём. Подожди волноваться. Поставь руки под струю горячего ветра от электрополотенца, и всё — готов к неожиданностям.
Именно в таком решительном, чуть ли не боевом настроении Шамрай переступил порог комнаты, где царствовала та самая деловитая и исполненная сознания важности своего места девушка в мини-юбочке.
— Одну минуту подождите, пожалуйста, — приветливо встретила она Шамрая. — Василий Иванович говорит по междугородному телефону. Только закончит, я сразу доложу.
Шамрай молча кивнул: понятно, у Грунько и без него хватает работы.
Один из трёх телефонов на столике перед девушкой тихо звякнул.
— Минуточку, — сказала она, скрываясь за дверями кабинета, и сразу появилась вновь.
Поделиться книгой: