Утоли мою месть, пуля

– Игорь Александрович и есть хирург, – загремела шпильками блондинка. – И это не простая больница, а частная клиника пластической хирургии. Хирургии! Вы же сами просили.

«Вашу маму…» Сопротивление бесполезно, сил осталось только на то, чтобы не оторвать от живота рюкзак и не потерять остатки сознания. Девицу носило по холлу, она непрестанно орала в мобильник, с ужасом смотрела на скорчившегося в кресле Илью и с бешенством – на персонал. Но две девушки-медсестры помочь ей ничем не могли, Илья отогнал их после первой же попытки оказать «больному» первую помощь. Зато Игорь Александрович, высокий, чуть сутулый мужик с залысинами над высоким лбом и глазами немного навыкате прибыл быстро. Подошел к Илье, решительно поднял ему голову за подбородок, пристально всмотрелся в покрытое засохшей кровью лицо.

– Травма свежая?

– Да, то есть нет, – подоспела блондинка. – Часа полтора.

– Голова болит? Кружится, тошнит? – допрашивал он Илью.

– Да, – пробормотал тот, – все и сразу.

«И еще пуля в животе», – об этом он решил пока умолчать.

– В процедурную, – скомандовал хирург и шепотом сказал застывшей в благоговении блондинке: – Эльвира Михайловна, только ради вас. Вы же понимаете, что это не мой профиль…

– Да, да, – отмерла та, – но тут такой случай. Муж вам заплатит.

Игорь Александрович дернул ртом, скинул плащ и бесцеремонно поволок Илью из кресла. Как дошли до процедурной – он помнил плохо, пришел в себя на столе, рюкзак и куртка на полу, футболка задрана под горло, оторопевший врач смотрит на дырку в животе.

– Огнестрельное ранение, – наконец выдал он, – слепое. Пуля еще внутри. А голова?

– И голова тоже болит, – проговорил Илья. – Вы не думайте, это не разборки, это несчастный случай. Ее муж меня подстрелил. Карабин новый показывал и выстрелил случайно.

Блондинка маячила далеко в дверях, не решаясь подойти ближе, и мотала головой, как лошадь, отбивающаяся от оводов. Да, да, так все и было, она не вылетела, наплевав на знак, на перекресток и не снесла ведро с гвоздями в кювет. Это все ее муж виноват, он скоро приедет и все уладит.

– Хорошо, – протянул Игорь Александрович. – Как скажете. Но с вашим супругом мне придется поговорить. Наркоз как переносите?

«Не знаю…» Илья хотел произнести это вслух, но снова подступила тошнота, он закашлялся, напряг пресс, и свет стал слишком ярким, лампа над лицом полыхнула в пять тысяч свечей и погасла, словно в нее бросили камень.

Потом стало холодно, от озноба только зубы не лязгали, зато лампу снова включили. И светила она серо-синим мутным светом, причем одновременно со всех сторон. А еще через пару минут стало понятно, что не лампа это, а сумерки вползли в окно и растеклись по палате, только неясно – утренние сумерки или вечерние. Зато окно хорошо видно, оно близко, можно до жалюзи дотронуться, если руку влево протянуть. Только делать это неохота, совсем неохота, лучше просто так лежать и смотреть на нечеткие контуры сине-белых полос на сизом фоне. И все бы ничего, если бы не холод, он пробирал до костей, Илье в полусне казалось, что от его дыхания поднимается пар. Он шевельнулся, зашарил руками вокруг себя, пытаясь найти одеяло или что подобное, чем можно накрыться, приподнялся над подушкой и почти пришел в себя от боли внизу живота. Но уже не рвущей, острой и нестерпимой, от которой невозможно не заорать, – от тупой, тягучей и очень короткой: стоило лечь обратно, как стало легче. И теплее – от напряжения он даже взмок, зато почти полностью пришел в себя. Осмотрелся, осторожно поворачивая еще гудящую голову, несильно тряхнул ею, чтобы избавиться от марлевой «занавески» над правым глазом, но неудачно. Край повязки закрывал и бровь, и часть века, так что разглядывать палату пришлось из-под «козырька». Комната небольшая, окно во всю стену, между ним и кроватью столик, а также что-то типа шкафчика медицинского назначения. Сверху – из-за «козырька» над глазом не видно – свисает трубка, тянется к правой руке и заканчивается утопленной в вену иголкой. Дальше стена со встроенным шкафом, уже из светлого дерева, дальше дверь, она приоткрыта, в щель между створкой и косяком проникает полоска света из коридора. Дальше еще одна дверь, в санузел, надо полагать. Дальше…

Дальше от созерцания палаты пришлось отвлечься, дверь в коридор распахнулась, и в палату вошли двое, остановились рядом с кроватью. Илья снова попытался сесть, но немедленно поплатился за резкое движение и тупой головной болью, и резанувшей по животу справа и вверх. Кто-то взял его за плечи и решительно уложил назад.

– Пока вам лучше не двигаться. Во-первых, еще не прошел наркоз, а во-вторых, швы могут разойтись. Плюс сотрясение мозга и перелом двух ребер требуют покоя. Я к вам попозже зайду… – Голос хирурга стал тише, перешел на шепот, Илья не смог разобрать ни одного слова. Зато отлично слышал и шорох подошв по полу, и негромкий острый стук, едва не вызвавший новый приступ тошноты. Повернул голову – точно, она здесь, его ночной кошмар в чистом виде. Длинная, тощая, на голове не волосы – кусок савана, и сама вся в белом – стоит, на шпильках качается, словно ее ветром мотает, губищами шлепает. И рядом еще кто-то, тоже в белом, только и ростом пониже, и потолще. И волос на голове поменьше, а седые кудрявые остатки тщательно разложены вокруг черепа, глаза узкие, пухлые губы поджаты. Смотрит, как кот на попавшую в мышеловку мышь, и говорит хоть и тихо, но хорошо знакомым голосом, что неудивительно – даже Илья при своем отвращении к зомбоящику, если по необходимости все же включал его, частенько нарывался на эту говорящую (преимущественно о политике и экономике) голову.

– Как вы себя чувствуете? Три часа назад вам сделали операцию, врач сказал, что все прошло благополучно и что на восстановление вам понадобится месяц. Я все оплачу, в том числе и ваше молчание, если вы обещаете мне придерживаться удачно придуманной вчера версии с огнестрелом. Огласка мне не нужна, Эльвире тоже, она и так переживает, всю ночь из-за вас не спала…

«Из-за меня, значит… Ты машину своей бабе купил, права купил, а ездить не купил…» Спорить и вообще ворочать языком не было сил, Илья осторожно кивал и мечтал только об одном – чтобы посетители поскорее убрались отсюда и оставили его в покое. Снова навалилась сонливость, голова стала тяжелой, заныла рана, и захотелось пить. «Идите уже отсюда!» Пришлось негромко застонать, и блондику-губошлепа сдуло за дверь, ее муж оказался нервами покрепче и свалил только после того, как Илья заплетающимся языком пообещал ему всю оставшуюся жизнь рассказывать каждому первому встречному, что его подстрелил «известный телеведущий». На том и расстались, «говорящая голова» подтвердила свою готовность оплатить все издержки по лечению пострадавшего и засим свинтила, но покой длился недолго. Через пару минут тишины в палату вернулся врач, зажег свет, Илья зажмурился и отвернулся. Врач уселся на стуле рядом с кроватью и скинул с пациента одеяло. Илья заставил себя приподняться, посмотрел на аккуратную белую повязку внизу живота, поежился от холода – здесь не жарко, а он лежит, как и положено больному, в одних трусах.

– Одежду вам найдем, – обнадежил его врач. – Господин, с женой которого вы вчера… столкнулись, перевел на счет клиники достаточно средств. Гардероб от Армани не обещаю, но выйдете вы отсюда в приличном виде.

– Вы очень любезны. – Илья не сводил с повязки глаз, потом тронул бинт над бровью и поморщился от боли. Вчера он даже не почувствовал ее, когда головой лобовое стекло прошибал, зато сегодня голова все сильнее напоминала о себе. Как и левое бедро, по которому расползался огромный черно-фиолетовый кровоподтек.

– Кость цела, – успокоил врач. – Рентген мы вам сделали, томографию попозже, а сейчас лежите, отдыхайте. Поесть вам принесут.

Илья набросил на себя одеяло и смотрел на врача. Выглядел тот неважно – бледный, глаза красные, губы вроде как даже с отливом в синеву. С чего бы это? А тот поерзал на стуле, запустил руку в карман халата, извлек оттуда что-то мелкое и положил поверх одеяла Илье на грудь.

– Что это? – Он смотрел на крохотный бесформенный комочек металла и сообразил уже до того, как прозвучал ответ:

– Пуля. Остановилась в нескольких сантиметрах от печени. Еще немного – и вы бы до нас не доехали. Мои поздравления.

– Спасибо. – Илья взял сплющенный кусочек свинца, сжал его кончиками пальцев, поднес к глазам. В этот раз смерть остановилась на полдороге, и что ее остановило – то ли сам дернулся вчера, в подвале, почуяв неладное, то ли у стрелявшего рука дрогнула. Второе – вряд ли, не таких правил люди, не так воспитаны и не там. «Голову твою. На блюде со льдом…» Средневековьем попахивает. У Меркушева действительно с башкой проблемы. «Интересно, шизофрения – это наследственное заболевание? Могли оба брата Меркушевы страдать от этой дряни или «повезло» только младшему, Вадиму? Спросить, что ли?» Илья глянул на врача. Тот нахохлился на стуле и походил на сову – такой же тревожный, взъерошенный, смотрит серьезно и настороженно, словно ждет чего-то. «Нет, вряд ли он в психах разбирается, хирург в головах не шарит, если только не сотряс или не ринопластика». Илья положил пулю на тумбочку, посмотрел на врача. А тот только и ждал этого момента, выпрямился, наклонился к Илье и проговорил вполголоса:

– Еще один момент. Дня через два вы сможете выйти из палаты, более того, вам придется это сделать, чтобы спайки не образовались. Так вот, здесь, кроме вас, есть еще пациенты, с кем-то из них вы будете общаться. Это нормально, естественно, обычно больные любят рассказывать друг другу о своих болезнях. Правда, для нашей клиники это не совсем верно, но дела это не меняет. Так вот, если вас кто-то спросит, поинтересуется, по какому поводу вы тут оказались, то прошу, – Илье показалось, что добрый Игорь Александрович сейчас заплачет, – отвечайте, что вам делали абдоминопластику живота. Вам же все равно, что отвечать, правильно? Повязка на животе ни у кого не вызовет подозрений, операция это рядовая, почти что косметическая, многие по три-четыре раза делали. А повязка на лице – старый шрам убирали. Хорошо? – Врач с надеждой смотрел на Илью.

– Абдоминопластика, – повторил тот. – Мне все равно, как скажете. А что это? Ну, чтобы в курсе быть. От чего ее делают? Грудь – понимаю, нос – тоже, а живот?

– Показаниями к абдоминопластике являются избытки кожи и подкожной клетчатки передней брюшной стенки, которые не могут быть удалены другими способами и методами. Например, диетой, физическими упражнениями, липосакцией… – принялся перечислять врач, но Илья остановил его:

– Спасибо, я все понял. Можно, я посплю?

И отрубился, едва за врачом закрылась дверь палаты.

В общий коридор он вышел через двое суток, натянул на себя что-то вроде просторной пижамы и, прижимая ладонь к правому, занывшему от резких движений боку, двинулся на прогулку. Двери, двери, все плотно закрыты, за ними тишина, лишь кое-где слышится музыка или раздаются приглушенные голоса. «Общаться… – Илья брел к концу коридора навстречу встревоженной женщине в белом. – С кем тут общаться, вымерли все. Кому я нужен…» Он улыбнулся медсестре, отмахнулся от помощи и вышел в холл. Посидел в кресле, передохнул и поплелся к входной двери, уселся на скамейку у входа, подставил солнцу лицо. Тепло как, а ведь еще только середина мая, но травка вовсю зеленеет, птички поют, цветы благоухают. Словно и не в Москве, а в сотне километров от мегаполиса оказался, на богатой старой даче. Причем совершенно пустой, ни одной живой души на горизонте. Хотя нет – показался кто-то в белом и пропал за кустами, наверное, из персонала кто-то. Тоже, что ли, пойти пройтись, палата уже осточертела до невозможности. Как и мысли – они грызли не хуже боли в простреленных мышцах, Илья уже несколько раз всерьез собрался вызвать медсестру и попросить у нее снотворное, но пока обходился. Он поднялся на ноги и, прихрамывая на правую ногу и прижимая ладонью повязку на животе, поковылял по чисто выметенной дорожке в сторону яркой клумбы и скамейки за ней. Так и полз минут сорок с лавки на лавку; посидит, дух переведет и дальше к цели – резной крыше деревянной беседки рядом с небольшим прудиком. И рыбы в нем, похоже, навалом, даже отсюда плеск воды слышится, словно карпы или сазаны хвостами бьют и резвятся, потому как брачный сезон в разгаре. Странно, что лягушек не слышно, весна без их концерта не весна…

Илья поднялся с промежуточной скамейки и поплелся дальше, обогнул инсталляцию из поросших декоративным мхом и лишайником камней, вышел на финишную прямую. Вон она цель, прямо по курсу – романтическое хлипкое резное строение. Дойти, посидеть минут пятнадцать, и можно ползти обратно – голова снова начинает гудеть, и шов побаливает, программу на сегодня он выполнил, надо отлеживаться. Вода в пруду плеснула особенно громко, Илье показалось, что он слышит чей-то вскрик. Присмотрелся, вытянул шею – точно, это не карпы в экстазе бьются, это млекопитающее отряда приматов заплыв устроило. Вернее, не заплыв, а паническое барахтанье, лупит руками по воде и орет так, что даже комары разлетелись. «А они тут точно психов не держат? А то был я недавно в одном санатории…» Илья направился к выложенному камнем бортику, перегнулся через него. Точно, примат, по виду самка, лет… не понять сколько – мокрая, вся водорослями облеплена, лицо закрывают мокрые черные пряди волос. И уже не орет, а пузыри пускает, силенок не осталось, что неудивительно, откуда в этой тощей тушке силам взяться. Руки-ноги как у кузнечика, зато показавшаяся над водой облепленная мокрой одеждой верхняя часть тела достойна самого пристального внимания. Но показалась ненадолго, быстро ушла в мутную зеленую воду, причем вместе с макушкой хозяйки.

«Такую женщину надо смотреть целиком!» Илья сел на бортик, схватил девицу за волосы и дернул вверх. Та взмыла, как поплавок, разинула рот, но не заорала, отплевалась для начала и только потом выдала что-то дрожащим от стресса визгом.

– Сюда греби! – Илья не отпускал ее до тех пор, пока тощие лапки с длинными розовыми ногтями не вцепились в бордюрный камень, а сама она, как русалка, не выползла на берег.

Илья бесцеремонно оглядывал спасенное существо – лет ей под тридцать, лицо тонкое, брови вразлет, нос заклеен мокрой сбившейся повязкой, под глазами сине-желтые пятна, губы, слава богу, без силикона или прочих наполнителей. Подождал, пока девица придет в себя, поднялся на ноги, опираясь рукой на бортик, и спросил:

– Поплавать захотелось? Вроде не жарко, да и бассейн фиговый. Захлебнулась бы на фиг, а потом бы тебя рыбы сожрали. Есть тут рыбы?

– Есть, – кивнула спасенная. – Большие, много. Я их покормить хотела, но голова закружилась, и я упала. А плавать не умею.

И тоже встала – коленки дрожат, с одежды ручьем течет. Она пыталась поправить мокрую повязку на лице, но вместо этого оторвала ее, показался красный, жутковато распухший, как после прямого попадания кулака, нос.

– Рыб, что ли, никогда не видела? Тоже мне, нашла аквариум. – Илья посмотрел на небо. Кажется, дождь собирается, и ветерок поднялся, надо в палату возвращаться. Оглядел еще раз девицу с ног до головы, развернулся и поплелся обратно. Тут над головой грохнуло так, что девица за спиной взвизгнула, раздались торопливые шлепки мокрой обуви по плиткам, небо впереди расколола ослепительно синяя ломаная черта, взвыли сигнализации припаркованных у входа в клинику машин. «Не успею!» Илья, как мог, торопился следом за девицей и действительно не успел. В небе в этот момент открыли кран, хлынуло так, что до беседки он словно вплавь добирался. Вполз, рухнул на лавку и с минуту дышал, как старый пес, пытаясь восстановить дыхание.

Девица взгромоздилась на лавку и сидела, обняв колени. Илья бы попросил ее выпрямиться и сесть по-человечески, но сил не было даже языком шевельнуть. Зря он сегодня так далеко забрался, как бы швы не разошлись – не дойдет ведь, а эта… Только визжать может, толку от нее – ноль целых…

– Спасибо, – произнесла девушка. – Вы очень вовремя пришли. Еще немного…

– Там глубины по колено, – перебил ее Илья. – Как в ванне. Но это не помешало тебе устроить истерику. Жаль рыб, могли бы неплохо пообедать.

Он злился на эту мокрую дуру с распухшим носом, но почему – сам не мог понять. Просто бесила она его – и все тут, причем чувствовала, в глаза не смотрела и даже отодвинулась на край скамейки. С минуту сидели молча, впрочем, перекрикивать шум ливня и грохот над головой было бы делом бессмысленным. Ливень разошелся вовсю, на дорожке вмиг образовались лужи, на них вскипали и пропадали огромные пузыри, молнии били в землю совсем рядом, по траве змеились синие полосы – беседка и пруд с притихшими рыбами оказались в эпицентре грозы.

– А что у вас? – крикнула девица. Сидеть вот так в тишине и созерцать разгул стихии ей было невмоготу. Жаль, лучше бы она помолчала, и есть только один способ ее заткнуть.

– Абдоминопластика, – буркнул Илья. – Живот отрезали. Половину. И шрам был, вот здесь. – Он показал на бровь.

– Я знаю! – обрадовалась девица знакомому слову, зябко повела плечами и снова съежилась. Илья мельком глянул на нее, но та снова сидела, как канарейка на жердочке – нахохленная, испуганная, глаза блестят, нос покраснел еще больше. Только бы в обморок не грянулась, что он тогда с ней делать будет? «Обратно в пруд кину. И скажу, что так и было…»

Илья смотрел на закрывшую обзор стену ливня. Это ненадолго, это скоро пройдет. И есть хочется, а это хорошо, это очень хорошо, отличный признак, значит, поживем еще, побегаем… А девица трещит что-то без умолку, как та самая голодная канарейка. Ну, пусть трещит, как фон, как шум дождя за тонкой дранкой стен беседки, от него не убудет…

– Это хорошая больница, здесь многие и лицо делают, и грудь, и ноги – кому что. Я тут третий раз лежу, в Швейцарии была, в Германии, но тут лучше. И врачи, и медсестры. И дешевле намного, поэтому даже самые богатые люди… Ну, вы меня понимаете…

Илья кивнул, отвлекся от своих мыслей. В Швейцарии, она сказала. «Рука у нее плохо действует. Сухожилие вряд ли кто из наших оперировать возьмется. Если только в Москве специалиста искать или за границей, но это дорого…» – так тогда Саня сказал, только не уточнил, сколько это – дорого.

– Да? – заинтересованно произнес Илья. – А вот скажите мне…

– Женя, – встрепенулась девушка, – я Женя. Что вас интересует?..

Илья переждал раскат грома, подсел поближе к мокрой девице и попытался придать себе самый дружелюбный вид.

– Если у человека сухожилие повреждено и рука не двигается – операцию где лучше делать? Здесь или в Швейцарии? Как вы думаете?

Жене понадобилось секунд пять, чтобы уверенно ответить на вопрос:

– В Швейцарии, конечно! – Она даже скривила губы, словно поражалась глупости своего спасителя, и шмыгнула чудовищным носом. На кой ей это надо – себя уродовать, уж явно не Буратиной родилась, чего ее под нож хирурга понесло. Ринопластика – это ж не губы или сиськи накачать, тут кость дробят под общим наркозом, и отходняк потом такой, что жить не хочется. «Может, она все же утопиться пыталась?» Вместо этого Илья улыбнулся и спросил:

– А вы же сами сказали, что здесь лучше?..

– Дешевле! – отрезала девица и села наконец нормально, опустила ноги в промокших балетках на пол и выпрямилась. Только головой старалась не двигать, осторожно разбирала растопыренными пальцами длинные спутанные волосы. Илья оценил прикрытые мокрой футболкой округлости и отвел взгляд. – Швейцария, конечно, – продолжала наставлять его девица, – я вам точно говорю! Зря, что ли, Ритку Меркушеву туда увезли? А ведь ее сначала здесь лечили, ну, после того, как ее муж из окна выкинул.

«Чего?» Илья повернулся так быстро, что даже успел перехватить изумленный взгляд девицы до того, как его оглушила боль. Схватился обеими руками за край лавки, посидел так с минуту, приходя в себя. Только не отключиться, только не потерять сознание и вытрясти из этой овцы все, что ей известно. Снова в пруд кинуть, если потребуется, но вытрясти.

– Кого увезли? – как мог спокойнее спросил он. – Меркушеву? А кто это, я не слышал. Я две недели назад из Тюмени приехал и сразу сюда, – пояснил он свою неосведомленность в делах московского бомонда. Но Жене было на это наплевать, она расправила плечи и поправляла прическу обеими руками, зрелище было завораживающим, что уж скрывать.

– Ну, жена того, который газом торгует или нефтью, я толком не помню. Она еще мисс чего-то там была, с Черным морем связано, я точно не помню, красивая, как цыганка. В общем, после Ритки у него разные были, а теперь постоянная образовалась, балерина, Ниной звать. Истеричка, задницы нет, сисек тоже, как у всех балетных. Зато ноги…

– Погоди, погоди. Давай сначала про Ритку, – попросил Илья, проклиная и гром, и шум усилившегося ливня, и сам май месяц, так не вовремя разразившийся первой весенней грозой. Зато нашелся повод придвинуться поближе и совместить приятное с полезным – созерцание безупречных форм и усвоение новой информации. Впрочем, ее оказалось немного – пять лет назад жену Меркушева Риту нашли под окнами ее квартиры в дорогом, хорошо охраняемом доме в центре Москвы. Дело было зимой, она, голая, пролежала на снегу несколько часов, прежде чем ее обнаружил дворник. Ментов, понятное дело, не приглашали, женщину увезла «Скорая».

– Муж ей позвоночник сломал, челюсть и несколько ребер, а потом с третьего этажа выкинул, – перечисляла Женя. – Ритку сначала сюда привезли, потом поняли, что дело – дрянь, и в Швейцарию на частном самолете муженька переправили. И там ее на ноги поставили, это уж точно! – с таким видом, словно сама видела восставшую из мертвых жену Меркушева, говорила Женя. Илья снова смотрел на бегущие по воде пруда круги от сильных дождевых струй. По Валерке, оказывается, весь Уголовный кодекс плачет, целиком и полностью, от первой до последней статьи. Наверное, только в части незаконного аборта он на поблажку рассчитывать может, но и только. Что с ним было – приступ, как тогда на даче? Или надрался до зеленых чертей? Или застукал жену с любовником? Не, не таких правил товарищ, ну дал бы ей разок по физиономии и развелся бы по-тихому, а тут – позвоночник, челюсть… Что она могла ему сказать, сделать – или, наоборот, послала куда подальше? И что за Рита, кто такая, откуда? О жене Меркушева, насколько он помнил, Матрица ничего не знала, упорно считала извращенца холостым и бездетным мерзавцем. И не осталась ли Рита в Швейцарии, у богатеев так принято – развелись и разбежались подальше друг от друга по странам и континентам.

– А ты не знаешь, Меркушева Рита – она сейчас в Москве живет? Или за границей?

Повеселевшая и подсохшая Женя осторожно помотала головой. Не знает, это плохо, но есть способ выяснить все, и сегодня же. Только бы дождь поскорее закончился.

Сонливость и усталость как рукой сняло, Илья поднялся с лавки, прошелся по беседке туда-обратно, уже прикидывая на ходу, что будет делать дальше. Надо найти Риту Меркушеву, если она в России, посмотреть на нее, поговорить, узнать все леденящие кровь подробности ее замужества. Если она захочет об этом говорить, конечно. Ничего – убедит, упросит, силой заставит…

– Никто не знает, – вздохнула Женя. – Уехала и пропала, ни слуху ни духу. А Нинка на Гоголевском живет, в собственном особняке за трехметровым забором. Это Меркушев настоял, он к ней частенько заглядывает и боится, как бы ему снайпер самое дорогое не отстрелил.

И засмеялась. Илья тоже сделал вид, что ему весело, улыбнулся через силу. Нинка – это хорошо, Нинку оставим на потом, сначала Рита, вот его новая точка отсчета, новый старт, еще одна попытка. Только бы рана поскорее затянулась, и документы новые нужны – жизнь выводила его на новый уровень, там все будет другое, в том числе и имя.

Ливень стих, сквозь прорехи в разорванных тучах выглянуло солнце. Женя первой вышла из беседки, обернулась. Илья спохватился, подошел к девушке, и она взяла его под руку.

– Только не бегом, – предупредил он.

За какие-то четверть часа они дружненько доковыляли до главного входа в клинику, сделав по пути всего две остановки. Причем по вине девушки – ей стало плохо, закружилась голова, и Илье пришлось тащить ее едва ли не на себе. Но в холле их встретили, усадили в кресла, побежали за врачом. Илья чувствовал себя почти счастливым, хоть пару ночей можно теперь проспать спокойно, без грызущих мыслей, без мерзкого поганенького чувства собственного бессилия. Если все пройдет, как он предполагает, то Ольгу прооперируют в Швейцарии, и уже в этом году. У него все получится, Рита Меркушева – его главный шанс, ради платы за него стоило получить пулю в живот.

– Евгения! – позвал он, и девушка повернула голову. – Ты очень красивая. Я завидую твоему мужу. Или другу. Или обоим сразу. – Илья подмигнул ей. Жизнь определенно налаживалась, даже дырка в животе почти не напоминала о себе, как и голова, как и кровоподтек в пол-лица, растекшийся от переносицы к вискам, словно ринопластику вчера делал.

– Спасибо. – Она трогательно опустила ресницы. – Я заметила, что нравлюсь тебе. Но я не Евгения, а Евгений, я пока только частично женщина. Основная операция впереди и не здесь. Удачи тебе.

И ушла в сопровождении двух медсестер, они так метались перед «больной», что, казалось, еще немного – и понесут ее на руках. «Твою ж маму… Зоопарк, а не больница!» Илья отмахнулся от помощи, сам поднялся на ноги и двинул в свою палату. Игорь Александрович явился через несколько минут, напряженный и сосредоточенный, осмотрел пропитавшуюся кровью повязку на животе Ильи и пригрозил неуверенно:

– Сейчас вам сделают перевязку, а потом я вас к кровати привяжу. Вам что сказали – полчаса, не больше. А вы…

– Ладно, я понял, – оборвал его Илья. – Как скажешь, полчаса так полчаса. И вот еще что…

Врач пристально посмотрел на него, словно пытался угадать, чего еще можно ждать от прыткого пациента. По лицу Игоря Александровича легко читалось: «чего угодно», и хирург не ошибся.

– Меркушеву Риту к вам привозили? После того как ее муж из окна выкинул? К вам, к вам, не надо отпираться. – Илья не давал врачу открыть рот, выкладывал ему все, что узнал от неведомой зверушки по имени Женя.

Хирург недолго сидел с окаменевшим лицом, сдался и кивнул еле заметно.

– Мне нужно знать, где она сейчас. Ее адрес, – негромко попросил Илья. – Никто не узнает. Это очень важно. Для Риты в первую очередь.

– Вы толкаете меня на должностное преступление, – скучным голосом заговорил Игорь Александрович. – Личные данные наших пациентов не подлежат разглашению. Вы знаете наш контингент? Это не люди с улицы, это…

– Мутанты, – закончил за него Илья. – И вы сами это прекрасно знаете. Существа с одной извилиной, переходящей сразу в прямую кишку. А вы облагораживаете внешность этих простейших и берете за это нехилые деньги. В ваших профессиональных качествах я не сомневаюсь, упаси меня бог. Но вы уже совершили одно преступление – не донесли на меня в полицию, не сообщили о человеке с огнестрелом, хоть по должностной инструкции были обязаны это сделать. А все потому, что вам хорошо заплатили. Почему бы не совершить еще одно и тоже за деньги? Просто добавьте в счет господину с телевидения еще одну строку, обзовите ее как хотите. Но адрес Меркушевой Риты мне нужен сегодня же.

Крыть хирургу было нечем, он просто вышел из палаты, неслышно прикрыл за собой дверь. А вернулся уже вечером, после перевязки, после обеда и долгого сна, от которого Илья очнулся, едва услышал тихие шаги за дверью. Игорь Александрович вошел белой тенью в вечерний полумрак, включил свет и показал Илье распечатку.

– Дивноморск, Краснодарский край, – проговорил врач, усаживаясь на стул.

– Почему Краснодарский край, а не Швейцария? – не понял Илья. Врач протер ладонью залысины, пригладил остатки волос и ухватил себя кончиками пальцев за переносицу, отчего голос стал гнусавым.

– Молодой человек, вы просили меня узнать, куда выписали Меркушеву Маргариту, я вам ответил. Я не сам придумал, у меня на руках документы. Среднегорный переулок, дом четыре, квартира пятьдесят семь. Возможно, в Берне или Лозанне есть одноименная улица с упомянутым мной номером дома и квартирой, но мне об этом ничего не известно. Ее увезли в Дивноморск, оттуда она могла уехать куда угодно, в том числе и в вашу Швейцарию.

– Со сломанным позвоночником?

Врач молча положил листок на тумбочку, поднялся и вышел из палаты. Илья взял распечатку в руки, включил светильник над кроватью. «Меркушева Маргарита Александровна, двадцать семь лет. Оскольчатый перелом грудинного и поясничного отделов позвоночника, боли усиливаются при глубоком дыхании и кашле… Закрытый двухсторонний перелом нижней челюсти в области мыщелкового отростка слева и сорок второго – сорок третьего зубов справа со смещением отломков… Перелом ребер с повреждением органов грудной клетки…» Листок пришлось отложить. Сон пропал, Илья встал с кровати, поднял жалюзи и оперся ладонями о подоконник. В темноте красиво мерцали белыми и желтыми огнями фонарики в больничном саду, кружились вокруг них бабочки и мотыльки. Одна – большая светло-коричневая – ударилась в стекло, распласталась на нем, повисла, как приколотая на булавку. Илья стукнул по стеклу ногтем, и бабочка испуганно сорвалась, умчалась в темноту.

С третьего этажа. Зимой. Несколько часов на снегу. Переломы, после которых выживет разве что кошка. Впрочем, им природа подарила возможность превращаться в полете в белку-летягу, так что о переломах и речи быть не может. Кошке, но не человеку. Это не интрижка и не банальная семейная ссора, здесь что-то другое, за что убивают голыми руками, что и попытался сделать Меркушев. Странно, что Рита осталась жива, ей повезло, или?.. Только она сама может рассказать ему, что произошло тогда зимним вечером, только она или Валерка. А Дивноморск сейчас ближе и офиса «Трансгаза», и многочисленных меркушевских поместий и квартир, разбросанных по всем континентам, кроме разве что Антарктиды. Хотя черт его знает, поговаривали же, что Гитлер не сдох в своем берлинском бункере в мае сорок пятого, а в подледном городе недалеко от Южного полюса обосновался… Чем подонок Меркушев хуже его?

– Спать! – Илья опустил жалюзи и улегся на кровать, положил ладонь на повязку, легонько надавил, и рана отозвалась тупой ноющей болью. Нет, еще долго, очень долго, пока он может ждать, только ждать и делать все, что скажет ему врач. А он, по всему видно, свое дело крепко знает.

Знал, и не просто неплохо, а отлично, на крепкую советскую «пятерку», да и цель у них двоих была сейчас одна – поскорее освободить койко-место. И в один из теплых дождливых дней начала июня Илья был полностью свободен и абсолютно здоров. За ворота клиники, как и обещал врач, его выпустили в более чем приличном виде, «голова» с телевидения на прощание подкинула немного наличных – через медперсонал, разумеется, не осчастливив личным визитом, зато на словах напомнив о договоренности хранить вечный обет молчания. И теперь Илья мог идти куда угодно, на все четыре стороны – на вокзал, в метро, в ночлежку для бомжей или самую дешевую гостиницу для нелегалов. Илья раздумывал недолго, решился и послал куда подальше мысль наведаться к «сейфу», весьма соблазнительную и притягательную мысль, надо отметить. Для СБ Меркушева он пока в рядах безвестно отсутствующих, и время вскрыть свое инкогнито не настало. А у «сейфа» его могут ждать, хоть и времени прошло уже немало, и нычку давно ушлые охранники могли найти и выпотрошить подчистую. Или не эсбэшники, а местные, особо любопытные… Поэтому двинул на вокзал, прямиком к расписанию поездов, отбывающих из Москвы в сторону Черного моря. Ближайший уходил через два с половиной часа, что Илью вполне устраивало. Огорчала только заломленная проводницей сумма за проезд в служебном купе, и то лишь до Новороссийска. До небольшого городка на побережье предстояло добираться самостоятельно.

Деваться некуда – он заплатил, сколько потребовалось, и на сорок с небольшим часов стал хозяином двухместного, узкого, как футляр для очков, купе. Зато его никто не дергал, никто не лез с разговорами и предложением выпить, вагон под завязку оказался набит стремящимися к морю мамашками с разновозрастными горластыми детьми и парочками, рвавшимися на Черноморское побережье в поисках романтики. От этой оравы Илью надежно скрывала дверь купе, поезд тронулся вовремя, Москва осталась позади.

Больше суток под ногами дрожал пол, тряслись потолок и стены, грохотали колеса, звенела чайная ложка в стакане, упрятанном в тяжелый подстаканник. Гудели встречные поезда, через открытое окно лицо обдувало теплым ветром, а пейзаж постепенно менялся – исчезли хмурые елки и ностальгические березки, поля стали шире, лес понемногу вовсе исчез, на его место пришли холмы. Солнце уже не просто грело, а ощутимо покусывало кожу, воздух стал плотнее и жарче, а небо выше. Новороссийск встретил вовсе уж нестерпимой влажной жарой и воплями зазывал, предлагающих стосковавшимся по морским волнам бледнолицым обитателям средней полосы «дешевые квартиры на самом берегу моря». Илья протиснулся через толпу, нашел стоянку такси и уже через десять минут, отдав водителю последние деньги, ехал по кое-как залатанной дороге, уводившей все вверх и вверх, в горы. К дому номер четыре по Среднегорной улице подкатили через час с небольшим, Илья вышел из машины и остановился под старым высоченным каштаном, накрывавшим своими листьями добрую половину двора. Тихо, очень чисто и безлюдно, что вполне соответствует распорядку жизни в приморском курортном городке. Хозяева квартир на лето разъехались кто куда, предоставив жилье курортникам, а пляжники греют пузо на берегу или бороздят морские просторы, веселье начнется вечером, благо и домашнего вина в избытке, и погода к прогулкам на свежем воздухе располагает…

Илья направился к первому подъезду, поднялся на пятый этаж, остановился перед дверью с цифрой «пятьдесят семь», протянул руку к кнопке звонка. Нажал, подержал так немного, отпустил, прислушался к звукам за обитой дешевым, основательно ободранным дерматином дверью. Вроде подошел кто-то с той стороны и смотрит в глазок. Но ничего не видит, кроме фрагмента зеленой футболки – Илья стоял к двери вплотную. Снова надавил кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока с той стороны не загремел сначала ключ, а потом цепочка.

– Мы квартиру не сдаем, – предупредили из-за двери. В щель между створкой и косяком Илья видел в полутемной прихожей невысокого рыхлого мужика в майке-«алкоголичке» и пестрых шортах. Вид у мужика встревоженный, лицо вытянутое, лысина мокрая, смотрит недоверчиво и вот-вот захлопнет дверь. Илья просунул носок туфли между створкой и рамой, проговорил спокойно:

– Мне квартира не нужна. Мне надо увидеть Риту. Меркушеву Риту. Она дома?

– Нет! – мгновенно отреагировал мужик и попытался захлопнуть дверь.

Илья аккуратно потянул на себя дверь за ручку, цепочка натянулась, мужик в коридоре побагровел и, кажется, вот-вот заорет во все горло.

– Нет ее, говорю я вам!